25. Ошибка

7 ноября, четверг

Тему про влияние иностранных заимствований на современный русский язык я понимаю и без пространных объяснений Валерьянки, поэтому снова рисую на уголке тетрадной обложки. На этот раз вырисовывается кот, подозрительно похожий на некоего кота, который утром перевернул тарелку с омлетом, оставив меня без завтрака. В этом существенное различие людей и котов: первые брезгуют есть с пола, а вторые без зазрения совести утаскивают кусок омлета под стол.

— Похож, — шёпотом комментирует Лис, лениво наблюдающий за моими художествами. — Ты хорошо рисуешь.

Улыбаюсь, потому что комплимент приятен. А ещё потому, что комплимент приятен именно от него. Вчерашний поцелуй не прошёл бесследно. Да, между нами нет отношений, но есть какое-то тепло, есть мимолётные, якобы случайные прикосновения, есть мурашки и туманные образы, которые половину сегодняшней ночи не давали уснуть. Поэтому вместо того, чтобы препираться, ехидничать и спорить, я улыбаюсь и шепчу в ответ:

— Спасибо. — Такое поведение мне совершенно несвойственно, и чтобы воскресить прежнюю Нису, торопливо добавляю: — Время подготовки к проекту мы вчера пропустили по твоей вине, значит, сегодня — рейд.

Обвинение несправедливое, и вина совсем не его, поэтому простора для манёвра у Князева достаточно. Но Лис, вместо того чтобы хоть немного поторговаться для вида, сдаётся без боя:

— Как скажешь, Ниса-киса. Я как раз успею освободиться до четырёх.

Это так по-дурацки, наверное, но слишком приятно, чтобы желать это прекратить. Ощущения непривычные, как будто маленький огонёк, размером не больше пламени зажигалки, греет в груди. И сердце бьётся быстрее в тихом восторге. Мир впервые кажется настолько прекрасным и полным восхитительных деталей, казавшихся раньше незначительными. Аромат лета в разгар осеннего холода. Зелёные глаза с жёлтыми крапинками на радужках. Ямочки от улыбки. Медные ресницы — девушкам, чтобы добиться такой длины и изгиба, приходится прибегать к косметике.

— Романова, Князев, я вам не мешаю? — не выдерживает Валерьянка, всё-таки первая парта перед самым её носом.

Успеваю насторожиться и экстренно попытаться вспомнить, о чём она только что говорила, но Князев, как обычно, спасает ситуацию:

— Нисколько, Валерия Дмитриевна. — От его улыбки не то что учительница, а ледники Антарктиды растаяли бы. — Мы как раз обсуждали важность баланса между использованием новых слов и сохранением традиционной лексики.

— Ну-ну. — Валерьянка недоверчиво усмехается, но желание делать нам замечания у неё отпадает.

Мы не расстаёмся почти ни на минуту, словно приклеенные. На переменах вместе смеёмся над видео с забавными котами из интернета, вместе пьём чай в столовой, вместе обсуждаем тактику рейда в Цитадели Ледяной Короны.

— Подожди меня минутку, — просит Лис, останавливаясь у учительской, хотя я бы, наверное, и без просьбы подождала.

Он отсутствует минут пять, а вернувшись, хмурится, убирая в рюкзак небольшой конверт.

— Всё нормально, — отвечает спутник на мой вопрос о том, всё ли в порядке, и мы продолжаем прерванный разговор.

Любопытство какое-то время не даёт мне покоя, заставляя мысленно строить предположения о том, что может быть в конверте, который Князев забрал из учительской. Ответы к каким-нибудь тестам? Или сами тесты? Информация о предметном конкурсе или олимпиаде? Спросить напрямую не решаюсь. Лис сам рассказал бы, если бы захотел. Я уже привыкла, что у него, как у лидера класса, масса разных дел. А сегодня ещё и снова какие-то мероприятия Молодой гвардии, ради которых Лису придётся уйти с последней химии.

На то, что ашки сегодня подозрительно возбуждённые, я обращаю внимание только в конце последнего урока. Пока Трофим излагает порядок и значение какой-то битвы времён Первой мировой, по классу шелестит взбудораженный шёпот. Вибрируют телефоны (меня до сих пор нет ни в одном классном чате). Порхают записки. Везде кроме первой парты, вызывая стойкое дежавю с днём моего появления в этом классе. Только в этот раз рядом со мной Лис. И в этот раз заговор зреет и против него тоже.

Он ведь должен был это предугадать. Должен был понять, что поддержка опальной королевы вэшек до добра не доведёт и, в конце концов, выльется в очередную проблему. Но мы оба слишком увлеклись. Сейчас Князев спокойно записывает слова историка в тетрадь своим аккуратным угловатым почерком. Его локоть касается моего, ведь мы сидим гораздо ближе друг к другу, чем обычно, не испытывая при этом дискомфорта. Более того, я уверена, что дискомфорт возникнет лишь тогда, когда я отодвинусь и перестану чувствовать тепло его тела, греющее сквозь белый джемпер и мой тонкий чёрный лонгслив. Оно немного успокаивает тревогу, но беспокойство всё равно разрастается внутри, воздушным шаром, который с каждым вдохом надувает невидимый насос.

— Мне пора, — произносит Князев, когда со звонком Трофим объявляет, что урок окончен. — Увидимся в Дискорде в четыре, Ниса-паланиса.

Он ловко сгребает учебник, тетрадь и ручку с парты в подставленный к ней рюкзак.

В этот момент шар из тревоги внезапно разрастается настолько, что, кажется, сейчас лопнет с оглушительным грохотом.

— Подожди. — Одновременно с Лисом подхватываю собранную сумку и вскакиваю из-за парты так быстро, словно сиденье внезапно стало раскалённым. — У меня тетрадь по химии в шкафчике, дойду с тобой до раздевалки.

Просто удостоверюсь, что Князев спокойно покинет школу, каким бы глупым это ни казалось. Пусть окажется, что ашки просто сплетничали о нашей дружбе и рисовали дурацкие шаржи, которые я завтра найду в сумке. Пусть они не замышляли ничего против него. Пусть лучше ополчатся на меня, если им в принципе нужно на кого-то ополчиться.

Но сосед по парте, очевидно, чутьём надвигающихся проблем не обладает. У него не покалывает кожу на затылке и вообще нигде ничего не беспокоит. Ладонь Лиса случайно касается моей, пока мы шагаем к раздевалке, и он рассказывает мне то, о чём не рассказал Трофим на уроке:

— … В католическое рождество, в тысяча девятьсот четырнадцатом, на западном фронте состоялось негласное перемирие. Обе воюющие стороны, стоя у города Ипр, пели рождественский гимн «Тихая ночь», хоронили погибших, обменивались продуктами, фотографиями и открытками.

Беспричинное беспокойство немного ослабляет тиски, и я интересуюсь:

— А потом что? Так и воевали, как ни в чём не бывало? Против тех, кто дарил им сувениры?

— Ага. — Князев кивает и пожимает плечами. — Впоследствии у этого же города немецкие войска применили химическое оружие против союзнических англо-французских. У войны нет правил. В ней побеждают как раз те, кто никаких правил не соблюдает.

— Ты подозрительно много знаешь о войнах для пацифиста, — хмыкаю я, пока он достаёт из кармана магнитный ключ и прикладывает к замку раздевалки.

— Вот как раз потому, что слишком много знаю, я и предпочитаю самый хрупкий мир любой войне, — серьёзно отвечает он.

В просторную, уставленную металлическими шкафчиками комнату, я вхожу следом за ним и, пока Князев достаёт куртку, делаю вид, что ищу тетрадь по химии. Не признаваться же, что я беспокоюсь за того, за кого теоретически не следует. Захлопнув дверцу, вижу, что Лис стоит рядом и наблюдает за мной. Наверное, хочет поймать на лжи. В голове уже вертятся несколько правдоподобных отговорок на тему того, почему моей тетради в шкафчике не оказалось. Но Князев делает шаг ближе, и, кажется, того, что я ему солгала, он вообще не заметил.

— Ты вчера сказала, что чувства между нами — ошибка. — Голос у него такой тихий и завораживающий, что я тоже мигом забываю и о тетради, и о тревоге, и об ашках с их таинственными заговорами.

— Вообще-то, это ты сказал, — подмечаю я, тщетно стараясь сохранить здравомыслие.

У Князева не только голос, но и взгляд такой, что я не могу думать ни о ком, кроме него. Он слишком близко, и между нами сейчас нет мешающих курток. Нет вообще ничего, что препятствовало бы новому поцелую. Приходится признаться, что мне этот поцелуй сейчас прямо-таки жизненно необходим.

— Не важно, — бархатно усмехается Лис и продолжает тихо, почти не дыша: — Просто я понял, что хочу ошибиться с тобой.

Что бы он ни имел в виду сейчас, я тоже этого хочу. А то, что хочу, я обычно делаю. Для согласия не нужны слова. Ладони скользят по его груди, касаются тонкой линии шрама в вырезе белого джемпера, а пальцы путаются в рыжих волосах. Ноги сами поднимаются на носочки, чтобы позволить быть немного выше и ближе к Лису настолько, насколько это возможно. Он обнимает меня за талию и целует, словно с того момента, как мы разъединили губы вчера, они только и ждали, чтобы соединиться снова.

Я не собираюсь сейчас препарировать чувства и давать им определения. Нам просто хорошо вместе. Слишком хорошо. Не знала, что так бывает. Не предполагала, что шум дыхания может быть таким оглушительным. Что сердце может биться так часто и тяжело. Что чужой запах может быть настолько опьяняющим, губы — настолько мягкими, а прикосновения — нежными.

Время останавливается. Нам приходится с сожалением разорвать поцелуй, лишь когда в коридоре шуршат чьи-то шаги. Но, когда открывается дверь, мы всё ещё смотрим друг на друга. Взгляд Лиса затуманен так же, как мой, потому что слишком сложно вернуться в реальность из той сверкающей миллионами звёзд вселенной, из которой мы вынуждены были вынырнуть только что.

— Отлично, что вы оба здесь! — заявляет Крапивин, и его голос кажется мне ещё более неприятным, чем обычно.

Блин-малин. Он полностью разрушает очарование момента, но я всё ещё ощущаю вкус поцелуя на губах и тепло ладоней Лиса на талии.

Следом за Кириллом в раздевалку врываются остальные ашки, шумные, гомонящие, недовольные. Морщусь, понимая, что если одного Крапивина можно было проигнорировать и послать куда подальше, то с полным комплектом одноклассников этот фокус не пройдёт.

— Радовать тебя, Крапивин, это просто смысл моей жизни, — ворчу я, но смотреть продолжаю на Князева.

Он хмурится. Очевидно, ему происходящее нравится не больше, чем мне.

— Мы достаточно ждали того, что ты разберёшься с Романовой, Лис, — заявляет Кирилл, и я всё-таки вынуждена перевести на него взгляд. Слон ашек настроен воинственно, ещё бы: за его спиной ашки в полном составе. — А то, что между вами происходит, очень плохо похоже на разборки, уж извини.

За то, как Крапивин двусмысленно хмыкает, хочется вмазать ему с ноги, но я трезво оцениваю шансы: одноклассников слишком много и их придётся как минимум выслушать. Лису придётся. Но с некоторых пор я осознала, что с ним на одной стороне. Не на стороне ашек. Только на его.

— К случаю со жвачкой Романова непричастна, — Князев отвечает так спокойно, словно держит ситуацию под контролем. — Виновник мне известен, но сейчас у меня нет времени, а завтра утром мы всё обсудим.

Ответом служит недовольный ропот. Вперёд выступает возмущённо упирающая руки в бока Левакова:

— То есть сейчас ты просто уйдёшь и предлагаешь нам ждать до завтра⁈

— Мы и так ждали слишком долго! — веско добавляет Хмыловский.

— И если спешишь — просто скажи нам, кто виновник, и иди, а мы сами разберёмся! — заявляет Крапивин.

Пытаюсь понять, блефует Лис или нет. Но если ему известно, кто виновник, то почему он мне ничего не рассказал? И даже если Князев раскроет результаты своего расследования, поверят ли ему без доказательств?

Лис качает головой:

— Проблема в том, что разбираться вы не умеете.

В этом он прав. Без Князева ашки — стадо, готовое устроить самосуд по поводу и без. Как и вэшки без Шестакова. Толпа без лидера не умеет ничего.

— Проверим? — Кирилл дерзко задирает нос.

Обычно в таких случаях роль предводителя конфликта берёт на себя Шумилов, но сейчас он стоит в стороне. Потому что он друг Князева, но, несмотря на это, он здесь, в толпе жаждущих правосудия. Как и Цветаева, и Власова, и, как ни странно, Полуянова, которая обычно неслась обвинять меня впереди остальных.

— Не стоит. — Лис еле заметно сдвигается вправо, почти загораживая меня собой. — Будет гораздо лучше, если я сам поговорю с тем, кто это сделал и удостоверюсь в том, что подобное не повторится.

Блин-малин. То, как он полагается на дипломатию, похвально, но вряд ли это поможет. Ашки слишком рьяно хотят обвинить именно меня и, что бы Лис им ни сказал — не услышат.

— Опять выгораживаешь Романову? — хмыкает Сёмин, а Лис на секунду прикрывает веки и коротко выдыхает. — Иди, если так торопишься, а у неё мы спросим сами!

Елисей понимает: уйдёт сейчас — оставит меня на растерзание одноклассникам, а сказочные королевичи так не поступают. Но в том, нужно ли рассказывать правду, он тоже отчего-то сомневается. Мне и само́й уже становится любопытно, кого же он покрывает? Не настолько, чтобы примкнуть к рядам протестующих, но всё же.

— С её головы в моё отсутствие не упадёт ни волоса, — угрожающе произносит Лис и делает в сторону Крапивина полушаг.

Кирилл, одновременно делает полушаг назад, поэтому расстояние между ними не меняется. Тем не менее какими бы ни были угрозы, я отчего-то уверена, что рисковать мной Лис не станет. Как бы сильно он ни горел благополучием ашек, целовал он только что именно меня, поэтому ответ на вопрос о том, в чью сторону качнутся весы его приоритетов, слишком однозначен.

Но Крапивин не унимается:

— Может, и не упадёт. Но ты ослеплён ею и ведёшь себя как дурак. Романовой придётся доказать собственную непричастность, чтобы мы поверили!

— Ага, пойду напишу мемуары о своей невиновности и отправлю тебе по почте, — раздражённо фыркаю я из-за спины Лиса.

Кажется, я уже догадалась о том, кто заклеил замки шкафчиков жвачкой. На самом деле не Князев ослеплён, а все остальные. Это же просто, как написать программу, определяющую сумму двух чисел. И если бы ашки могли видеть дальше собственного носа, они бы давно поняли. Среди них есть только один человек, по-настоящему желающий меня подставить. Особенно после того, как я отказала ей в просьбе-приказе «отстать от Лиса». Интересно, верна ли моя догадка?

— Не придётся, — глянув на смарт-часы и поняв, что безнадёжно опоздал, Елисей капитулирует.

Он резким рывком дёргает замок рюкзака и достаёт оттуда тот самый конверт, о содержимом которого я безуспешно гадала пол дня и вручает его Крапивину. Ждёт, скрестив руки на груди. Сама я смотрю не на него и даже не на воинственного слона-Кирилла.

Мой взгляд приклеен к Полуяновой. И я не нуждаюсь в тех чёрно-белых скринах с камер наблюдения, которые сейчас смотрят ашки, чтобы понять, что в своих догадках я оказалась права. Слишком подавленный у неё вид: опущенные плечи, сжатые кулаки, пылающие румянцем щёки. Слишком красноречиво она кусает губы. Слишком естественно она вздрагивает от Крапивинского:

— Ксюша?

Но я никогда бы не выбрала себе жертву не по способностям. Полуянова тоже боец. И я даже мрачного удовлетворения от её поражения ощутить не успеваю, потому что с первых слов осознаю: тонуть в одиночку Ксенька не намерена:

— Что Ксюша⁈ — вскидывается она и делает шаг вперёд. — Давайте, обвините меня, а эту выскочку сделайте своей королевой! Вы слишком быстро забыли о том, сколько бед она успела вам принести! О том, что, вообще-то, Романова была и осталась вашим врагом! Она, а не я!

Полуянова делает несколько быстрых шагов вперёд, обходит Крапивина и останавливается напротив Князева:

— А ты, Лис, не просто забыл о её выходках быстрее всех, но ещё и опекаешь так, словно она твоя девушка!

Елисей хмурится. Сейчас меня волнует лишь он и его реакция на происходящее. Я уже знаю то, о чём скажет Полуянова. Знаю, и ничего не могу сделать, чтобы заткнуть ей рот. От этой беспомощности хочется скрежетать зубами. Хочется напомнить Лису, что он сильно куда-то опаздывает. Хочется взять его за руку и увести отсюда. Но я впервые не делаю того, что хочется, и просто стою.

— Кстати, Романова обещала, что поцелует тебя мне назло, — ядовито заявляет Ксенька, и я задерживаю дыхание. — Она это уже сделала, или ещё нет?

Ксенька, посчитав себя мавром, сделавшим своё дело, истерично взмахивает руками и выбегает из раздевалки, но на неё мне плевать. Блин-малин. Пытаюсь понять отношение Лиса к сказанному и вижу то, что вряд ли заметили увлечённые Полуяновским шоу остальные. Едва дёрнувшийся кадык. Резче очерчивавшиеся скулы. Что-то мимолётное, промелькнувшее во взгляде. Тоска? Сожаление? Досада? Теперь уже не разобрать: лицо Князева снова непроницаемо.

— Лис, — начинаю я в попытке сказать что-то в собственное оправдание.

Неосознанно дёргаю пальцами, пытаясь поймать его руку, но на том месте, где она только что была, но там теперь пустота.

— Потом, — холодно бросает Князев, прежде чем выйти из класса. — Я и так уже опоздал.