26. Слезы

7 ноября, четверг

Впервые на химию опаздывает весь класс. После ухода Князева я вместе с ашками бегу к нужному кабинету, но с начала урока прошло почти десять минут. И хотя по пути кто-то из одноклассников успокаивает панику фразой «всех не накажут», Оксид Петрович решает иначе:

— Совести у вас нет, одиннадцатый «А», — ворчит он. — Я для вас такую реакцию заготовил, а вы⁈ Лентяи неблагодарные. К следующему уроку каждый готовит доклад по теме урока. Письменно. В тетради. Кто не принесёт — влеплю двойки.

Но реакция ашек получается эффектнее той, которую готовил химик — ни один не высказывает возмущения. Ответом учителю служит гробовая тишина. После разговора на затянувшейся перемене и разоблачения Полуяновой все ощущают себя одинаково не в своей тарелке. Я — особенно.

Лис ведь считал, что между нами всё по-настоящему. В отличие от моих, его чувства были чистыми, правильными, и обманув их, я погружаюсь в осознание несвойственной мне вины. Словно в упаковке печенья попалось одно просроченное, горькое и отвратительно невкусное, но не съесть его нельзя, потому что я заслужила. Знала ведь, что так будет.

Нужно теперь с ним объясниться. Как бы ни было сложно, но Лис, в свою очередь, заслужил объяснения. Хотя вкус горькой правды бывает ещё хуже, чем у просроченного печенья.

— Степан Петрович, можно выйти? — подаёт голос Крапивин за моей спиной.

Если чьё-то состояние по степени паршивости может сравниться с моим, так это его. Он ведь планировал вывести на чистую воду меня, а вывел Полуянову, к которой, судя по всему, неровно дышит. Ксенька, кстати, на уроке тоже так и не появилась.

— Иди, Кирилл. — Химик устало машет рукой, а потом интересуется: — Что с вами всеми сегодня случилось, одиннадцатый «А»?

Но ответом ему опять становится тишина и, озадаченно хмыкнув, Оксид Петрович пожимает плечами, а потом продолжает урок.

Что же случилось с ашками? Хороший вопрос, однозначного ответа на который не сумеет дать никто из присутствующих. Может, дело в неудавшемся «перевороте»? Может, в моей невиновности? Может, в том, что Ксенька оказалась не столь белой и пушистой? Но мне кажется, причина в Князеве. Я успела понять, что именно он — сердце этого класса и оплот его стабильности. И то, что по моей вине это сердце теперь разбито, вывело из строя не только Лиса, но и остальных тоже.

С мыслями об этом я после химии шагаю домой. В наушниках играет «День Слёз» Эванесенс — мелодия реквиема идеально соответствует моему настроению. Время до четырёх, когда Князев обещал появиться в Дискорде, тянется слишком медленно. Несколько раз мне даже мерещится, что часы в прихожей остановились, но, как назло, они идут верно, просто я не умею ждать.

«Фокса не будет сегодня?» — интересуется Свитти, когда часы показывают пять минут пятого, и я печатаю в ответ честное:

«Не знаю».

Он обещал это до того, как Ксенька рассказала ему о моей угрозе. Но стал бы он из-за этого аннулировать обещание? Наверное, стал бы. Я и сама сделала бы точно так же на его месте. Но я успела изучить Князева слишком хорошо. И, кажется, знаю о том, где его найти.

«Рейда сегодня не будет, мне тоже нужно идти» — быстро набираю я текст, отправляю в чат и, не дожидаясь ответа, выхожу в офлайн.

Надеваю куртку и ботинки, а вместо шапки — наушники, где реквием теперь играет на повторе. Шагаю по пасмурной улице. Хмурясь и, то сжимаю, то разжимая кулаки. Жую жвачку, совершенно не чувствуя вкуса. Обдумываю, взвешиваю каждое слово, которое собираюсь сказать Лису при встрече.

Во-первых, то, что я не собиралась его расстраивать. Во-вторых — Лис заслужил благодарность за заботу и помощь. В-третьих, от Ксеньки моё поведение зависело только в начале, а потом я просто делала то, что хотелось (у меня не было вариантов, слишком уж приятными были поцелуи). В-четвёртых, произошедшее никак не помешает нам остаться друзьями, как раньше. В-пятых, Князев умный и рассудительный, он должен понимать всё это ещё лучше меня…

Добираюсь до «в-двадцатьтретьих», когда пробираюсь к развалинам старой музыкалки через дырку в заборе. На этот раз я так тороплюсь, что торчащие прутья сетки задевают куртку и из мгновенно образовавшейся дыры высовывается кусочек мягкого белого пуха. Но мне сейчас не до этого. Слишком важным кажется предстоящий разговор. Слишком ответственная задача — своей правдой разбить вдребезги чужое сердце. Особенно когда делаешь это второй раз за день.

По усыпанным стеклом ступенькам поднимаюсь почти бегом, а, выйдя на крышу, останавливаюсь в проходе. Перевожу сбившееся дыхание, глядя на силуэт в белой куртке, сидящий у края крыши на ящиках так же, как всегда, делаю я сама. Он ждал меня, знал, что я приду. Решившись, коротко выдыхаю и шагаю к Лису.

Князев поворачивает ко мне голову лишь когда расстояние между нами сокращается до пары шагов. Спрыгивает с ящика. Стоит напротив. Он не выглядит разочарованным, огорчённым или смущённым. Лицо его так же бесстрастно, как и несколько часов назад, и распознать эмоции не получается.

— То, что сказала Ксюша — правда? — интересуется он с таким безразличием, словно уже знает ответ.

— Правда. — Я киваю и честно собираюсь высказать свою заранее заготовленную речь о благодарности, мудрости и отсутствии доказательств существования любви, и даже уже открываю рот, чтобы начать говорить, но Князев перебивает:

— Подожди, не говори ничего. Я скажу.

Закрываю рот, молчу и хмурюсь. Зачем он перехватил инициативу? Неужели думает, что есть слова, способные меня переубедить? Изменить своё решение? Не разбивать ему сердце?

Это цугцванг[21]. Что бы он не сказал — сделает только хуже и больней.

Лис смотрит пристально, тяжело, словно ему требуются силы для того, чтобы сказать, что намеревался, и, наконец, произносит:

— В тот день, когда обрушилась половина музыкалки, я провёл под завалами не так уж много времени. — В который раз возвращается к той истории, которую помнит гораздо лучше, чем я. — Минут пятнадцать, может. Не больше. Тем не менее даже тогда, в шесть лет, я успел подумать о многом. Это были не самые приятные мысли, страшные, мрачные, пугающие.

Лис отводит от меня взгляд. Смотрит на город внизу. С серого неба начинают сыпать снежинки, почти незаметные на белой куртке Князева и ярко контрастирующие с моей — чёрной.

— Память — интересная штука, — продолжает Лис, сунув руки в карманы. — Того, как подняли плиту, я не помню. Воспоминания начинаются с белых бантов твоих лаковых туфель. Ты стояла в них прямо на снегу, смотрела на меня и улыбалась. Кто-то из спасателей накинул на меня огромную куртку и ты, не спрашивая разрешения, пробралась под неё и уселась рядом со мной.

Теперь, когда он рассказывает, я тоже начинаю вспоминать, словно своими словами Лис открыл амбарный замок на огромном сундуке, в котором сознание хранило картинки произошедшего.

В тот день тоже падал первый снег. Совсем немного — для снеговика столько бы не хватило. Он припорошил заиндевевшую траву, голые деревья и крыши домов. Я вспоминаю оглушительный грохот, а потом тишину. Такую же, оглушительную. Чьи-то слёзы и крики, вой сирен. И Лиса я тоже помню. Отчего-то теперь, после его рассказа сознание рисует картинку намного чётче и ярче, чем раньше. Кровь на вороте его белой рубашки и полоса грязи на веснушчатой щеке. Взъерошенные рыжие волосы — слишком броский цвет на фоне серого и чёрного.

— И знаешь, именно тогда, когда ты оказалась рядом, — продолжает Князев. — Все тяжёлые мысли отступили, улетучились куда-то, как по волшебству. Ты сказала, что всё будет хорошо, и я поверил. Потому что в тот момент всё действительно стало хорошо. Так, словно в твоих словах была магия.

Не помню, что говорила тогда, и говорила ли вообще, но хорошо понимаю, о чём он. Ведь когда Лис раз за разом повторял, что Арт поправится, я тоже в это верила, а потом всё наладилось по-настоящему. Может, в словах и правда есть волшебство? В словах поддержки. В тех, что звучат искренне и идут от сердца.

Елисей смотрит вперёд невидящим взглядом, воскрешает детали того дня настолько точно, что мне начинает казаться, будто я тоже их вижу.

— Снег падал тихо и медленно, большими хлопьями. Взрослые были заняты спасением, а мы ждали родителей вон там, на скамейке. Рядом с тобой было тепло и пахло жвачкой — ты ведь уже тогда с ней не расставалась. — Порыв ветра срывает с головы Лиса капюшон, но он не обращает внимания. Взгляд направлен вдаль, а на губах усталая улыбка. — Ты рассказывала что-то и угостила меня подтаявшей жвачкой, которую сжимала в кулаке.

Всё это я почему-то забыла. Осталось лишь ощущение того дня — мы вдвоём, среди всей этой суеты, оказавшиеся в каком-то собственном безопасном мирке, словно накрытые прозрачным стеклянным куполом. Лис тоже, уже тогда пах летом и морем — именно поэтому рядом с ним я до сих пор неосознанно чувствую себя в безопасности.

— Ты тогда стала для меня символом тепла и света, — Голос Князева внезапно садится. Он прочищает горло и продолжает: — Твоя улыбка, тёплое дыхание, и подтаявшая жвачка на ладошке. И слова о том, что всё будет хорошо. Всё это отодвинуло страх и панику, перекрыло собой темноту и все ужасные мысли, успевшие пробраться в мою голову, пока я был под завалами…

Лис говорит и говорит, а я смотрю на него, как заворожённая, не в силах отвести взгляд. Так, словно вижу его впервые. Почему я раньше не замечала, какой он красивый? Припорошенные снегом волосы, пушистые медные ресницы, глаза. Блин-малин, у него даже веснушки красивые. И подбородок. И губы. Куда я до сегодняшнего дня смотрела?

Кажется, он всё же сумел сделать невозможное. Сумел найти слова, заставившие меня увидеть то, чего я не замечала раньше. Понять что-то в себе само́й. Сейчас я ощущаю себя так, словно только что мир накренился. Словно он плоский, как блин, и всё летит с него в чёрную, зияющую пропасть, а я держусь, вцепившись ногтями до боли, но не знаю, на сколько меня ещё хватит.

Я больше не хочу говорить то, что собиралась сказать. Не желаю разбивать ему сердце. Пусть этот разговор закончится так же, как в прошлый раз. И он снова меня поцелует. Сейчас это кажется как никогда последовательным и правильным. В чувствах, которыми вызвано это желание, я разберусь позже.

Взгляд Князева, наконец, становится осмысленным. Лис заканчивает свой монолог и делает ко мне полушаг. Даже наклоняется, но, как оказалось, не для поцелуя, а для того, чтобы прислушаться к музыке в моих опущенных на шею наушниках.

Там всё ещё «День слёз» на повторе — реквием по сердцу, которое я больше не собираюсь разбивать. Елисей усмехается, но отчего-то печально. Словно что-то понял. Но то, что он произносит после, заставляет меня замереть.

— За всё это: за тот день, за поддержку и помощь, я чувствовал себя тебе обязанным, Ниса, — произносит он уже без улыбки. И с каждым словом его тон становится холоднее. — Поэтому я просто вернул тебе долг. На этом всё. Мы квиты.

Долг? Эта фраза и резкая смена интонации застаёт врасплох. Словами можно не только вылечить, но и ранить. В них бывает и другая магия, а сейчас в одном слове целая «авада кедавра». Я ждала совсем не этого, и какое-то время просто смотрю на Лиса, забыв, как дышать. Хочется переубедить его. Удержать. Зацепить. Не дать поставить точку.

— Тогда зачем ты меня поцеловал? — слабым голосом бормочу я.

— Я? — переспрашивает он. — Вообще-то, это ты меня поцеловала.

Может быть. Теперь ведь уже не разберёшь. Да и не важно это.

— Ты всё ещё мой хил.

— Да. — Лис накидывает на голову капюшон и стягивает ворот пуховика. — И только. Но встречаться за пределами класса для этого больше не нужно.

Градус наклона мира сместился ещё сильней. Всё, что было на плоскости — рухнуло. Остались только я, и пропасть внизу. Мой голос рассеянный, лишённый былой уверенности, с трудом выговаривает слова:

— А наш проект?

— Мой проект, Ниса. Просто выучи то, что нужно. Большего от тебя не требуется.

Я так много могу сказать сейчас, но молчу. Просто смотрю, как Князев уходит. Воет ветер не только снаружи, но и внутри, аккомпанируя реквиему в наушниках. Холодно так, что слёзы в глазах застывают сплошной пеленой, цельной льдинкой, словно линзы.

Почему-то только сейчас понимаю, что это не для него, а для меня всё было по-настоящему. Как с котом: мне пришлось почти потерять, чтобы понять ценность того, что имею. Нет, это хуже, чем с котом — Арт ведь со мной, а Лиса, кажется, уже не вернуть. Если это был ход, то я ощущаю себя чёрной пешкой, безжалостно срубленной белым королём.

И в этот момент мир переворачивается окончательно.