27. Ненависть

8 ноября, пятница

— Стой, — вырывается почти неконтролируемо, когда Князев при моём появлении демонстративно выходит из-за нашей первой парты и собирается куда-то в конец класса. Лис останавливается и смотрит, нахмурившись, поэтому я добавляю: — У тебя зрение плохое, останься здесь. Я сама пересяду.

Нужно было сказать что-то совсем другое, но я не говорю. Этого достаточно. Он молча пожимает плечами и с безразличием во взгляде возвращается на место. Воспользовавшись моим замешательством, за парту рядом с Князевым садится Шумилов, не забыв по пути грубо толкнуть меня плечом.

Поняв, что оставшееся место рядом с Катей Ватутиной — не самый плохой вариант, плетусь туда. Вешаю сумку на стул, достаю тетрадь и ручку.

— Добро пожаловать, Уэнсдей, — с усмешкой приветствует меня ладья ашек.

Отвечать не хочется. По пути я поймала победный взгляд Полуяновой и теперь ощущаю себя ещё паршивей, чем раньше. Ксенька добилась своего, пусть и обходным путём, и то, что Лис теперь даже не смотрит в мою сторону, её радует. Что же, пусть порадуется немного для разнообразия.

Я же вчера для разнообразия ревела. После ухода Князева ещё пару часов торчала на крыше, пытаясь осознать произошедшее. Мёрзла. Складывала его слова, осевшие в памяти пазлом из тысячи деталей, пытаясь найти в них какой-нибудь другой смысл. Препарировала собственные чувства, ужасаясь тому, чего не понимала раньше. Глотала слёзы, душащие, накинутой на шею удавкой. Смотрела, как город засыпает снегом. А потом, дома, рассказывала Арту о том, как сильно облажалась. И до полуночи лила в подушку слёзы, уснув на ней, мокрой, лишь во втором часу.

— Где твой учебник? — интересуется Катя, возвращая меня к действительности.

— Забыла.

Вообще не помню, как собиралась с утра, что ела на завтрак и завтракала ли вообще. Всё это теперь кажется совершенно несущественным. За такой короткий срок Лис успел приучить меня к тому, что всегда защитит, поддержит, даст учебник или запасную ручку. Лишившись его заступничества, я понимаю, насколько всё это было важно.

— Ладно. — Сжалившись надо мной, Ватутина кладёт учебник на середину парты, и я благодарю сухим кивком.

Понимаю, что в классном чате успели обсудить тактику поведения со мной: никакой помощи, никаких одолжений, сплошной игнор. Я ведь была здесь изгоем и до этого. Но между «изгоем под покровительством Лиса» и «просто изгоем», оказывается слишком большая разница.

На уроках большинство ашек ведёт себя отстранённо и старательно делает вид, что меня не существует. Такое поведение призвано обидеть, задеть, доказать, что я пустое место. Но на их мнение мне наплевать.

К сожалению тот, на чьё мнение мне не наплевать, теперь тоже относится к большинству. Он ведёт себя так, словно ничего не случилось. И вот оттого, что Лис меня игнорирует, почти физически больно. Он смеётся над шутками Шумилова, знает ответы на все вопросы учителей, помогает одноклассникам готовиться к предстоящим предметным олимпиадам. После того как Князев вычеркнул меня из своей жизни, для него ничего не изменилось. Он — снова в центре всеобщего внимания, а я — снова за пределами.

И если вчера я ещё надеялась на то, что Лис солгал мне, чтобы ранить так же сильно, как я ранила его, то теперь эти надежды кажутся глупыми. Он просто чувствовал себя обязанным помочь и помогал. Все его действия укладываются в эту отговорку. Почти. Кроме последнего поцелуя. Но боюсь, если я стану выяснять причины, король ашек придумает способ ранить меня ещё сильней.

— Романова, не стой столбом! — рявкает Лукин, когда после физкультуры удаётся выкроить полчаса на тренировку по баскетболу. — Я же тебе мяч передавал! Куда ты смотришь?

Фыркаю, не собираясь признаваться, что смотрела на Князева, который, в свою очередь, не смотрел на меня:

— Паршиво, значит, передавал! В следующий раз передавай лучше, я же не экстрасенс!

Остальные разошлись по домам, но поскольку игра с бэшками уже на следующей неделе, любая, даже короткая, тренировка не будет лишней. Особенно когда вместо дружной и сыгранной команды у нас враждующий мафиозный клан, быть в котором я изначально не хотела. Поэтому, как только игра заканчивается, я догоняю Лиса на выходе из спортзала и прошу:

— Замени меня кем-нибудь.

— И не подумаю, — резко бросает Князев, не сбавляя шага и мне приходится почти бежать, чтобы продолжить свои попытки его переубедить.

— Ты же видишь, что команда настроена против меня и найти ты кого-нибудь другого, у вас будет больше шансов на победу.

— Ты можешь играть лучше, я видел. Старайся. И заменить тебя некем… — Внезапно Лис останавливается так резко, что я по инерции делаю несколько шагов вперёд и вынуждена вернуться, чтобы услышать продолжение фразы: — Но я найду тебе замену и больше не буду должен желание.

Блин-малин. Я ведь совсем забыла о причинах, по которым согласилась участвовать в игре. Слишком погрузилась в собственные переживания. Сам Князев, судя по всему, тоже только что вспомнил, что у нас есть ещё одна связующая ниточка, которую ему тотчас же захотелось оборвать.

— Нет, — произношу я быстрее, чем планировала. — Я остаюсь в команде. Передумала. Так что, если ты решишь меня исключить, желание всё равно — моё.

Лис усмехается. Невесело, одними губами. Стараюсь не смотреть на его губы, потому что они возвращают меня во вчера. В то вчера, которое было прекрасным до того, как вмешалась идиотская Полуянова со своим дурацким грязным языком.

— Передумала… — эхом повторяет он. — Ну так загадывай своё желание. Я жду.

— Жди, — я усмехаюсь так же печально, как он. — Знаю, как ты не любишь быть в долгу. И всё же, никто не тянул тебя за язык, Князев. И времени на то, чтобы придумать моё желание, у меня до конца года.

— Думай лучше, как нам выиграть у вэшек, — Князев недовольно поджимает губы (нет, я на них не специально смотрю, это как-то само получается) — И прекрати на поле считать ворон, Романова.

Сказав это, он исчезает в мужской раздевалке и захлопывает дверь прямо перед моим носом. Оттого что Лис снова называет меня по фамилии, почему-то становится обидно, хотя я сама его только что по фамилии назвала. Блин-малин. Подумать не могла, что мне захочется, чтобы он снова обращался ко мне Ниса-киса и Ниса-паланиса. Но он не обратится.

Мысли об этом исчезают из моей головы, едва вхожу в женскую раздевалку. Поскольку остальные одноклассницы уже разошлись, вещи здесь остались только мои, и лежат они совсем не там, где я их оставила — сброшены на пол и испачканы следами пыльной обуви. Очевидно, тактика игнорирования показалась кому-то из ашек чересчур миролюбивой. Выругавшись вполголоса, начинаю торопливо оттряхивать разбросанную одежду, но замираю, заметив свою сумку. Она отчего-то не понравилась моему фан-клубу сильнее остального. Там следов больше всего.

Но грязь меня не беспокоит. Присев на корточки, я расстёгиваю замок и всхлипываю (надеюсь, те, кто это сделал, сбежали, и никто меня сейчас не слышит). Мне плевать на телефон, к тому же он всё равно цел. Плевать на то, что тетради теперь испачканы в липком розовом бальзаме для губ. Плевать на сломавшиеся карандаши и ручки. Но имелась в сумке вещь, которая была мне очень дорога.

Розовые яблочные наушники папа подарил мне на день рождения. Давно, четыре года назад. В прошлой жизни. Когда я ещё могла что-то у него просить. До того, как я записала его в предатели. Они были лучшими. С шикарным качеством звука. Баснословно дорогими (мама тогда ругалась и говорила, что детям такие подарки дарить нельзя). Но дело совершенно не в цене.

Сейчас глядя на осколки розового пластика и выглядывающие из-под них внутренности-микросхемы и артерии-провода, я еле сдерживаю подступающие к глазам слёзы, потому что одновременно с желанием по-детски расплакаться навзрыд, понимаю, что здесь и сейчас не могу себе этого позволить. Ключ от раздевалки есть только у Ашек, значит, это свои. Хотя разве есть у меня теперь свои? Все чужие.

На вчерашнюю боль, оставленную неприятным разговором с Князевым, ничуть не уменьшившуюся после бессонной ночи, наслаивается новая — острая, рвущая душу, обидная. Она топит, как огромная волна цунами, пеленой застилает глаза, шумит в ушах, разгоняет сердце до ритма автоматной очереди. Оглушённая, я почти минуту стою в тишине, а потом надеваю испачканную одежду, передумав её отряхивать. Шагаю вниз по ступенькам на автомате, словно робот, выхожу из школы и обращаю внимание на заступивших дорогу вэшек лишь тогда, когда Константиновская обращается ко мне напрямую:

— У тебя проблемы, Ниса?

От её голоса перед глазами проясняется. Рядом с Косей на морозной улице стоят Канин, Попов и Ефименко. Не знаю, специально они меня ждали, или случайно здесь оказались, да и не важно это. Сейчас, с любопытством оглядывая меня, такую грязную и раздавленную, они точно не преминут добить. Такие правила.

Но при виде их высокомерно задранных носов меланхолию внезапно сменяет ярость. Такая же жгучая, как боль. Она точно так же застилает глаза и учащает дыхание. И вместо того, чтобы признавать поражение, я растягиваю губы в улыбке, больше напоминающей оскал:

— Хочешь, я ими с тобой поделюсь?

Мне даже хочется, чтобы они дали мне повод для драки. Во мне сейчас столько злости, что она скоро из ушей польётся. Я готова разорвать противников на мелкие клочки, главное — определиться с целью. Ненавижу вэшек. Ненавижу ашек. Ненавижу Шестакова за то, что позволил Косе занять моё место. Ненавижу Князева за его долг. И себя за то, что несмотря на это Лис продолжает мне нравиться, тоже ненавижу. Блин-малин. Если существование любви не доказано, то ненависть точно существует.

«Константиновская, скажи хоть слово, и я сорвусь, — мысленно я пытаюсь считать, чтобы успокоиться, но это не помогает. — Одно слово. И меня не смутит ни то, что их больше, не перспектива жить с Полуяновыми, ни вообще ничего».

— Не надо делиться, Ниса, — напряжённо произносит Серёга, подтверждая мнение о том, что у вэшек конь умнее, чем у ашек. — Идём.

Канин первым делает шаг в сторону. Остальные следуют его примеру. Они знают меня слишком хорошо и принимают правильное решение. Путь свободен, и я шагаю дальше. Не оглядываясь, смотрю невидяще прямо перед собой.

Знаю подходящую песню, но у меня больше нет наушников, чтобы её включить. О том, чтобы слушать музыку с динамика телефона даже не думаю. Всегда считала, что для тех, кто это делает, заготовлен отдельный котёл в аду. Не из-за неудобств остальных, нет. Просто музыка — это что-то интимное, личное, вызывающее мурашки от запястий до локтей. Слушать музыку с кем-то или при ком-то, это как открыть перед ним душу, развернуть её, словно конфетку, достать из шуршащего фантика и предоставить на всеобщее обозрение. А зачем мне мелодии чужих душ? В своей бы, блин-малин, разобраться.

Нужно отвлечься. И доскользив по заснеженным и успевшим обледенеть тротуарам до дома, я первым делом сажусь за компьютер. Удивительно, но на вопрос Макса о том, будет ли сегодня рейд, Лис ответил положительно — поставил плюсик в опросе общего чата. Остальные тоже готовы и ждали, получается, меня одну.

Но для участия в рейде нужны наушники. Раздражённо дёргая ящики стола, я нахожу старые, проводные, затёртые и неудобные. Но других нет. Поэтому я чертыхаюсь, ставлю в чате плюс и вхожу в игру.

Очевидно, это просто день у меня сегодня такой — с утра не задавшийся (хотя, правильнее было бы сказать «со вчера»). Мы проигрываем. Не вывозим. Вайп следует вайпом и когда десятка в очередной раз бежит с кладбища в полном составе, первым не выдерживает охотник с ником Янеагрил[22] (вообще-то, его зовут Костя, но по имени мы обычно обращаемся только к Максу. Потому что у Макса ник — «Хрю»).

— Сколько можно, ребят? — взрывается он. — Понять не могу, Паланиса плохо танчит, или Фокс паршиво хилит?

Я слишком зла, чтобы признать, что мысленно далека от игры. Рычу недовольно:

— Или твой пет[23] в очередной раз убежал и наагрил лишних мобов!

— Нормально я хилю, просто кто-то считает ворон, как обычно, — Фыркает Лис.

Князев чувствует моё состояние слишком хорошо. Потому что это он всему виной. И это злит ещё больше. Огрызаюсь зло:

— Терпеть тебя не могу.

— Взаимно, — не остаётся в долгу Лис, он ведь не любит оставаться в долгу.

С чего бы это? Ведь именно Князев испортил мне жизнь, а не я ему. Но придумать что-нибудь ехидно-язвительное в ответ не успеваю. Приходится вспомнить, что в голосовом чате мы не одни:

— У тебя микрофон шипит, Паланиса, — невзначай вставляет Макс и я надеюсь, что скрежет моих зубов ему не слышен.

Ещё бы микрофон не шипел, когда наушники на ладан дышат. Я и слышу в них паршиво, но признаваться в этом не собираюсь. Зато Лис с готовностью заявляет:

— Я могу уйти, если кто-то недоволен.

Моё категорическое «нет» срывается с губ быстрее, чем у остальных. Мы только начали ходить в рейды, искать нового лекаря сейчас никто не готов.

— Ниса, давай я тебя похилю, а Фокс — Свирепую, — предлагает миролюбивая Свитти.

Мне это предложение совсем не нравится. Аня с ником Свирепая — второй танк, запасной. Я гораздо сильней, и броня у меня получше. А Свитти — такой себе хил. Но разве есть выбор? Нет у меня выбора.

Отвечаю со вздохом

— Давай попробуем.

Рейд мы заканчиваем, но тяжело и без особого удовольствия. Сославшись на срочные дела, я выхожу из чата первой. Хорошо, что никто не знает, что моё срочное дело — открыть сумку и реветь над осколками наушников. Таких же разбитых и сломанных, как вся моя жизнь сейчас.