28. Случайность

14 ноября, четверг

Когда каждый новый день кажется паршивее предыдущего, время, как назло, растягивается нитями розовой жвачки. Мне ведь когда-то нравилось в школе, но теперь я каждое утро шагаю туда по заснеженным улицам, словно на каторгу. Кутаюсь в капюшон, прячась от ветра, и пытаюсь угадать, какую новую подлость выдумали для меня ашки. Или вэшки. Или учителя с их внезапными контрольными или ехидными замечаниями. Иногда мне кажется, что они действуют заодно, объединившись против общего врага, на роль которого единогласно избрали меня.

Мне ведь когда-то нравились рейды, и я торопилась поскорей вернуться из школы, чтобы вместе с командой отвоёвывать лут у легендарных героев варкрафтовской вселенной. Но теперь в голосовом чате вместо шуток и добродушных приколов царит такое густое напряжение, что его можно ножом резать, и вчера я поймала себя на том, что игра перестала приносить прежнее удовольствие.

Мне ведь когда-то нравились тренировки, частью которых всегда был Тим. Да и вообще ребята с тренировок успели стать для меня второй семьёй. Теперь, когда Шестаков демонстративно уделяет внимание Ритке, а меня пытается задеть при каждом удобном случае, стало некомфортно и на татами.

Из моей жизни исчезла музыка. Не только из-за сломанных наушников. Вообще, в целом. Просто внутри теперь темнота и тишина, такая оглушительная, что иногда в ушах звенит. Там больше не играет ничего. Ни ноктюрнов и вальсов Шопена, ни Моцарта с его реквиемом.

— Хочешь, я тебя в классный чат добавлю? — интересуется Ватутина на перемене между алгеброй и геометрией.

Катя — единственная из одноклассников, кто пренебрёг тактикой тотального игнорирования. Более того, она ежедневно с поразительной настойчивостью пытается меня разговорить.

— Зачем? — Я с задумчивым видом наблюдаю за математичкой, самозабвенно поливающей цветы на подоконниках. Процесс далёк от эстетики, потому что в целях озеленения она набирает в рот воды из бутылки и, распыляет на цветочные горшки с громким «пф-ф-ф-ф». — Думаешь, я недостаточно хорошо осведомлена о том, насколько я среди вас неуместна?

Ватутина кажется доброжелательной, но она — ладья. Кто знает, может это просто очередной ход ашек для того, чтобы втереться ко мне в доверие и растоптать окончательно?

— Думаю, ты переоцениваешь собственную важность, — усмехается соседка по парте, поправляя выбившуюся из хвоста цветную прядь. — Тебя там давно не обсуждают. Лис запретил. Но в чате можно узнать правильные ответы на домашку, изменения в расписании или примерные задания для олимпиад…

Конец фразы тонет в новом «пффф», а на цветы, горшки, подоконники и стёкла летят капли воды (или слюны, я не уверена, что хочу знать наверняка). Зря Раису Степановну прозвали «Рупор». Ей бы «Верблюд» тоже неплохо подошло. В шкафу класса математики аккуратным рядом стоят четыре бутылька с пульверизаторами, но она упорно предпочитает свой метод полива всем остальным.

— Ну так что? Добавить? — напоминает о себе Катя, а когда я качаю головой, пытается зайти с другой стороны: — А соцсети у тебя есть?

— Нет.

— Почему?

Посчитав свою озеленительную миссию выполненной, Рупор интересуется у класса о том, кто сегодня дежурный, и каждый мысленно молится, чтобы им оказался не он. В конце концов выясняется, что дежурит Сёмин и именно ему выпадает незавидная участь протирать подоконники. Вэшки бы послали математичку куда подальше с такими просьбами, несмотря на то, что она их классная. Прекрасно зная об этом, Раиса Степановна всегда обращается по таким вопросам к более покладистым ашкам или бэшкам. И Сёмин действительно покорно отправляется на заклание.

— Потому что я вообще не понимаю, зачем они нужны, — произношу я, провожая несчастного дежурного хмурым взглядом. — Там всё вылизано-красивые, наиграно-весёлые, демонстративно-дружные и категорически-правильные. Противно. Да и глупо показывать то, чего нет, ради чужого восхищения.

Катя сдаётся со вздохом, а потом к ней поворачивается Юля Власова, чтобы похвастаться новыми цветными карточками любимых кей-поп музыкантов. Не уверена, что Ватутиной они тоже нравятся, но она слишком дружелюбна и вежлива, чтобы сказать об этом подруге напрямую. Для меня корейские мальчики тоже никакого интереса не представляют, поэтому радуясь, что соседка по парте больше не донимает меня расспросами и не имея иных развлечений вроде поливания математичкой цветов, оставшееся до конца перемены время я сверлю взглядом спину Князева. Он чувствует это, я уверена, но не собирается оборачиваться.

После звонка на урок Рупор первой вызывает меня к доске, требуя доказать теорему, которую мы проходили на прошлом занятии. А я не то, что не помню, как её доказывать, но и на вопрос о том, что это вообще за теорема была, затрудняюсь ответить. Слишком много в голове сейчас другого, разного, абсолютно не относящегося к биссектрисам, углам и гипотенузам.

— Садись, Романова, — математичка с довольным видом цыкает языком и, не скрывая ехидства, добавляет: — Я так понимаю, все твои предыдущие хорошие оценки можно смело Князеву записывать.

Несколько одноклассников издают короткие понимающие смешки. Я же, шагая на своё место, сжимаю кулаки и молчу. Пусть записывает куда хочет. Но настроение, и без того паршивое, портится окончательно.

Поэтому, когда на перемене Крапивин позволяет себе замечание «оказывается, без Лиса ты совсем жалкая», я вспыхиваю, как сухая трава, к которой поднесли горящую спичку:

— Мне не нужен Князев, чтобы показать тебе, кто из нас двоих жалок, — зло усмехаюсь я останавливаясь. — Хочешь проверить?

— Что тут проверять? — Кирилл поудобней закидывает рюкзак на плечо, словно готовится к драке, поэтому я тоже настораживаюсь.

Но Крапивина удерживает Шумилов, шагнувший ближе из-за его спины:

— Не надо, Кирь.

— С чего вдруг не надо? — Слон ашек настроен слишком воинственно, чтобы слушать коня. Он скидывает его руку со своего локтя и продолжает: — С фига ли Романова стала неприкасаемой?

— А тебя так сильно задело, что после твоего грандиозного разоблачения, Полуянова не обращает на тебя внимания? — легко перевожу я фокус с себя на него.

На самом деле, этот камень не столько в его огород, сколько в мой собственный. Потому что Ксенька успела снова снискать расположение Князева, а это злит неимоверно. Настолько, что в груди жжёт огнём. Лис реагирует на Полуяновские шутки, касания и просьбы снисходительными улыбками, но и не останавливает её никак, словно мне назло.

К счастью, Крапивин недостаточно умён, чтобы понять суть сказанного. Он видит в моём вопросе лишь способ оскорбить. Может, и к лучшему:

— Да ты… — начинает Кирилл и замахивается, но он слишком оглушён злостью на меня.

Реакция на летящий в лицо кулак успела выработаться у меня до автоматизма, поэтому я легко уворачиваюсь и бью в ответ, сильно и резко. И я даже не удивляюсь, когда костяшки пальцев с неприятным хрустом впечатываются в нос Крапивина. Он заслужил.

Мне бы усмехнуться, ведь Кирилл сейчас жалок по-настоящему: хнычет и обеими руками закрывает лицо, матерится и ноет. Но мне отчего-то становится ещё паршивей. Поэтому я разворачиваюсь и, пользуясь тем, что мне больше никто не препятствует, ухожу на следующий урок. Проходящие мимо по коридору пятиклашки с любопытством изучают последствия нашей короткой драки. Шумилов обеспокоенно смотрит мне вслед, но не говорит ничего. Наверное, он скажет Князеву и меня ждёт новая отповедь о правилах поведения в его классе. Но вряд ли Лис решится отчитывать меня прямо сегодня — у нас через два урока игра в баскетбол с бэшками и ему будет не до этого.

И король ашек, действительно, не говорит мне ни слова, а Крапивина отпускает с уроков школьная медсестра. Я уже было думаю, что отделалась малой кровью, но после литературы, значащейся последним уроком, Валерьянка со вздохом произносит:

— Романова, подожди. Сейчас к директору пойдём.

Блин-малин. Походы к директору никогда не сулят ничего хорошего, уж я-то за десять лет, полных хулиганских выходок, знаю об этом не понаслышке. Поэтому плетусь на Валерьянкой со смешанным чувством тревоги и неотвратимо надвигающихся проблем.

Голос матери Крапивина слышен даже в другом конце коридора. Этот визгливый монолог с перечислением всех моих прегрешений, заканчивающихся переломанным носом её сына, заставляет меня закатить глаза. У неё не голос, а испытание на прочность даже для человека с обычным слухом, а с музыкальным — подавно. Мерзкий, как скрип колёс старого велосипеда, или звук, который издаёт ноготь, скребущий по оконному стеклу.

Пока мы с Валерьянкой шагаем к директорскому кабинету, пытаюсь уловить голос Чиполлино. Кто-то же слушает этот концерт? Но по пути у меня создаётся ощущение, что мамаша Крапивина тренирует голосовые связки в гордом одиночестве, потому что ничьих ответов не слышно.

Дойдя до двери, русичка снова коротко и печально вздыхает, выражая неодобрение не то моим поведением, не то необходимостью выслушивать из-за меня эту какофонию. Решившись, она первой входит в кабинет, как и положено классной руководительнице, а я с любопытством выглядываю из-за её спины, но тут же прячусь обратно.

Дело в том, что слушатель у Крапивинской мамаши не один. Их два. И если присутствие Чиполлино я предполагала изначально, то о том, что папа станет бросать свои судебные заседания из-за чужого сломанного носа, я как-то не подумала.

При нашем появлении в кабинете воцаряется тишина. Гнетущая и неприятная. Хочется провалиться сквозь пол, притвориться мёртвой или раствориться в воздухе, но, к сожалению, я не умею ничего из вышеперечисленного.

— Вы обещали, что новых выходок не будет, — первой нарушает тишину мать Крапивина. — И вот, пожалуйста, полюбуйтесь: у моего Кирюши нос как хоккейная клюшка свёрнут, а этой пигалице хоть бы хны! Ещё и ухмыляется!

Но я не ухмыляюсь. Вообще почти не дышу и не свожу с хмурого отца встревоженного взгляда. Я даже готова публично принести извинения Кирюше, его матери, бабушке, дедушке, собаке (если она у него есть), и вообще всей семье Крапивиных до пятого колена, лишь бы папа сейчас забыл о своей угрозе.

Но что-то подсказывает, что у председателя городского суда слишком хорошая память для такого. И действительно, сдвинув брови так, что пролети между ними муха, она бы застряла, папа уверенно произносит:

— Вы понесли какие-нибудь траты, связанные с лечением сына? Если так, то я готов возместить причинённый Анисой ущерб в полном объёме.

— Да нет, — внезапно теряется мать Крапивина, не ожидавшая от оппонента такой сговорчивости. — Нам по полису всё сделали. Но ведь нужно…

Александр Романов не любит, когда кто-то пытается командовать, поэтому он тут же обрывает собеседницу, не дав ей разразиться новым монологом:

— Отлично. А с дочерью я сам разберусь. Уверяю вас, за свой проступок Аниса будет… — пристально глядя на меня, он подбирает нужное слово и, наконец, определившись, заканчивает фразу: — наказана в должной мере.

Когда отец говорит, с ним не спорят. Первым облегчённо вздыхает Чиполлино, радуясь тому, что конфликт исчерпан. Второй согласно кивает мать Крапивина. Третьей Валерьянка расслабляет плечи, в которые ещё минуту назад пыталась, по страусиному втянуть голову. Лишь моё напряжение не только не уходит, но и обостряется в сотню раз.

— Ну, что скажешь, Ниса? — зловеще спрашивает папа, когда мы оказываемся наедине за дверью директорского кабинета.

Это ведь он только для вида интересуется. Чтобы соблюсти иллюзию справедливости. На самом деле судья принял решение ещё до моего прихода, без долгих раздумий в совещательной комнате. И это решение мне не нравится. Настолько, что слова с трудом просачиваются сквозь сжатое, будто тисками, горло:

— Не надо. Это… случайно вышло.

— Так же случайно, как и десяток раз до этого? — шипит он. — Ты ведь прекрасно знала, к чему это приведёт, Ниса?

Киваю. Кислорода в воздухе катастрофически мало. Опускаю глаза в пол. Разглядываю серую в крапинку плитку, собственные ботинки и папины, начищенные до блеска туфли. Он говорит и говорит: отчитывает меня, в красках описывает позор, который я раз за разом навлекаю на него своими проделками. Его слова, словно гул поезда по рельсам. Вроде слышу их, а вроде понимаю, что вообще ничего не сумею теперь изменить.

— Сегодня же, после школы собирай вещи. И не вздумай ерепениться, Ниса. Ты переезжаешь в любом случае. С вещами или без них…

Он прерывает гневную тираду, когда рядом с его ногами в туфлях и моими в розовых гетрах и грубых чёрных ботинках появляются ещё одни. На них белые кроссовки и светло-голубые джинсы.