29. Долг

14 ноября, четверг

Я узнаю́ подошедшего до того, как поднять голову, чтобы удостовериться, а он произносит:

— Александр Викторович, — Лис смело встречает удивлённый взгляд собеседника и торопится объяснить: — Прошу прощения, что вмешиваюсь.

— Приветствую, Князев-младший. — Папа удивлённо поднимает брови. Он недоволен тем, что нас прервали, но всё же подаёт руку для рукопожатия. — И по какой же причине ты решил, что я не обойдусь без твоего вмешательства?

— Ниса не виновата. — Лис не смотрит на меня, только на собеседника.

Председатель городского суда скептически склоняет голову к плечу:

— Она не ломала нос этому вашему… Кирюше?

— Ломала, — Князев кивает. Он говорит уверенно и чётко, понимая, что любое сомнение будет истолковано не в мою пользу. — Но Крапивин сам её спровоцировал. И удар тоже хотел нанести первым.

— Правда? — Папа переводит взгляд с Князева на меня, и обратно.

Но я до боли в лёгких затаила дыхание, проглотила все свои бунтарские навыки, испугавшись угрозы, и вопреки обыкновению не могу сказать ничего в своё оправдание. Не будь здесь Лиса, я бы уже давно вещи паковала, но своим своевременным вмешательством Князев дал мне надежду. Держусь за неё, как утопающий за соломинку. Поняв, что я потеряла дар речи, Лис отвечает сам:

— Правда, Александр Викторович. И каким бы ни было обещанное вами наказание, я прошу на этот раз не приводить его в исполнение, и дать Нисе шанс.

Про наказание он зря. Не любит папа, когда ему указывают. Даже вот так, мягко, в форме просьбы. По глазам, по мимике, по резким жестам, я уже знаю — он откажет.

— Ты даже осведомлён о наказании. — Отец снова хмурится. Откуда ему знать, что Князев такой догадливый, а не я ему рассказала. — Когда-нибудь у тебя появятся собственные дети, и ты поймёшь, что каждая невыполненная угроза равносильна приглашению сесть на шею и кресту на родительском авторитете.

Он мог бы просто отмахнуться от Лиса, как от назойливой мухи, но прикрывается воспитательным процессом, объясняет. Из уважения к Князеву-старшему, не иначе. Надежда на спасение угасает так же быстро, как и появилась. Но Лис не собирается сдаваться:

— После перевода в «А» класс, связанный с «В» классом давним конфликтом, Нисе и без того непросто. Ваша дочь старается, поверьте. Она виртуозно избегает драк. Но вам ли не знать, что в некоторых случаях без конфликта не обойтись, как его ни избегай. Наказание сейчас будет несправедливым и незаслуженным.

Чувствую, как сердце подскочило к горлу и бьётся там болезненно и гулко, словно огромный барабан. Секунды тянутся вечность, пока отец снова смотрит то на Князева, то на меня, решая, что предпринять. В конце концов он с сомнением выговаривает:

— Ладно. У меня сейчас всё равно времени нет с этим разбираться, но в следующий раз я не уступлю ничьим уговорам, поняла, Ниса?

Я несколько раз быстро киваю, потому что способность говорить ещё не успела вернуться в полной мере.

— Под твою ответственность, Князев, — добавляет папа и, не прощаясь, покидает коридор, оставив нас у директорского кабинета.

Мы смотрим друг на друга и молчим. У меня в голове скачут безумными белками сотни мыслей, но ни одну из них не получается поймать за хвост.

— Спасибо, — сама свой голос не узнаю́.

По ощущениям я только что не переезда к Полуяновым избежала, а ужасной и мучительной гибели в лапах чудовища. Хочется броситься Лису на шею. Хочется, чтобы он обнял меня и сказал, что всё будет хорошо так, как только он умеет.

— Мне не нужна благодарность, — холодно отзывается Князев. — Но если хочешь, можешь вернуть желание, которое я тебе должен.

Это было бы правильно и честно, он ведь в очередной раз спас меня и, наверное, заслужил ответную услугу такого рода. Но мне нужна эта связующая нас нить.

Я ведь прямо сейчас могу попросить его исполнить желание и обнять меня. Почувствовать аромат лета, который ощущается ярче всего, если уткнуться носом между его шеей и плечом, там, где из-под выреза белого пуловера выглядывает край тонкого шрама. Но я не попрошу. Лучше сберегу желание для чего-то более важного.

— Не хочу, — тихо произношу я, отводя взгляд. — Благодарность ты заслужил, а желание — всё ещё моё.

— Не обольщайся, Романова. — Князев недовольно щурит зелёные глаза. — Если бы твой отец исполнил это таинственное наказание, которого ты боишься до чёртиков, ты запорола бы игру с бэшками, а я не могу тебе такого позволить.

— Вот, значит, в чём причина твоего благородства? — фыркаю я.

Постепенно прихожу в норму. Лис задаёт правила, а я им следую. У нас снова почти вражда, а моё спасение — лишь ход с целью защиты собственных интересов. Он подтверждает:

— Расчёт. Не благородство. — Отворачивается и бросает уже на ходу: — Иди переодевайся, игра через десять минут.

Естественно, после такого в матче с бэшками я выкладываюсь на полную. До неистово колотящегося сердца, до болезненно сбившегося дыхания, до мокрых от пота ладоней. Эмоции, успевшие немного улечься после произошедшего в директорском кабинете, снова накатывают штормовыми волнами.

Болельщики кричат:

— Лис!

— Боря!

— Ксюша!

— Ник!

Кажется даже, что в нашей команде четыре игрока, а не пять. Но их признание мне не нужно. Зато желание доказать Князеву, что не зря включил меня в команду, что не зря спас от наказания за Крапивинский нос, ослепляет и не даёт остановиться ни на секунду. Я контролирую поле, задаю темп игры, распределяю мяч по площадке. Роль разыгрывающего защитника — одна из самых сложных, но я выполняю её так умело, как не смог бы никто другой.

С позиции центрового под кольцом Лису это прекрасно видно, тем не менее в перерыве между вторым и третьим таймом он находит слова для каждого из игроков команды, кроме меня. Князев даже подбадривает Полуянову, чьё нарушение правила трёх секунд[24] в самом начале игры стоило нам двух очков в пользу бэшек. Я же не удостаиваюсь похвалы даже за эффектный трёхочковый и данк[25], от которого до сих пор неприятно тянет икроножную мышцу.

А когда после победы Ксенька от радости бросается Лису на шею, и он её не отталкивает, хочется разреветься от обиды и незнакомого, неприятного чувства, кислотой разъедающего душу. Не хочу их видеть, но вижу, даже когда на секунду зажмуриваю глаза — картинка отпечаталась на сетчатке, яркая и выпуклая, её теперь ничем не стереть.

— Пойдёмте в Карамель, отмечать⁈ — смеясь, предлагает Лукин, но я уже отворачиваюсь и шагаю в раздевалку.

Это приглашение не для меня. Да и смотреть на то, как Ксенька теперь вешается на Князева — то ещё удовольствие. Её он легко простил, а на меня всё ещё злится. И я на него злюсь. В таких случаях сто́ит поговорить, чтобы разобраться, кто прав, а кто виноват, но разговор — это слишком сложно. Сложнее проекта по праву про постановку приговоров судами.

Потому что есть некоторое слова, вроде простые, но если их сложить вместе — совершенно непроизносимые. Это «я виновата», «прости меня» и «ты мне нравишься». И для того, чтобы разобраться с Лисом, я должна выговорить не одну из этих фраз, а комбо их всех трёх сразу. Блин-малин. Про это можно снять отдельную часть фильма «Миссия невыполнима».

— А ты чего с нами не идёшь? — усмехается Полуянова.

Она входит в раздевалку, когда я уже переоделась и складываю спортивную форму в сумку. Вижу её хорошее настроение и понимаю, чем именно оно обусловлено (явно не тем, что она шесть раз мячом мимо корзины промазала). Злюсь.

— Сладкое вредно для фигуры, — хмыкаю я, не собираясь вестись на явную провокацию. — И я бы на твоём месте не налегала на пирожные, когда игра с вэшками на следующей неделе.

— Вот и не налегай. — Она бесстрашно стягивает футболку и швыряет её на скамейку. — Ты же понимаешь, что суть вообще не в пирожных.

Ещё как понимаю. Здесь только мы вдвоём, и мне ничего не стоит разок вмазать ей по печени. И больно будет, и следа не останется. Но если вмажу — покажу собственную слабость и обиду. Поэтому сдерживаюсь.

— Не в пирожных, — согласно киваю я и дёргаю замок сумки. — Но вместо того, чтобы вешаться на Князева, присмотрись к Крапивину. Он, конечно, дурак, но в отличие от Лиса, искренне в тебя влюблён.

Ксенькины пальцы, застёгивающие пуговицы блузки, на мгновение замирают, а потом она выдаёт мелодичный, но слишком уж злорадный смешок:

— И оставить Лиса тебе? Сейчас? Когда я почти его заполучила? Нетушки.

— Никого ты не заполучила. Он просто слишком вежлив, чтобы объяснить, что ты перепутала его с турником.

— Ты что ревнуешь? — Кажется, от удивления Полуянова даже пуговицы на блузке застёгивает на неподходящие петли. — Ревность — первый признак любви!

— Не любви, а неуверенности в себе и низкой самооценки, — поправляю я, потому что была готова к такой реакции.

— У тебя-то низкая самооценка, Романова? Не смеши!

— Нормальная у меня самооценка. Просто Лис — не трофей. — Закидываю ремень сумки на плечо и, прежде чем выйти из раздевалки, успеваю с усталой усмешкой добавить: — А с Крапивиным вы друг друга стоите.

Ксенька отвечает что-то, но за захлопнутой дверью её слова звучат глухо и неразборчиво.

Лис, Боря и Никита уже переоделись и ждут Ксеньку у входа в школу.

— Романова, ты с нами? — спрашивает Шумилов, когда я прохожу мимо. — Ты, вообще-то, тоже в команде.

Скажи это Князев, я бы пошла. Даже перечеркнула бы все свои обиды. Но Лис молча переписывается с кем-то по телефону и вообще в мою сторону не смотрит.

— Не могу, у меня дела, — отмахиваюсь я, не собираясь вдаваться в объяснения, а уговаривать, разумеется, никто не станет.

На самом деле планов никаких. Тренировок сегодня нет, рейда — тоже, а к проекту мы теперь готовимся по отдельности. Поэтому, быстрым шагом миновав школьный двор, я бреду в сторону дома, скользя по обледенелым тротуарам и пиная комки успевшего слежаться первого снега.

На следующей неделе вэшки выиграют у бэшек. Не нужно быть экстрасенсом, чтобы это предугадать. Сегодняшние противники показались слабоватыми, а своих бывших одноклассников я знаю настолько хорошо, что легко могу предположить, из кого Шестаков наберёт команду.

Мысли о будущей игре хорошо отвлекают. Не дают думать о том, что же я на самом деле чувствую к Князеву. Не дают представлять его рядом с Полуяновой. Не дают погрузиться в меланхолию и упаднические настроения по поводу того, как бесповоротно моя жизнь в последние недели изменилась в худшую сторону.

Компанию подростков впереди, я сначала планирую обойти. До того, как их разговор случайно привлекает моё внимание:

— … Быть не может, чтобы родаки не давали тебе на карманные расходы! — дерзко заявляет мальчишка в тёмно-синем пуховике.

Он и без того достаточно крупный, а дутый пуховик делает его похожим на надувного человечка из популярной рекламы автомобильных шин. Стоя́щие рядом друзья — такие же монументальные и бойкие, в отличие от девочки в белой куртке, что застыла напротив:

— Нет у меня ничего. Было немного, но я на булочки в столовой потратила, — она разводит руками и, кажется, собирается расплакаться.

— Какие тебе булочки? — гогочет один из вымогателей. — Ты себя в зеркале видела?

А ещё один со злостью в голосе предлагает гениальнейшую идею:

— Спорим, если мы перевернём тебя вниз головой и потрясём, то деньги сразу найдутся?

Вообще-то, меня это совершенно не касается. Несмотря на то что я знаю этих ребят: все они учатся в нашей школе, а вот этот, идейный, ещё и ходит на карате в среднюю группу. Все они — вэшки, только помладше. Кроме девочки в белой куртке, что испуганно пищит «не надо». Месяц назад я точно прошла бы мимо. Но сейчас кое-что должна брату этой девочки, поэтому останавливаюсь.

— Сомнительные у вас методы заработка, ребят, — произношу я, оглядывая каждого из возможных противников по очереди. — Особенно ты, Ерохин, удивил. Тебя разве сэмпай не учил, что достойный соперник лишь тот, кто равен или сильнее?

Мальчишка тушуется, но совсем ненадолго. Мы не раз пересекались на соревнованиях, он знает кто я. Но в присутствии друзей, Ерохин гораздо смелее, чем был бы в одиночку:

— А ты что, Романова, ябедничать собралась? Тебя сэмпай не учил, что ябедничать не хорошо?

Хмыкаю и пытаюсь решить, будут ли пятеро семиклассников считаться одним достойным противником? К такому ни жизнь, ни Андрей Владимирович, меня не готовили.

— Я в состоянии разобраться с тобой и без сэмпая. А свой фингал и недостаток зубов ты Андрею Владимировичу сам на тренировках объяснишь.

Будь Ерохин один — сбежал бы, но чувствуя поддержку одноклассников, хорохорится и передаёт одному из них свой рюкзак. Встаёт в боевую стойку. Ухмыляется.

Я успеваю сунуть собственную сумку опешившей девчонке. Она беспомощно смотрит на происходящее такими же зелёными, как у брата, глазами, а из-под пушистой белой шапки выглядывают рыжие косички. Не помню, как её зовут. То ли Лена, то ли Лиза. Когда на меня бросаются сразу трое, она вскрикивает и закрывает лицо руками.

Прежде чем упасть на снег под чужим весом, суммарно сильно превосходящим мой, успеваю садануть Ерохину в живот. Уже лёжа бью одного из его друзей в пах, а другого — головой в нос (кажется, второй сломанный за сегодня). Под аккомпанемент чужих криков и нытья переворачиваюсь и, взобравшись на обидчиков сверху, бью Ерохина в плечо. Куртки сильно смягчают удары, приходится постараться, чтобы сделать их более ощутимыми и болезненными. Едва успеваю увернуться от удара в челюсть и отползаю, пытаясь встать. Драться в пуховике, да ещё и на снегу — то ещё удовольствие.

— Ну её нафиг, — стонет тот, что получил в пах. — Романова ж ненормальная. Это ж она в школе шашку дымовую взорвала! А теперь ещё и к ботаникам перевелась!

Какой-то из этих аргументов оказывается действенным. И через минуту мы остаёмся на тротуаре вдвоём.

— Я — Лиза, — представляется спасённая и протягивает мне упаковку влажных салфеток. — А ты — Аниса, подруга Ели.

От последних слов настроение, только успевшее подняться от короткой драки, мимом падает до прежнего уровня беспросветной тоски.

— Не подруга, — нехотя поправляю я и, взяв салфетку и принявшись оттирать ею огромное пятно на пуховике. — Просто одноклассница. Твой брат знает, что они тебя достают?

Поняв, что пуховик спасёт только стирка, я убираю салфетку в карман и забираю у Лизы свою сумку. Дальше мы идём вместе — всё равно по пути.

— Не знает. И ты не говори ему, пожалуйста, ладно?

— Почему?

Правую ногу неприятно тянет. Мышцы и так были напряжены после баскетбольных прыжков, а сейчас я, кажется, ещё и неудачно ударилась голенью об заснеженный бордюр. Но посвящать в это собеседницу не хочется. Она и так выглядит виноватой и подавленной.

— Ему и так не до того. Я же вижу, как Еля разрывается между домашними обязанностями, папиной политикой, школой, подготовкой к экзаменам и поступлением. А тут…ещё и я.

То, что Лис всё время занят, я и без неё знаю. Это Лиза ещё рейды не упомянула, в которые он ходит, исполняя данное мне обещание. Но он ведь сам решил выжимать из каждой минуты как можно больше. При этом, за что бы Князев не брался, всё ему удаётся и всё получается. Это даже бесит иногда. Но чаще — восхищает.

— Думаю, он хотел бы знать, — произношу я, когда развилка между нашими домами уже видна за рядом засыпанных снегом деревьев. Если бы знал, Лис точно не дал бы сестру в обиду. В том, что он — идеальный старший брат, я почти уверена. — Но, если эти придурки продолжат тебя доставать, скажи мне. А о сегодняшнем Еле не рассказывай, ладно?

Это милое домашнее сокращение его имени почему-то отзывается в груди приятным теплом и остаётся на языке сладким привкусом жвачки. Интересно, смогла бы я назвать его так в глаза? Вряд ли.

— Почему? — Сестра Князева озадаченно поправляет пушистую шапку.

Это сложно объяснить. Слишком много личного придётся раскрыть, да и то не факт, что Лиза поймёт. Поэтому отвечаю расплывчатое:

— Так будет лучше.

Она кивает, и на тропинке между тремя панельными пятиэтажками мы прощаемся короткими кивками.

— Постой, Ниса, — вдруг вспоминает Лиза и возвращается. А потом тараторит так быстро, что я едва разбираю слова: — Я, наверное, зря это говорю, но ты для Ели точно не просто одноклассница.

Вообще-то, с момента того откровенного разговора на крыше сам Князев упорно доказывает обратное. Поэтому я с сомнением любопытствую:

— Почему ты так думаешь? Он говорил что-то обо мне?

— Нет, не говорил. У нас не настолько доверительные отношения, — Лиза усмехается, и ямочки на её щеках в этот момент точно такие же, как у брата. — Но фантик от твоей жвачки десять лет хранится во Властелине колец, а это его любимая книга.

Я вспоминаю об увесистом томе на прикроватной тумбочке Князева и тоже усмехаюсь.

— С чего ты взяла, что это тот самый фантик?

— Тот самый, можешь мне поверить, — улыбка Лизы становится лукавой. — И ещё: если не считать моих подруг, ты первая девушка, которая заходила к нам в гости.

После этого Лиза Князева уходит, посчитав долг за своё спасение выплаченным. А я какое-то время стою и смотрю ей вслед, пытаясь вспомнить тот фантик, жвачку, испуганного и раненого Лиса, но отчего-то не получается.