30. Игра

26 ноября, вторник

Просыпаюсь за двадцать минут до будильника и лежу, не в силах больше уснуть. Натягиваю одеяло до самых глаз. Рассматриваю танцы рассветных теней на потолке. Собираю мысли, что спросонья бродят в голове сонно зевающими призраками.

Фантик от жвачки иногда может быть символом чего-то большего. Символом памяти о важном дне. Или чувств, которым сложно дать объяснение. Символом того, как важная каждая минута. Но в нашем с Князевым случае фантик — это просто фантик. Может, у него просто за десять лет другой подходящей закладки для книги не нашлось?

Прошедшая неделя почти ничего не изменила. Крапивину вправили обратно сломанный нос, но сам он всё ещё на больничном. Бэшки с позором продули вэшкам со счётом сорок шесть — двадцать три. Лис занял первое место в городской олимпиаде по праву и не перемолвился со мной ни единым словом. Если бы за лучшее соблюдение тактики тотального игнорирования давали медаль, он бы точно её получил.

А ещё Князев больше не появляется в старой музыкалке. За эти недели — ни разу. В то время как я сама стала приходить чаще, и ввиду отсутствия иных занятий торчать на крыше часами, несмотря на ветер и холод.

В город пришла зима. Укрыла снегом крыши домов. Превратила деревья в белые статуи. Улицы стали тихими, а воздух скрипучим и морозным. Он жжёт кожу и рисует румянец на щеках, каждый раз, когда я с наступлением сумерек клею замёрзшими пальцами очередную жвачку на стену и ухожу. Несколько дней назад я заметила, что из хаотичных розовых клякс получается что-то похожее на сердце, и с каждой новой жвачкой я зачем-то только увеличиваю эту схожесть.

И не то напряжение перед предстоящей игрой, не то демонстративное равнодушие Лиса делают меня нервной и беспокойной. Я словно натянутая струна и, кажется, устала настолько, что готова сказать Князеву то самое невыговариваемое комбо из трёх фраз. Но этого мало. Нужно, чтобы он ещё и готов был выслушать. Чтобы готов был понять. Чтобы не рассмеялся и не ранил в ответ. А он не готов.

Звонкая трель будильника заставляет вздрогнуть. Арт, спящий на одеяле у ног, вздрагивает одновременно со мной, но, поняв, что тревога ложная, лениво потягивается и зевает. Глядя на него, тоже зеваю и встаю с постели. Надеваю пушистые розовые тапки с котами. Умываюсь и чищу зубы, а потом обосновываюсь на кухонном диване, подтянув под себя ноги. Лениво смотрю на то, как мама суетится у плиты, готовя завтрак.

— Как ты поняла, что любишь папу? — интересуюсь я, хотя и боюсь реакции на подобный вопрос, всё-таки после развода ей вряд ли приятно говорить на эту тему.

Но мама с утра в хорошем настроении и, помешивая омлет на сковородке, отвечает, не оборачиваясь:

— Просто Саша казался мне особенным. Вокруг было столько других мужчин, но я не могла смотреть ни на кого, кроме него. Остальные виделись пресными, скучными и неинтересными, а он прямо притягивал взгляд. И, в конце концов, я не устояла.

Я хорошо знаю историю знакомства родителей. Они встретились на пароходе, когда мама добиралась домой на институтских каникулах, а отец направлялся к месту службы. После той встречи они больше не расставались, поженились, завели ребёнка и жили долго и счастливо. Пока не развелись.

— А как поняла, что не любишь? Потом, после развода, — уточняю я, а мама выкладывает приготовленный завтрак на тарелки.

Омлет с помидорами и беконом, посыпанный свежей зеленью, пахнет умопомрачительно и источает полупрозрачный пар. Осторожно беру вилкой кусочек и дую, чтобы остудить.

— А я до сих пор этого не поняла, Ниса, — признаётся мама, подтверждая мои худшие опасения. — Просто любовь бывает разная. Сначала была яркая, романтическая, искрящаяся, словно фейерверк. Потом — спокойная, как река, что неторопливо течёт, журчит, огибая гладкие камни. Потом стала как пожар, который сжёг дотла всё хорошее, ценное и важное. Сейчас осталось обугленное пепелище, чёрное и безжизненное, по которому ветер носит золу. Но это тоже любовь. Просто вот такая.

Я вздыхаю одновременно с ней и кладу в рот кусочек омлета, который к тому времени совсем остыл. Если с родителями всё более-менее ясно, то с чувствами к Князеву — нет. Может, меня вообще тянет к нему только потому, что Лис так настойчиво меня отталкивает?

В школе понять этого наверняка так и не выходит. Класс слишком возбуждён перед игрой с вэшками, запланированной после уроков. Все галдят, делают прогнозы, сыпят предостережениями и ненужными советами. Князев и остальные ребята из команды напряжены так же, как и я. Кажется, что впереди не соревнование по школьному баскетболу, а бой насмерть с опаснейшим противником.

Может, эта собранность и не зря. На перемене между химией и историей получаю подножку от Канина. Такую точную и умелую, что я точно пропахала бы носом коридорный линолеум, если бы не уткнулась в спину впередиидущего верзилы из одиннадцатого «Б».

— Под ноги смотри! — рычит он, потому что тоже едва не упал, а Канин усмехается, разводит руками и исчезает в толпе.

Посмотрев на верзилу как на придурка (так обычно смотрит на всех Арт), и фыркнув так же, как он, тороплюсь в класс.

— Вэшки попытаются вывести команду из строя, — предупреждаю Шумилова, а тот, нахмурившись, машет остальным, чтобы подошли.

— Старайтесь держаться вместе, — советует Лис, услышав предупреждение. — Нужно продержаться до игры.

Он очень тактично избегает разговоров о том, что будет на игре и после игры, хотя это кажется куда более важным. Между тем Полуянова воспринимает совет держаться вместе буквально и снова приклеивается к Князеву, как муха к липкой ловушке, которыми летом украшают кухонные люстры, чтобы избавиться от насекомых. Хотя нет, если брать этих двоих, то несчастная муха — это Лис. Но несчастным он не выглядит, он выглядит… (блин-малин, классно он выглядит. Он ещё и сегодня вместо очков линзы надел, и теперь у него глаза такие… ну его, лучше буду думать об игре).

На переменах вместе с командой по коридорам передвигается весь класс, делая новые диверсии вэшек невозможными. Вижу, как Ефименко, Тимофеев и Попов с тоской наблюдают за нами со стороны, но ни один из них не решается приблизиться.

Уроки проходят слишком быстро, и я не запоминаю ни единой темы, рассказанной учителями. Ни старательно живоописанные Трофимом подробности какой-то битвы, ни эффектные реакции Оксида Петровича, ни чьи-то стихи, которые Валерьянка на литературе заунывно зачитывала вслух.

— Держи тетради, перепишешь то, что мы сегодня прошли, — понимающе разрешает Катя, от которой не укрылась моя невнимательность.

Решив не спорить, я складываю тетради Ватутиной в сумку к своим. Сейчас не до споров. Мы даже с Полуяновой в раздевалке не ругаемся. Кажется лишним тратить энергию на что-то кроме предстоящего сражения. Каждая из нас молча надевает спортивную форму, а потом мы в окружении одноклассников шагаем в зал, где оба враждующих класса расходятся по разным сторонам, а команды занимают место на поле.

— Будь осторожна, — негромко произносит Лис, а я, опустив глаза на облупившуюся краску деревянного пола, так же тихо отзываюсь:

— Ты тоже.

Потому что я уже пересеклась взглядом с Тимом. И в этом взгляде бушует такой знакомый хаос, что мне страшно становится. Не за себя. За Князева. Потому что где Лис, а где Шестаков? Один — ботаник, а другой — каратист с шириной плеч, вдвое превышающей мою. Не нужно долго гадать кто из них сильней и опасней.

Оба короля выбрали роли центровых, чтобы удобнее было наблюдать за игрой и защищать кольца. Это к лучшему, и сильно снижает вероятность того, что эти двое пересекутся на поле. Проблема в том, что не один Шестаков настроен воинственно — тот же огонь плещется в глазах Константиновской, Ефименко, Канина и Тимофеева. Любой из них достаточно агрессивен, чтобы причинить вред.

Нирван Порваныч едва успевает поднести свисток к губам, как начинается бой. Эта игра кардинально отличается от той, что была с бэшками. Мяч движется по полю с такой скоростью, что не то, что играть — даже уследить за ним сложно. Игроки бьют с таким остервенением, что после каждого гулкого «бум» крошится краска на полу, а в воздухе порхает мелкая пыль.

Первые два очка забивает Константиновская. Она победно ухмыляется и звонко хлопает по услужливо подставленной ладони Канина. Вэшки уже ощущают себя победителями, и как бы мы ни старались, к концу первой четверти удаётся забить всего два мяча, и противники лидируют со счётом семь — четыре.

Вижу, как хмурится Лис и ликует Шестаков. Как Ксенька отскакивает, испугавшись ухмылки Константиновской, и без боя упускает мяч. Как незаметно для судьи Тимофеев толкает бедром Лукина. Блин-малин. Каждый из нас мобилизует все ресурсы организма, выжимает из себя все силы полностью, до предела. Но второй период завершается ничьей, потому что каждая из команд получает по шесть очков.

Пятнадцатиминутный перерыв начинается с того, что каждый из игроков пьёт воду, словно все мы только что телепортировались из пустыни. Пить хочется так сильно, что капли проливаются мимо, скатываясь по шее и теряясь где-то в вороте футболки, мокрой от пота. И даже напившись, мы дышим как загнанные псы, разве что языки на плечи не складываем.

— Тактика, которая сработала с бэшками, против них бесполезна, — первым признаёт Лис, восстанавливая дыхание, когда мы впятером склоняем головы друг к другу, обсуждая предстоящую игру. — Вэшки другие. С ними не получается агрессивной игры в нападении, но можно попробовать агрессивную тактику в защите.

Я тоже с трудом привожу дыхание в норму не столько потому, что устала, сколько потому, что Князев сам не заметил, как легко игра стёрла границы, которые он старательно выстраивал между нами с момента ссоры. Сейчас, когда его самого волнует лишь победа, а все мы склонили друг к другу головы, словно участники какой-то секты, рука Лиса так естественно оказывается на моём плече, а запах лета от пышущей жаром кожи уже пробрался в лёгкие.

Тепла его ладони и одного взгляда горящих азартом зелёных глаз уже достаточно для того, чтобы у меня открылось второе дыхание. Но Князев ещё и произносит:

— На тебя вся надежда, Ниса.

В его словах снова магия. Потому что в третьем периоде я играю так, словно за спиной выросли крылья. Почти вижу их: сильные, с блестящими, чёрными перьями. Они помогают носиться по полю ураганным вихрем, заманивая форвардов противника в ловушки, перехватывать мяч и блокировать броски вэшек. И пока я отвлекаю внимание на себя, Шумилов забивает красивый трёхочковый.

Не удержавшись, бросаю на Шестакова победный взгляд. Посмотрим ещё, кто кого. Азарт Лиса оказался заразен, и теперь мне само́й хочется утереть вэшкам нос. Хочется показать Тиму, как он ошибся, посчитав, что чёрную королеву сумеет заменить выскочка-Константиновская. Хочется победить. Для него.

На Лиса я целенаправленно не смотрю, потому что кожей чувствую — сейчас он на меня смотрит. Поэтому второй трёхочковый мяч, ещё эффектнее первого, Шумиловского, забрасываю в корзину вэшек я.

Внутри всё дрожит и ликует. До окончания третьей четверти игры считаные секунды. У вэшек три очка, у нас — шесть. Счёт так и останется таким, забить новый мяч Тим уже не успеет, особенно с того места, где он сейчас стоит.

Но он всё же предпринимает попытку, или делает вид. Шестаков с силой швыряет мяч в нашу сторону так, что он отскакивает от пола и резко ударяет мне по лицу через секунду после того, как звучит свисток, обозначающий, что время третьего периода истекло.

Удар приходится по челюсти и в глазах на мгновение темнеет. К носу приливает тепло и неприятно щиплет внутри. В голове гул, сквозь который прорываются чужие голоса и крики. Кто-то ругается, оглушительно вопят команды болельщиков из обоих классов, а с губ физрука, кажется, даже слетает что-то матерное. Но я вычленяю из этого шума всего один голос:

— Ниса?

Лис рядом, его рука поддерживает за талию. Открываю слезящиеся глаза и фокусирую на нём расплывающееся зрение.

— Всё в порядке, — бормочу я, постепенно приходя в себя.

— Не в порядке. — Князев хмурится, смотрит с беспокойством.

— Романова, ты как? — гаркает подошедший Нирван Порваныч так, что даже если бы я вдруг умерла, то от этого резкого крика пришлось бы воскреснуть.

Лис переводит взгляд с меня, на физрука:

— Иван Михалыч, у нас замена.

Вздрагиваю и тут же нахожу в себе силы, чтобы недовольно воскликнуть:

— Нет! Я же сказала, я в порядке!

Удар вышел больше неожиданным, нежели болезненным. В голове всё ещё неприятно шумит, но я, в конце концов, стою на ногах и могу продолжить игру.

— Тебя сменит Цветаева, у неё форма с собой. Вдруг у тебя сотрясение… — начинает Князев, но я перебиваю:

— Нет у меня сотрясения! Лис, я хочу продолжить игру!

— Чтобы было сотрясение, должен быть мозг, — ревниво вставляет Полуянова, хотя её никто не спрашивал.

Видя моё нежелание уступать, Князев с мрачным видом ворчит:

— Действительно.

И я хмыкаю. Кто знал, что Ксенькино ехидство способно разрядить ситуацию.

— Я справлюсь, правда, — серьёзно обещаю я Лису, пока он, касаясь моего подбородка, продолжает внимательно вглядываться в моё лицо, словно где-то на нём можно найти какой-нибудь диагноз мелкими буквами. Но это прикосновение такое мягкое, ласковое, что я ловлю себя на том, что мне хочется растянуть эти секунды подольше. Отогнав прочь ненужные мысли, добавляю с уверенностью: — И сотрясения у меня нет.

Князев вздыхает и отпускает мой подбородок. Наверное, я согласилась бы стерпеть ещё один удар мячом, чтобы он снова вот так меня коснулся.

— Хорошо, — Лис отводит взгляд от меня, чтобы встретиться им с ухмыляющимся Шестаковым, который, скрестив руки на груди, наблюдает за результатом собственных трудов. — Но ты играешь за центрового.

Это он зря. Нельзя менять роли в такой ответственный момент, когда счёт между командами сравнялся до цифр шестнадцать — шестнадцать и четвёртый период будет решающим. Центровой должен быть высоким и физически сильным (я не подхожу ни по первому пункту, ни по второму). Его задача — блокировать броски, подбирать мячи и стоять под кольцом. Тем не менее Князев даёт понять, что я смогу продолжить игру либо так, либо никак и уходит на позицию разыгрывающего защитника.

Заметив эту рокировку, Шестаков хмыкает и делает ход: почти без раздумий меняется позицией с Косей, чтобы сравняться с Князевым в ролях. В спортивном зале воцаряется тишина, в которой свисток, знаменующий начало четвёртого периода, звучит оглушительней пароходного гудка.

И игра начинается.