31. Секрет

26 ноября, вторник

Мне только кажется, или весь зал затаил дыхание вместе со мной и наблюдает за тем, как эти двое, после стольких лет холодной войны, встретились друг с другом лицом к лицу?

Всю мою браваду и ликование как ветром сдуло. Больше не хочу выигрывать у вэшек. Я, кажется, вообще больше ничего не хочу, лишь бы эта игра поскорее закончилась. Лишь бы сердце перестало так бешено колотиться от иррациональной тревоги.

И ведь переживаю я вовсе не за того, кого последний десяток лет привыкла называть другом, а за того, кого все эти годы считала если не врагом, то тем, от кого следует держаться подальше — за рыжего парня в белой футболке, такого отчаянно-правильного и такого своего.

Не могу не думать о том, что Шестаков всё заранее просчитал. Что знал, что умышленно ударил меня, чтобы вывести Лиса на открытое противостояние. Что это начало той самой войны, к которой он так стремился. И боюсь за Князева неимоверно. А ещё как-то играть надо.

Канин пытается под шумок забить переданный Тимом мяч, но промазывает мимо кольца, где я отбираю инициативу, и с отскоком пасую Шумилову. Тот, в свою очередь, делает результативную передачу Лису, который завершает её метким броском, принёсшим команде два очка. Я не знала спокойного и рассудительного Князева таким азартным и рисковым. Оказывается, он нравится мне любым.

— Лис! — взрываются криками болельщики ашек, а вэшки отвечают им громким недовольным «у-у-у-у-у».

Но череда везения заканчивается, потому что Лукин умудряется удержать мяч дольше положенного, и команда получает штрафной, а противник — одно очко.

Потом удача покидает обе команды разом. Попыток забить мяч предпринимается много, но все они отчего-то оказываются провальными. Игроки злятся. Ефименко хватает за руку Полуянову, и следующее очко наша команда получает за штрафной удар после фола[26] в нападении.

Уведя мяч из-под носа у Князева, Шестаков забивает трёхочковый, но обрадованные перевесом в их сторону вэшки тут же пропускают следующий мяч от Лиса и счёт становится четыре-пять.

Напряжение на поле обостряется тем, что до окончания матча остаются последние минуты, в течение которых очки получаются исключительно после штрафных. Упустив мяч, Ефименко показывает Шумилову оттопыренный средний палец, сопровождая жест несколькими ругательствами. Лукин делает подножку Тимофееву. Канин толкает меня, Кося хватает Полуянову за волосы, а Тим с размаху бьёт Лиса по голени. Это не игра — это драка, но за каждый забитый штрафной мы получаем очки.

Когда Нирван Порваныч свистит об окончании игры, у него дёргается глаз, а у меня подрагивают руки. Игроки дышат как после стометровки. Болельщики молчат в ожидании объявления победителей, лишь изредка слышны шепотки и разговоры. В воздухе витает смесь волнения и тревоги.

— Превратили игру в побоище, — негромко ворчит физрук, и мне кажется, что он с трудом сдержался, чтобы не добавить к сказанному слово «придурки» или что-то вроде него. Но через секунду он откашливается и объявляет торжественно, как положено: — Победу одержала команда одиннадцатого «А» класса со счётом двадцать три — двадцать один!

Теоретически напряжение после этого должно было стихнуть, но этого не происходит. И руки команды друг другу не пожимают, хотя положено. Мы остаёмся на местах, сверля оппонентов взглядами. Молчат болельщики. Гудят лампы дневного света. Кажется, весь мир замер в ожидании.

Я же понимаю, что это явно не конец. Уж точно не конец противостояния между классами. Больше похоже на начало нового витка войны.

Тим не выдерживает первым. Кажется, он готов броситься в драку, прямо здесь и сейчас. Он сжимает и разжимает кулаки и хмурится, но потом, чертыхнувшись, первым выходит из спортивного зала. В тишине слышен шелест его спортивных штанов и кроссовок. Я знаю Тимура, сейчас он явно зол и продумывает следующий ход. Месть. Какой она будет?

Тем не менее ход делает не он. В несколько шагов Лис тоже преодолевает расстояние до двери и выходит следом за Шестаковым, опередив даже следующую за ним команду. Это оказывается настолько неожиданным, что вэшки останавливаются и переглядываются друг с другом.

— Это… — я поворачиваюсь к Шумилову и пытаюсь подобрать нужные слова. — Это было запланировано?

Никита мрачнеет и качает головой, а я уже почти бегу к выходу из зала. Расталкиваю замерших на входе Косю и Лерку Ефименко, чтобы оказаться в коридоре как раз тогда, когда закрывается дверь в раздевалку вэшек. И закрывается она за Лисом. Блин-малин. Это ведь так похоже на ловушку, правда? Я понятия не имею, что думать, и собираюсь рвануть туда же, но Никита, подоспевший следом, удерживает меня за локоть.

— Не лезь, Романова.

Но разве я могу не лезть? Они же там один на один, а в таких условиях у Лиса против Тима нет шансов! Внутри всё леденеет от мысли, что Тимур умышленно заманил Князева за собой и о том, на что он способен. На всё. Особенно если зол. Я слишком хорошо знаю Шестакова.

— Пусти, — я вырываю руку, но Шумилов оказывается сильнее и вместо того, чтобы отпустить, деловито интересуется:

— Ты за кого переживаешь?

Теперь в коридор высыпали не только все члены команд, но и болельщики, возбуждённо галдящие и шумные до тех пор, пока Канин не прикрикивает на них. И воцаряется тишина.

— Лис же твой друг! Как ты можешь просто стоять? — возмущённо шиплю я, не оставляя попыток высвободиться и прекратить это позорное бездействие, когда там… (мне страшно настолько, что я даже плохо могу представить, что же за дверью раздевалки может происходить. Фантазия рисует такие картинки, от которых внутренности сжимаются в тугой узел).

— Неужели за Князева? — хмыкает Шумилов. — Занятно.

В наступившей тишине слышно, что драки за дверью нет. Лишь разговор, правда, иногда на повышенных тонах. Но слов не разобрать. Никто из стоя́щих в коридоре не вмешивается, и я тушуюсь, смущаясь собственного порыва. Поняв, что я больше не рвусь спасать ни Лиса, ни Тима, Шумилов разжимает стальную хватку.

Катя Ватутина подходит ближе и шёпотом спрашивает у Никиты:

— И о чём они там разговаривают?

— Не знаю. — Он пожимает плечами. — Но что бы ни случилось, Лис сам разберётся.

Обнимаю себя ладонями за плечи. Теперь, когда влажной от испарины кожи касаются щупальца сквозняка из коридорных окон, становится прохладно.

— Почему ты в этом так уверен? — интересуюсь я у Шумилова.

— Ну это же Лис, — усмехается Полуянова, присоединяясь к ожидающим.

Ашки привыкли верить в Князева точно так же, как вэшки привыкли верить в Тима, но есть существенная разница. Авторитет Шестакова держится на страхе и силе, а на чём основан авторитет рыжего? На этой его правильности? Непогрешимости? Рассудительности? Нет, здесь что-то другое.

Никита всё же отвечает на мой вопрос, посчитав Ксенькины слова слишком расплывчатыми:

— Ты совсем его не знаешь. — Шумилов качает головой. — То, что обычно Лис не хочет конфликта, вовсе не означает, что когда конфликт произойдёт, он не сможет за себя постоять.

Этот ответ тоже никуда не годится. Какая разница, чего хочет Князев, если Тим рвётся в бой и желает получить эффектную битву, особенно сейчас, когда его команда продула давним противникам? Тем не менее вэшки сейчас стоят рядом с нами, и никто не начинает драку без прямого указания тех, кто сейчас разговаривает за закрытой дверью.

— Почему король — Лис, а не ты? — задаю я Шумилову вопрос, мучивший меня с самого перевода к ашкам. — Если бы им был ты, было бы логично, а так… не понимаю.

— Ты не знаешь, — повторяет Никита. — И просто привыкла считать Елисея слабым. Потому что этот тебе так сказал.

То, что Тим для ашек как Волан де Морт — тот-кого-нельзя-называть, всё ещё меня раздражает. Словно одно упоминание о Шестакове способно замарать их белые футболки, лонгсливы и худи.

В этот момент лёгкие улыбки появляются на губах Ксеньки, Кати, и Бори Лукина. И я понимаю, что они все знают что-то, чего не знаю я. Какой-то важный секрет, сделавший Князева королём. Но чего, блин-малин, я не знаю? Что Лис супергерой, по ночам спасающий мир и сейчас за дверью превратился в невероятного Халка? Сложно найти другое объяснение, поэтому я лишь раздражённо сдуваю с лица выбившуюся из хвоста прядь.

— Некоторые вещи положено знать только ашкам, Романова, — с добродушной усмешкой объясняет Лукин, хотя понятнее не становится.

Это лишь подтверждает тот факт, что несмотря на мою формальную принадлежность к одиннадцатому «А», никто из них не считает меня частью класса. Пусть так. Я ведь тоже не считаю.

Так проходит минута за минутой. Напряжение спадает и сменяется пониманием, что драка за дверью так и не начнётся. Полуянова и Лукин уходят переодеваться. Вэшки остаются, поскольку именно их раздевалка внезапно стала местом важных переговоров.

— Сегодня опять с нами отмечать победу не пойдёшь? — лениво интересуется Никита.

Но несмотря на то что говорит Шумилов со мной, всё его внимание сосредоточено на Кате. Пока мы стоим, он то осторожно поправляет перекрутившуюся лямку от сумки на её плече, то почти случайно касается ладони, то легонько дёргает за фиолетовую прядь волос. Она ему нравится. Раньше я не обращала внимания на подобное, а сейчас почему-то стала замечать.

— Нет, не пойду.

Не потому, что не хочу пирожных или не хочу проводить время в одной компании с ашками. Причина в другом.

— Ждёшь, что он тебя позовёт, — хмыкает Шумилов.

Он не спрашивает, а утверждает. Ну не конь ашек, а прямо хранитель тайных знаний.

— Ничего я не жду. — От этих расспросов, вынуждающих копаться в себе, недовольство нарастает как снежный ком, катящийся с горы.

— А Лис не позовёт, — ещё больше раздражает новым заявлением собеседник. — Он не менее гордый, чем ты.

— Как в Гордости и предубеждении, — добавляет Катя.

И одновременно с тем, как Шумилов интересуется, что такое Гордость и предубеждение, дверь раздевалки открывается. Лис выходит в коридор. Один.

Он недоверчиво оглядывает присутствующих, словно не понимает, зачем мы все здесь собрались. И если вэшек можно понять — у них как-никак раздевалка занята, то все остальные сочувствующе-переживающие, без вариантов.

Удостоверившись, что Князев жив и здоров, я тоже ухожу переодеваться и делаю это минут на двадцать дольше необходимого, чтобы не пересекаться с идущими отмечать победу одноклассниками.

Хватит с меня на сегодня душевных потрясений. День выдался нервным, и теперь, когда тревога отпустила, ощущаю себя пустой цедрой от выжатого лимона. Тем не менее сегодня я кое-что поняла. Во-первых, что Шумилов не такой идиот, как мне раньше казалось. А во-вторых, что нам с Князевым суждено до конца года воротить друг от друга носы, несмотря на то, что я, кажется, тоже ему нравлюсь. Потому что, когда два человека соревнуются в гордости, победителя не бывает, но мы оба слишком упрямы, чтобы уступить.