32. Перемирие

7 декабря, суббота

С заднего сиденья междугороднего автобуса я разглядываю заснеженные поля и сопки за окном. Весь последний ряд в моём распоряжении, потому что кресла в начале для меня не нашлось. Зато здесь свобода и комфорт. Почти как места для поцелуев в кино, только без три-д очков и попкорна. Ну, и без поцелуев, разумеется, тоже.

Я всерьёз подумывала о том, чтобы не ехать. Ну и что с того, что я тоже была в команде? Ну и что, что забивала очки и даже получила мячом в челюсть? Я ведь делала это совсем не для того, чтобы в компании ботаников отправиться в планетарий.

Сейчас причины участия в игре кажутся мне ещё более непонятными, чем раньше. Лис всё ещё старательно воротит от меня свой веснушчатый нос, одноклассники ехидничают, а учителя в преддверии зимних каникул задают столько, что не до развлечений. И все вокруг жужжат о подготовке к экзаменам.

На сиденье впереди Левакова с Хмыловским обсуждают количество верных ответов в ЕГЭ по обществознанию, которые необходимы для проходного балла в какой-то вуз. Вместо того чтобы слушать этот бред, я бы лучше в Варкрафт дома поиграла.

Прислоняю голову к прохладному стеклу и смотрю, как оно тут же запотевает от тепла. Хочется нарисовать на этом импровизированном холсте что-нибудь, но в таких случаях пальцы сами рисуют сердечки, а мне и без того слишком сложно даётся не думать о Князеве.

Сначала казалось, что игра с вэшками и то, как искренне мы переживали друг за друга, что-то изменили в наших отношениях, но я ошиблась. Мы просто оба были на эмоциях, и беспокойство Лиса за меня объяснялось лишь беспокойством за члена команды — звено, обеспечившее победу.

Не знаю, о чём Лис и Тим в тот день говорили в раздевалке, но ни мести, ни эффектной битвы так и не случилось. Не то Шестаков решил сдаться, не то Князев проявил свои хвалёные дипломатические навыки, но факт остаётся фактом: ашки и вэшки вернулись к холодной войне, которая десятилетие устраивала и тех и других. А наши отношения с Лисом вернулись к старательной демонстрации того, что нас друг для друга не существует.

Сегодня он специально сел рядом с довольной Полуяновой. Знал, что это меня разочарует. Они с Ксенькой снова общаются близко, как раньше. У них снова полно общих тем для разговоров. Нас же теперь связывают лишь проект по праву, игра и желание, которое я до сих пор не придумала.

— Осторожнее, одиннадцатый «А»! Пока автобус не остановится, с мест никто не встаёт! — строго вещает Валерьянка с сиденья рядом с водителем.

Не то, чтобы это предупреждение было кому-нибудь нужно и кто-то рвался выпрыгнуть на ходу, но автобус как раз въезжает на огромную парковку пред планетарием — целью нашей поездки (и наградой за игру-побоище, за которую Нирван Порваныч полчаса отчитывал команду на прошлом занятии, трижды выматерившись и попросив не сообщать об этом Чиполлино).

Архитектура почти неспособна меня впечатлить, но от взгляда на новый планетарий сердце всё равно бьётся чуточку быстрее. В огромном здании есть что-то волшебное. Высокий стеклянный купол, освещаемый лучами зимнего солнца, будто парит в воздухе. Как волшебный замок из сказки.

Мы горошинами рассыпаемся по парковке и, подняв головы, смотрим заворожённо. Всё вокруг новое, чистое, сверкающее. Планетарий открыли только позавчера, и наш класс — одни из первых посетителей.

— Ксенька, рот закрой, а то муха залетит, — не удерживаюсь я, проходя мимо Полуяновой, но та не ведётся на провокацию и лишь возмущённо фыркает в ответ.

Мне всё время хочется поддевать её, цеплять, задирать. Без общения с Князевым вода в моём стакане снова чёрная, и я становлюсь прежней — ехидной и резкой. Чтобы уменьшить соблазн, плетусь за одноклассниками в самом конце, совершенно не слушая разодетого в яркий костюм гида.

Внутри планетарий тоже выглядит впечатляюще: просторный холл с мягким освещением, яркие постеры звёздных систем и галактик на стенах, а в углах уютные кресла и интерактивные информационные стенды. Даже у меня внутри просыпается любопытство.

Оказывается, купол — это экран, на который проецируются звёзды, планеты и галактики, и ночное небо оживает прямо над головой, настолько яркое и красивое, что, кажется, будто звёзды совсем рядом, и до них можно рукой дотронуться.

Я здесь впервые, но ощущение мне знакомо. Оно напоминает о том поцелуе в раздевалке, когда целая вселенная, искрящаяся и завораживающе-прекрасная принадлежала только нам двоим. Тогда мы с Лисом тонули в ней, а весь мир вокруг был поставлен на паузу. Чувство, что было между нами, казалось таким же безграничным, как космос, и не умещалось в груди. Неужели оно теперь останется только в воспоминаниях и никогда больше не повторится?

— Романова, у тебя шнурок развязался, — отвлекает меня от размышлений голос Лукина. Он протягивает руку, чтобы взять у меня стакан с бабл ти[27], — Давай, подержу.

Я кивком благодарю его и, вручив свой стакан и сумку, завязываю шнурок. Не хватало ещё упасть зазевавшись. После этого Боря шагает рядом со мной. Мы даже разговариваем о чём-то незначительном, комментируя происходящее. Лукин ведь в отличие от большинства ашек, изначально не был настроен против меня. Он один из тех, с кем легко сохранять полудружеский нейтралитет.

— Один день на Венере дольше её года, — самозабвенно вещает гид. — Эта планета вращается так медленно, что один полный оборот вокруг своей оси занимает больше времени, чем оборот вокруг Солнца.

— Если бы мы так жили, каникулы были бы каждый день или каждый год? — комментирует Лукин, и я усмехаюсь.

То, что есть с кем поговорить — это здорово. И от мыслей о Князеве хорошо отвлекает. А когда выясняется, что Боря тоже играет в Варкрафт, меня даже планетарий интересовать перестаёт:

— Серьёзно? И давно? — искренне удивляюсь я, и тут же получаю замечание от Валерьянки за то, что перебила гида.

Лукин, наученный моим горьким опытом, отвечает почти шёпотом, склонив голову к моей:

— Лет с тринадцати ещё. У меня брат играл, и я тоже как-то втянулся. Но я за орду, а не за альянс.

— А почему? — удивляюсь я.

В моём понимании альянс — добро, а орда — зло. Но не так давно я и ашек абсолютным злом считала, а теперь выяснила, что ботаники — тоже люди, только другие. Как инопланетяне из далёкой галактики.

— У орков пассивный бонус к урону и хорошая регенерация, — пожимает плечами Боря. — Да и вообще, у орды гильдии более сплочённые, ты не знала?

Вообще-то, не знала и считаю, что всё обстоит совершенно наоборот, поэтому до конца экскурсии мы спорим, но так и не приходим к консенсусу. Дискуссия продолжается и в гардеробе, во время ожидания курток, и на парковке, пока класс в полном составе топает к остывшему за два часа автобусу.

— Зато ни один орк не может быть паладином, потому что орки не верят в свет, а для паладина свет — основной источник силы! — привожу я очередной аргумент, поднимаясь в автобус следом за Борей.

За то время, что мы провели в планетарии, успело совсем стемнеть. Дни давно перестали быть длинными, и сумерки отвоёвывают положенное им зимой время.

— А зачем им свет? — оборачивается Лукин. — Ты видела, какие из орков чернокнижники?

— Видела, — фыркаю я. — Даже, между прочим, била парочку в ПВП[28].

Боря, разумеется, тоже бил паладинов, чем тут же хвастается, чтобы опровергнуть моё мнение о неполноценности расы орков на фоне людей. Продолжая спорить, он даже добирается вместе со мной до задних сидений. Обсуждение игры продолжается ещё полчаса, но потом сходит на нет, и Лукин возвращается на своё место впереди, где его уже заждалась Юля Власова, а я остаюсь одна.

Одноклассники беспрестанно и очень заразительно зевают. Водитель гасит свет в салоне, чтобы дать уставшим за день школьникам вздремнуть в дороге. После такого количества ярких впечатлений я тоже не отказалась бы уснуть, но на задних сиденьях холодно. Сую руки в карманы и смотрю, как за окнами автобуса мелькают дорожные фонари и яркие точки дорожной разметки.

Большинство ашек засыпают почти сразу же, словно попугайчики, клетку которых накрыли тканью. Откуда-то с передних сидений доносится негромкое похрапывание Валерьянки. Впереди, положив голову на плечо Леваковой, сопит Хмыловский. Кажется, вообще все, кроме меня и водителя, видят сны. Шуршат колёса, и автобус покачивается, как пароход на морских волнах.

Если уснуть сейчас, мне, наверное, приснятся галактики, планеты и звёзды, о которых рассказывал гид. Млечный путь, движущийся со скоростью 600 километров в секунду. Туманность Гелика, образованная умирающей звездой, похожая на огромный глаз, или туманность Ориона, где образуются новые звёзды. Зеваю. От холода спать хочется ещё сильнее. Даже белый пар изо рта виден в темноте на фоне света фонарей по обеим сторонам трассы. Так же хорошо виден, как силуэт того, кто поднимается со своего сиденья рядом со спящей Полуяновой и направляется ко мне.

— Не спишь, — скорее констатирует, чем спрашивает, Князев, прежде чем сесть рядом.

От его появления сон улетучивается, настолько я удивлена тем, что Лис вдруг изменил своей тактике игнорирования.

— И ты не спишь, — отзываюсь я шёпотом, еле слышным за шорохом колёс.

Огни фонарей позволяют выхватить из темноты то его глаза с поблескивающими зрачками, то веснушчатые щёки, то губы — серьёзные, без улыбки.

— Перемирие? — предлагает Князев одними этими губами, от которых я не могу отвести взгляд даже тогда, когда свет на них больше не падает.

Эта атмосфера: темнота, тишина, автобус, полный спящих одноклассников, очень волнующая. В груди подрагивает от предвкушения чего-то важного, значимого, переломного. Изображать безразличие слишком сложно, но, может, и не нужно, раз Лис сдался первым?

— Надолго? — глухо интересуюсь я. — Начнём воевать с завтрашнего утра, как те, кто вместе пели «Тихую ночь» во время Первой мировой?

Но Князев вряд ли подошёл просто так, спустя месяц безразличия и молчания. А раз подошёл, я должна выторговать предложение повыгодней.

— Нет. — Он качает головой и шуршит расстёгнутой курткой — там, впереди, откуда Лис пришёл, тепло, и он ещё не успел замёрзнуть так, как я. — Не начнём. Просто дадим друг другу спокойно доучиться этот год, ладно? Без войны.

Замираю на мгновение. Спокойно доучиться? Звучит заманчиво, но это совсем не то, чего бы мне хотелось. Фыркаю, стараясь никого не разбудить:

— А я, значит, тебе спокойно учиться не даю?

— Не даёшь, — шепчет Князев, и тепло его дыхания обжигает щеку. — Ты специально сегодня так улыбалась Лукину? Мне впервые хотелось вмазать кому-то сильнее, чем Шестакову.

Это странное и такое наивное признание вызывает у меня усмешку и приятное чувство злорадного триумфа. Я ему не безразлична. Долг, о котором он говорил, не заставил бы его ревновать. Что я там Ксеньке говорила про ревность и самооценку? Прямо сейчас забираю свои слова назад.

— Мы обсуждали Варкрафт, — невинно признаю́сь я, но Князев со вздохом произносит:

— Мне от этого не легче, Ниса. Оказывается, это больно.

Надеюсь, моя улыбка в темноте не видна, потому что я не собираюсь его жалеть. Но для того чтобы торговаться самое время:

— Примерно так же, как когда ты позволяешь Полуяновой к тебе клеиться?

— Она не клеится… — начинает Лис, но, кажется, я от этой фразы ощетинилась настолько, что он сразу капитулирует: — Понял, больше не буду. Извини.

Блин-малин. Когда он говорит вот так, искренне и прямо, у меня сердце замирает. Может, он всё-таки солгал в тот день? Может, между нами не просто долг? Может что-то другое?

Сейчас самое время, чтобы сказать ему то невыговариваемое комбо. Князев готов слышать. Но слова почему-то всё равно застревают где-то на уровне солнечного сплетения и отказываются произноситься. Я открываю рот, а потом закрываю, потому что с губ не срывается ни звука. Поэтому я вытаскиваю руку из кармана и нахожу на сиденье его тёплую ладонь. Иногда прикосновение может сказать даже больше, чем слова. Князев на пару секунд задерживает дыхание, и, сочтя это поощрением, переплетаю наши пальцы.

Раз я не могу ничего сказать, может, Лис сумеет? Пусть скажет, что всё ещё хочет ошибиться со мной, а я соглашусь. Произнести «да» ведь гораздо проще, чем выговаривать все эти невозможные слова. Но, кажется, у Князева теперь тоже сложности с признаниями. Он ведь уже был инициатором и что из этого вышло? Теперь он боится. Тот, кто смело вошёл в раздевалку к разъярённому Шестакову — боится меня.

— Давай просто закончим этот год без вражды, — предлагает Лис и задаёт совершенно не тот вопрос, который нужен: — Замёрзла?

Князев накрывает наши руки второй ладонью, а я отвечаю то, что хотела бы ответить на тот, другой, не заданный им вопрос.

— Да.

Закрываю глаза от удовольствия просто оттого, что Лис рядом, что с ним тепло, что аромат лета окутал меня, словно кокон — гусеницу, а мне так хорошо, что я готова превратиться в бабочку. Завтра придумаю как переубедить Князева и дать ему понять, что разбивать его сердце в мои планы больше не входит. А сейчас просто хочется побыть с ним. И чтобы он поцеловал меня, превратив эти сиденья в настоящие места для поцелуев (я даже готова потратить на это желание, но вовремя передумываю, решив оставить его для чего-то более важного).

— О чём ты говорил с Шестаковым? — интересуюсь я шёпотом, чувствуя, как жар от его пальцев растекается по телу густым и сладким мёдом.

Лис бархатно усмехается:

— Пусть это останется между ним и мной.

Впервые то, что дорога до краевой столицы тянется несколько часов, меня так радует. Я бы даже не отказалась, чтобы путь занял больше времени. Чтобы день длился дольше года, как на Венере. Потому что, когда автобус въезжает в город, моя голова лежит на коленях Лиса, и он сонно перебирает пальцами волосы, а я сама нахожусь в состоянии восхитительной полудрёмы, выходить из которой не хочется.

Дома, ночью, мне снятся вовсе не галактики и планеты. Мне снится Князев и его улыбка, от которой ямочки на щеках. Я уверена, что обязательно найду способ, чтобы заставить его передумать.

Мы закончим этот год без вражды. Вражда — это слишком мало. С ним я хочу гораздо большего. А того, чего хочу, я добиваюсь. Всегда.