33. План

13 декабря, пятница

— До свидания, Аниса.

Князев определённо надо мной издевается. Оказывается, безразличие было ещё ничего. Гораздо хуже его демонстративная дружба. Лис так старательно исполняет план спокойно доучиться, что тошно становится. Да, он держит границы с Полуяновой, но со мной ведёт себя так же подчеркнуто вежливо. Он даже общается теперь так, словно мы на светском рауте, и при каждом «здравствуй, Аниса» и «до свидания, Аниса» мне хочется его придушить.

— Подожди, минутку, — прошу я, потому что во что бы то ни стало нужно с ним поговорить, а делать это в присутствии навостривших любопытные уши ашек, я не намерена.

Но у Князева, очевидно, другие мысли на этот счёт. Он прощается с Шумиловым, кивает Крапивину в ответ на какой-то вопрос, а мне, закидывая на плечо рюкзак, бросает:

— Извини, Аниса, я тороплюсь.

Блин-малин. Кажется, я всё-таки его придушу.

— Я не собираюсь отнимать много времени. — Хмурюсь и вынужденно шагаю следом, потому что ждать меня Лис, разумеется, не станет. — По крайней мере, прямо сейчас.

— А когда собираешься? — на ходу интересуется он, не глядя на меня.

За Князевым сложно угнаться, потому что пока он делает один широкий шаг, мне приходится сделать два с половиной.

— Ровно через неделю, — честно отвечаю я, понимая, что разговор пошёл совсем не по сценарию, но, судя по всему, иной возможности подобраться к Князеву может не представиться. — В следующую пятницу, сразу после уроков.

Лис останавливается. Неужели у меня получилось его заинтересовать?

— Не выйдет. Я буду занят.

Блин-малин. План Князева дать друг другу спокойно доучиться, совершенно не вяжется с моим планом снова завоевать его расположение. Тогда, на заднем сиденье автобуса казалось, что его сопротивление — тонкая веточка, сломать которую будет проще простого, но я забыла про его упрямство, превратившее веточку в прут стальной арматуры.

— Чем? — Не удержавшись, раздражённо закатываю глаза.

Догоняя его, я уже переступаю через себя. Не говоря уже о том, на какие жертвы пришлось пойти ради всего остального.

— Двадцатого декабря начинается подготовка к новогодним праздникам. — Не обращая внимания на моё недовольство, Лис мысленно сверяется с календарём. — В Молодой гвардии будет суета с подарками для детских домов, у меня не останется времени ни на что, кроме школы.

Наверное, это уважительная причина: дети, подарки, Новый год. Кто-то другой на моём месте отступил бы. Кто-то, но не я:

— Лис, пожалуйста, — мне приходится снизойти до просьбы.

Кажется, это первый раз, когда я о чём-то его прошу. Князев вздыхает и всё-таки снисходит до того, чтобы выслушать. Уже результат.

— Для чего? — спрашивает он, и под настороженным взглядом я внезапно тушуюсь, а Лис серьёзно добавляет: — Будет лучше, если мы сведём любые свидания за пределами школы до минимума.

— Это не свидание, — тут же с уверенностью заявляю я, и даже не вру, ведь то, что я придумала назвать свиданием, несмотря на формальную схожесть, можно лишь с огромной натяжкой. При этом рассказать подробности Лису я тоже не могу, по крайней мере, пока. — Это… сюрприз.

Князев хмурится и скрещивает руки на груди. Мы стоим на крыльце школы, и здесь нас сверлят заинтересованными взглядами не только ашки, но и вэшки, учителя, и вообще все кому не лень. Стараюсь не думать об этом и напоминаю себе, насколько важно заставить Лиса согласиться.

— Не люблю сюрпризы, — отвечает, тем временем он и качает головой. — А сюрприз от тебя, Ниса, страшен вдвойне.

Зато я теперь «Ниса», а не «Аниса» — уже прогресс. Стальная арматура плавится, хоть и очень медленно. Так и до «Ниса-киса» недалеко. О том, что Лис боится меня, я и без того знала. Приходится снова жертвовать ради него.

— Это — моё желание. — Вздёрнув подбородок, я сверлю упрямца пристальным взглядом. — Хочу, чтобы в следующую пятницу после уроков ты уделил мне три часа своего драгоценного времени, Князев!

В голосе досада. Можно ведь было потратить желание на что-нибудь более приятное и полезное. На поцелуй, например. А я трачу на то, чтобы Лис согласился пойти со мной туда, где ему, скорее всего, будет интересно, а мне — точно нет. Это кажется одновременно и глупым, и правильным.

Князев делает глубокий вдох, как перед прыжком в ледяную воду. На мгновение прикрывает веки, решаясь, и отвечает.

— Хорошо. — Лис кивает, убеждая самого себя в том, что поступает правильно. — Я исполню желание и больше не буду тебе должен.

После этого он всё-таки выдаёт по привычке это отвратительное «до свидания, Аниса», и уходит, оставив меня на крыльце, украшенном к празднику еловыми ветками. Ветер играет ниточками сверкающей мишуры на окнах, а разноцветные шары бликуют в лучах тусклого зимнего солнца.

Только что я вроде бы победила, но счастья это почти не прибавило. На самом деле я чувствую себя сейчас так же неуверенно, как растрёпанный серебристый дождик на школьных окнах. Для того чтобы придумать план завоевания Князева, сравнимый по сложности с планом захвата Ледяной короны[29], мне понадобилась почти неделя. Ещё сутки я собиралась с силами, чтобы перешагнуть собственную гордость и впервые после развода обратиться за помощью к отцу.

Его удивлённое лицо, когда я ни с того ни с сего вчера заявилась в суд, определённо того стоило.

— Ниса? — ошарашенно проговорил папа, поднимая голову от дела, которое до этого читал. — Ты что здесь делаешь?

Вообще-то, когда-то я бывала в его кабинете достаточно часто. Особенно в начальной школе. Любила сидеть за журнальным столиком у окна и рисовать принцесс в розовых платьях на оборотах протоколов и приговоров, слушая приглушённые голоса, доносившиеся из зала заседаний. Была в этом какая-то своя, особая атмосфера — деталь, которой мне недостаёт теперь для полного счастья.

— Зашла в гости, — невозмутимо ответила я, втайне наслаждаясь его растерянностью. — А что, нельзя?

— Можно, конечно, но у меня процесс через пять минут. Ненадолго, правда. Скорее всего, отложимся под разрешение ходатайства. Подождёшь? — После моего кивка, хозяин кабинета с усталой улыбкой добавил: — Вероника сделает тебе чай.

Несмотря на папино обещание, ждать пришлось почти час, пока кто-то из участников зачитывал ходатайство, а остальные — свои возражения. Судебные заседания — вещь непредсказуемая, даже для судьи.

Всё это время я, устроившись за журнальным столом, как в детстве, черкала карандашом на позаимствованном из принтера листе. Выяснилось, что принцесс я за это время рисовать разучилась, зато научилась — принцев, подозрительно похожих одновременно на Артаса и на одного моего знакомого с веснушками и в очках. Выругавшись, скомкала рисунок и швырнула в корзину для бумаг, констатировав, что ту неповторимую атмосферу из детства всё равно уже не вернуть.

— Ну, рассказывай, — произнёс папа, неаккуратно скидывая мантию на диван, когда заседание закончилось и из судьи Романова он перевоплотился в обычного человека.

— Что рассказывать?

Часа оказалось мало для того, чтобы подготовиться к тому, что я собиралась сказать. В горле пересохло несмотря на полную кружку чая, которую я успела выпить.

— То, зачем пришла. Как-то не верится, что дочь, превращающая каждую нашу встречу в повод для скандала, просто соскучилась и зашла меня навестить.

Встав с дивана, я принялась бродить по кабинету, чтобы не выдать волнения. Можно было соврать, что я действительно пришла просто так и удивить его ещё больше, но я не стала. Тем более, моя просьба была не менее необычной:

— Мне нужна твоя помощь, — выговорила я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.

Эти слова вместо удивления вызвали нечто похожее на шок. Ещё бы. После развода я не только впервые стала инициатором нашей встречи, но ещё и впервые попросила о помощи. Кажется, для одного дня потрясений слишком много.

— Мне нужно спрятать чей-нибудь труп? — пошутил отец, но почти без улыбки — вероятность того, что я отвечу «да», он не исключал. — Или похищенный миллиард?

— Не смешно. — Я досадливо фыркнула и предпочла не держать интригу, а то мало ли что ещё он успеет придумать в силу судейского опыта: — Мне нужно, чтобы ты организовал присутствие в судебном заседании на оглашении приговора по какому-нибудь интересному делу для меня и ещё одного человека.

Вопреки ожиданиям, папа улыбнулся и выдал в ответ задумчивое «хм-м-м».

— Кажется, я даже догадываюсь, о каком человеке идёт речь.

— У нас совместный проект по праву. — Получилось слишком похоже на оправдание, и я торопливо добавила: — Представь себе, как раз про приговоры.

Ответом стало ещё одно «хм-м-м», но на этот раз другое — многозначительное, и ехидный вопрос:

— Я должен поверить, что тебя стала интересовать учёба?

— А ты разве меня не для этого к ашкам переводил? — поинтересовалась я тем же тоном. — Можешь считать, что получил то, что хотел, и радоваться.

Радоваться папа не стал, но помощь пообещал. И даже рассказал о назначенном на двадцатое декабря процессе по громкому мошенничеству, пообещав, помимо приговора, ещё и интересные прения сторон.

И раз уж мне, хоть и не без труда, удалось заручиться согласием Князева, теперь остаётся только ждать и надеяться на то, что за неделю мы не найдём с ним поводов в очередной раз рассориться.

— Уши не отморозь, Романова, — возвращает меня к действительности голос Тима.

Действительно, на улице холодина, и я, заметив это только сейчас, накидываю на голову капюшон.

— Надо же, кто снова снизошёл до разговоров, — хмыкаю я, стараясь скрыть настороженность.

Уподобившись Князеву, Тим игнорировал меня с момента проигрыша вэшек в баскетбол. Видимо, тот разговор двух королей всё же возымел какой-то эффект. На какое-то время бывшие одноклассники даже прекратили строить ашкам козни, но мне отчего-то кажется, что они просто затаились перед тем, как обрушить на ботаников нечто грандиозное и запоминающееся.

— Решил уточнить, не передумала ли ты насчёт стороны, в которой участвуешь в нашей войне? — интересуется Тим, подтверждая мои догадки.

Ему, кажется, холод нипочём: куртка расстёгнута, а шапка на взъерошенных светлых волосах отсутствует, хотя я вообще не припомню, чтобы Шестаков когда-нибудь её носил.

Он знает, что моё мнение не изменилось, и вряд ли затеял разговор ради этого, но для того, чтобы добраться до сути, как до сладкой начинки в печенье, придётся ответить.

— На своей. — Я меланхолично пожимаю плечами, давая понять, что ничего не изменилось. — Так же, как и раньше.

— Да ладно, — недоверчиво хмыкает собеседник. — На игре я заметил, где она, эта твоя сторона.

Фыркаю, кладу в рот кубик сладкой жвачки и спускаюсь с крыльца, понимая, что, если задержусь, нарвусь ещё на какого-нибудь желающего поговорить. Понимаю вдруг, что дружеских чувств к Тиму не осталось. И несмотря на то что вражеских тоже не появилось, колоть его в ответ поразительно легко:

— А ты бы поменьше на Князева смотрел, а побольше — на мяч. Глядишь, и не проиграл бы.

— В том, кто больше смотрел на Князева, мы с тобой могли бы посоревноваться, — хмыкает он, не скрывая язвительности, и я, кажется, начинаю понимать, к чему этот разговор.

Вот только начинка у этого печенья, кажется, будет совсем не сладкой.

— Так хочется в чём-нибудь со мной посоревноваться?

Оказывается, когда я преследую цель от кого-нибудь избавиться, то могу ходить почти так же быстро, как Лис. Тиму приходится стараться, чтобы идти со мной в ногу.

— Хочется понять, что такого ты нашла в нём, чего не нашла во мне?

Действительно. Я ведь и сама задавала себе этот вопрос, но так и не нашла однозначного ответа.

— Может, он просто помог, хотя не должен был, а ты не помог, хотя должен был? — предполагаю я, выдувая из жвачки розовый пузырь, и замедляю шаг, чтобы не поскользнуться на замёрзшей луже.

— С чего это я не помог? — искренне возмущается Шестаков. — Дымовую шашку тебе кто раздобыл? А ещё я пытался помочь тебе расставить правильные приоритеты.

— Ой, ну извини, Тим, я как-то не оценила.

Хохочу, но немного истерически. Блин-малин. Приоритеты он помогал расставлять. Удалив меня из классного чата? Натравив на меня пешек? Поставив Косю на моё место? Спевшись с Полуяновой против меня?

Шестков серьёзен. Судя по ярости, сверкнувшей в синеве глаз, мой смех его даже злит.

— Я заметил. Как и то, на чьей ты стороне на самом деле…

— Хватит, Тим, — раздражённо обрываю я, радуясь тому, что до развилки, на которой нам предстоит разойтись, остался десяток метров, потому что этот разговор меня напрягает. — Ты уже или угрожай прямо, или исполняй свои угрозы, а ходить вокруг да около не надо. Достал, если честно! Давай уже просто доучимся спокойно!

Блин-малин. Слова вырываются как-то автоматически и так же автоматически заставляют задуматься: неужели Князев ощущает ко мне такое же раздражение? Неприятное, зудящее, словно надоедливый комар в тёмной комнате, которого приходится слушать и ловить на ощупь. Если это так, то никакой план, даже самый гениальный, не поможет вернуть Лиса.

Но Шестаков внезапно останавливается, и я понимаю, что теперь его ярость практически неконтролируемая. Он зло выплёвывает:

— Говоришь, как он.

Застываю, оказавшись от Шестакова на расстоянии нескольких шагов, и новые неправильные слова слетают с губ так же безотчётно, как и предыдущие:

— Он и тебе сказал доучиться спокойно?

Но Тим, кажется, не сумел понять, что смысл сказанного мной несколько глубже — не то слишком зол, не то недостаточно догадлив. Снова бессознательно провожу параллели между ним и Лисом, забыв, что обещала себе этого не делать.

— Нет, — бросает Шестаков слишком резко даже для него. — Он сказал дать спокойно доучиться тебе.

Минуту назад мне казалось, что опешить сильнее невозможно, но вот, пожалуйста, я чуть не выронила изо рта жвачку и стою, не веря своим ушам. Смотрю на удаляющуюся спину Тима. Теперь ясно, о чём они говорили в раздевалке в тот день.

Я верю, что Лис сказал ему дать мне спокойно доучиться. Это приятно, и даже немного льстит. Но теперь меня мучает другой вопрос: почему Тим, злющий после проигрыша и обуреваемый идеями мести, решил его послушать?