34. Несвидание

20 декабря, пятница

«Возьми с собой паспорт», — пишу я Лису с самого утра и с тех пор, как на сообщении отобразились две галочки, подтверждающие, что Князев его не только получил, но и прочёл, с нетерпением жду ответа.

В этом ожидании мне некомфортно. Приятному предвкушению несвидания сильно мешает неуверенность. Вдруг ему не понравится? Вдруг всё закончится тем, что Лис просто в очередной раз назовёт меня ненормальной? После наполовину-бессонной ночи кажется, что эти слова не так уж далеки от истины.

— Ты какая-то нервная, — подмечает мама за завтраком, пока я тревожно поглядываю на экран телефона чаще, чем в собственную тарелку.

Арта содержимое моей тарелки интересует гораздо больше. Он уже заприметил на самом краю кусочек плавленого сыра и определил его своей целью. Внимательно смотрю за ним, чтобы не наелся вредностей и вру первое, что приходит в голову:

— Сегодня контрольная по химии.

— Надо же, — вздыхает мама. — Сначала я сомневалась, что Сашин план даст какие-нибудь плоды, но теперь вижу, что он в очередной раз оказался прав.

Покачивая головой, она отпивает кофе из своей кружки, разглядывая меня так, словно у меня на голове внезапно выросли рога, как у демона Иллидана[30]. И хотя признание чужой правоты (особенно папиной) меня обычно бесит, в этот раз я не собираюсь её переубеждать.

— Угу. — Киваю и макаю в густой желток кусочек хлеба, наколотый на вилку.

Отодвигаю морду Арта, настойчиво миллиметр за миллиметром приближающуюся к сыру.

Экран телефона оживает новым сообщением, но секундное воодушевление тут же сменяется меланхолией: это всего лишь реклама приложения доставки пиццы, а Князев так и не ответил. С другой стороны, моё сообщение ведь не содержало ни вопроса, ни даже приветствия. На что ему отвечать?

Легче от этого осознания не становится. Волнение, наоборот, нарастает в геометрической прогрессии. Мысли скачут разноцветными мячами, высыпавшимися из корзины. К щекам приливает жар. Дыхание, то замирает, то учащается. Все эти непривычные и совершенно несвойственные ощущения вызваны чувствами к Князеву — такими же непривычными и несвойственными. Той самой влюблённостью, которую я слишком поздно сумела распознать и принять.

— Блин-малин!

Воспользовавшись задумчивостью хозяйки, Арт всё-таки хватает сыр и успевает утащить его под комод. Он ощущает себя победителем и быстро, с урчанием, принимается есть, но поскольку под комодом помещается лишь кошачья голова и часть туловища, я вытаскиваю шипящего зверя за оставшуюся часть и отбираю остаток добычи.

— Нельзя тебе такое! — ругаюсь я, хотя понимаю, что мне само́й идти на несвидание с Князевым тоже нельзя, но некоторые желания бывают слишком сильными, чтобы от них можно было отказаться.

В школе четыре урока сверлю спину Лиса взглядом, прежде чем на перемене между физикой и химией он сам подходит ко мне.

— Я взял паспорт Романова, но теперь боюсь твоего сюрприза ещё сильней, — признаётся он с неподдельной тревогой в голосе.

Очевидно, за эту неделю он успел напридумывать себе такое, что не поддаётся даже моей фантазии. Пытаюсь угадать примерные варианты:

— Не переживай, не потащу тебя в ЗАГС, а кредит нам всё равно не дадут.

— Я переживаю не об этом, — усмехается Князев, кажется, у меня получилось немного разрядить обстановку.

Но узнать, о чём именно он переживает, не успеваю — в класс входит Оксид Петрович, и с началом урока Лис возвращается на своё место за первой партой.

Класс химии к приближающемуся празднику почти не изменился, лишь к портрету Менделеева на огромной, во всю стену, таблице, скотчем приклеен ярко-красный колпак.

— Ты пойдёшь на новогоднюю дискотеку в этом году? — шёпотом интересуется Катя под шелест открываемых на нужной странице учебников.

— Не знаю. — Неопределённо пожимаю плечами. — Вряд ли.

Дискотека — привилегия для учеников из десятых и одиннадцатых классов. В прошлом году вэшки, под предводительством Тима решили коллективно проигнорировать утренник для придурков, но потом Кося втихаря рассказывала, что видела чужие фотки в соцсетях и жалела, что не пошла.

— Почему? — Ватутина, кажется, всерьёз собралась меня убедить.

— Не очень люблю шум и всё это коллективное веселье.

Тем не менее мысль, что я могла бы пойти на дискотеку, окончательно отвергать не хочется. Зависит от спрашивающего. И спрашивать должна не Ватутина.

Но Лиса волнуют совершенно другие вопросы, к примеру:

— И когда ты собираешься рассекретить место, в которое мы идём?

Князев всё ещё насторожен. После химии мы вместе выходим из раздевалки, на ходу натягивая куртки. Моё же настроение беспричинно приподнятое: поняв, что перед смертью не надышишься, я решила привычно пустить ситуацию на самотёк. Теперь почти напоминаю себя прежнюю: немного бесшабашную, отчаянную и дерзкую. Ту, какой была до перевода к ашкам и противоречивых чувств к Князеву.

— На остановку, — усмехаюсь я, шагая спиной вперёд, чтобы удобнее было наслаждаться растерянностью спутника — не всё же мне одной страдать и волноваться.

На крыльце разбросаны разноцветные конфетти из хлопушки. Они увязли в подтаявшем к обеду снегу и поблёскивают в тусклых зимних лучах, словно звёзды в туманном небе.

— А поконкретнее? — любопытствует Князев, но тут же подхватывает меня за локоть, не дав поскользнуться. — Осторожнее, Ниса. Твой сюрприз останется нереализованным, если ты сейчас сломаешь ногу.

Кажется, его любопытство всё же пересиливает страх.

— Ты больше не мой хил чтобы следить за уровнем моего ХП[31]. — Теперь уже я тяну его за рукав куртки. — Быстрее, а то на автобус не успеем.

Вынужденный исполнять желание, Князев бежит вместе со мной, ведо́мый за рукав куртки. Это вовсе не означает, что он при этом не ворчит, и не мечет взглядами молнии, но чем больше в нём недовольства, тем громче я смеюсь в ответ. Веселье оказывается заразительным, и в автобус мы влетаем перед самым отходом, запыхавшиеся и хохочущие, но отчего-то счастливые.

Время обеденное, и салон переполнен. На сиденьях мест нет, и мы обосновываемся у поручня. Князев в силу роста легко цепляется за него одной рукой. Я так высоко не достаю, но, когда автобус трогается, заставив набившихся в него пассажиров синхронно качнуться, Лис удерживает меня свободной рукой за плечи.

— Ты… — начинает он и внезапно разражается новым приступом неудержимого беспричинного смеха.

— Ненормальная? — подсказываю я, потому что сейчас легко угадываю ход его мыслей.

От куртки Князева пахнет летом, и сам он так близко, что его дыхание щекочет висок, а я могу рассмотреть созвездия веснушек на щеках. Он повёрнут ко мне левой, и там — Орион, а правую я пока ещё не определила.

— Нет. Ты как химическая реакция, которая каждый раз выходит из-под контроля, — произносит Лис и его рука на моём плече притягивает крепче.

На смену смеху приходит ощущение серьёзности и важности момента. Князев легко подобрал для него правильные слова, он это умеет. Мне тоже нужно сказать что-то столь же ёмкое, идущее от сердца, как те три невыговариваемые фразы. Мобилизую всё мужество, чтобы признаться:

— Я не хотела тебя обижать тогда. — Первые слова уже сказаны, говорить дальше получается проще: — А Полуянову — хотела. Потому что она заслужила. Моё обещание ей не должно было тебя коснуться, но коснулось. А потом всё запуталось, завертелось так, что не остановить, понимаешь?

Вряд ли из моих спутанных объяснений можно добраться до сути, но губы Лиса подрагивают, готовые вот-вот расплыться в улыбке, когда он отвечает:

— Понимаю. Я тоже… не хотел.

Зато теперь не понимаю я. Значит, дело было не в долге? И всё было по-настоящему не только для меня, но и для него? Кажется, переполненный автобус — не то место, где следует выяснять подробности. Сейчас достаточно того, что Лис улыбается, и у него на щеках ямочки. Что аромат лета перебивает для меня миллион чужих запахов. Что рука Князева крепко прижимает, не давая упасть, а внутри такое приятное ощущение окрылённости, всемогущести и уверенности в собственных силах, что хочется на месте подпрыгнуть. Только, кажется, если я подпрыгну сейчас, то взлечу, как воздушный шар, тонкую ленту которого упустил неуклюжий ребёнок.

Из автобуса выходим молчаливые и немного смущённые. Словно только нам двоим теперь известен какой-то важный секрет, неведомый всему остальному миру. От него кровь мчится по венам с первой космической скоростью и так жарко, что хочется расстегнуть куртку. Это в городе вокруг конец декабря, а внутри меня — весна: тёплая и солнечная, заставляющая зеленеть листья и расцветать нежные розовые цветы.

— Мы идём… в суд? — догадывается Князев за два поворота до места назначения.

Судя по расстёгнутому вороту белой куртки, Лис чувствует то же самое, что и я. Он не выпускает мою руку из своей и улыбается. У меня само́й, если честно, от улыбки губы болят, но привести их в серьёзное положение всё равно не получается.

— Да, — признаю́сь я.

Слежу за его реакцией. Пытаюсь угадать, нравится ему мой сюрприз, или нет. Но на лице Лиса сейчас столько эмоций, что одну конкретную не вычленить.

— Почему?

— Потому что ты как-то обмолвился, что хотел бы побывать в настоящем судебном заседании, посмотреть, почувствовать его атмосферу. Потому что я видела, с каким восхищением ты смотрел на стопку приговоров, — это всё тоже ответы, но не совсем точные. Главный из них совсем другой: — Потому что мне хотелось сделать что-то… для тебя.

— Спасибо, — тихо отвечает Князев.

Я слышала, как он дыхание затаил, когда я говорила. Чувствую, как сильно Лис сейчас уязвим передо мной, но и я уязвима ничуть не меньше. Я ведь никогда ещё так сильно не хотела, чтобы кто-то другой был счастлив. Это сравнимо с какими-то старыми, трогательными воспоминаниями, о том, как радовались родители, когда я в детстве приносила им собственноручно нарисованные открытки в подтёках клея. Это так странно, что и радует, и обескураживает одновременно.

Когда входим в стеклянные двери суда, руки нехотя приходится расцепить. Чинно подаём приставам паспорта и сообщаем, что пришли к судье Романову, послушно разрешаем проверить сумки. Поднимаемся на четвёртый этаж. Лифт такой же полный, как автобус, и мы переглядываемся, едва удерживаясь от того, чтобы не хихикать от серьёзности поднимающихся с нами взрослых.

Я была в суде много раз, а Лис не скрывает восхищённого любопытства. Он вертит рыжеволосой головой во все стороны и надел очки, чтобы ни одна деталь не ускользнула от внимательного взгляда. В судебном заседании он, кажется, вообще перестаёт дышать, моргать, двигаться и превращается в каменную статую, в то время как я, глядя на него, не могу сидеть спокойно и верчусь заведённой юлой.

Мы занимаем места в последнем ряду скамеек, но поскольку других слушателей нет, видно хорошо, слышно — тоже. Папа не солгал, дело о многоэпизодном мошенничестве и правда интересное, а спор участников в прениях жаркий и захватывающий. Князев наблюдает с таким интересом, словно это не заседание, а остросюжетный боевик. Судья Романов в чёрной мантии, величественный и надменный, ведёт процесс безупречно и лишь раз отвлекается, чтобы смерить убийственно-строгим взглядом собственную дочь. А я что? Просто увлеклась, а пузырь из жвачки сам выдулся, по привычке.

Но если сначала мне нравится то, с каким благоговением Лис, не отводя взгляда, следит за происходящим, потому что я принимаю это исключительно на счёт собственных заслуг, то на втором часу заседания начинаю немного ревновать.

Суд — дело интересное, не спорю, но как же я? Неужели из-за этих готовых передраться взрослых, Князев уже потерял ко мне всякий интерес? Чтобы проверить собственную теорию, принимаюсь вырисовывать сердечки на его бедре. Шершавая ткань джинсов приятно щекочет подушечки пальцев, а Лис, наконец, вспоминает, что может дышать — его дыхание становится резче, глубже и тяжелей.

— Ниса! — шепчет он одними губами и ловит мои пальцы.

Хорошо, что спинки скамеек достаточно высокие, и папе этого не видно, иначе плакали все мои оправдания про заинтересованность учёбой и проектом. Хотя что-то подсказывает, что он и так мне не поверил.

Князев так и не разжимает ладонь, продолжая удерживать в ней мои пальцы, чтобы не мешали ему слушать. А мне так хорошо, что хочется прямо сейчас признаться ему в любви. Просто, чтобы узнать его реакцию. А может, и не просто.

К счастью, прения заканчиваются, и судья объявляет перерыв до вынесения приговора. Он предупреждал, что ждать придётся не меньше получаса, но я всё равно не сумею утащить отсюда Князева до окончания процесса. Тем более, приговор — тема нашего проекта и то, ради чего мы сюда пришли.

Поэтому мы остаёмся у дверей вместе с теми участниками процесса, что не разбежались нервно курить на улице. Я утаскиваю Князева в другой конец коридора, чтобы не стоять в компании незнакомцев. Здесь, среди ветвистых папоротников в огромных горшках можно поговорить нормально.

— Тебе что, совсем не интересно, Ниса-киса? — лукаво интересуется Лис, а от радости, что он снова обратился ко мне так, как раньше, я чуть не переворачиваю цветочный горшок.

— Интересно, конечно. Просто в детстве я часто слушала судебные процессы из папиного кабинета и воспринимаю их как обыденность. Это ты смотришь на них, словно на волшебство. Представляешь себя одним из них? — Ловко стаскиваю с Лиса очки и, водрузив лёгкую оправу на собственный нос, хмурюсь, и старательно делая голос ниже, выдаю: — Уважаемый суд, уважаемые участники процесса! Я — государственный обвинитель Князев, прошу суд вынести в отношении подсудимого обвинительный приговор…

Пародируя то, каким Лис станет в будущем, хмурю брови и поправляю очки на переносице, но он, не сильно впечатлённый представлением, отбирает своё имущество и возвращает на собственный веснушчатый нос. Кстати, на правой щеке — созвездие Центавра. Я рассмотрела его, пока наблюдала за Лисом в судебном заседании. Он любовался работой судьи, прокурора и адвокатов, а я — любовалась им самим, разглядывая альфы, беты, гаммы и метеоритные потоки Омикрон-центавриды.

Теперь он ворчит:

— Не похоже. А что, думаешь, у меня не получилось бы? — Князев хмурится с сомнением, а я знаю, что всё у него получилось бы, как обычно.

И пока мы, стоя слушаем приговор, я не слышу ничего, кроме собственных мыслей о том, что Лис знает, кем будет. Он точно добьётся своего. А кем буду я? И буду ли рядом с ним? Найдётся ли мне место рядом с ним, таким важным и значимым? Почему-то это сейчас кажется первостепенным. Я даже не запоминаю, сколько лет условного осуждения получают участники, и не замечаю взволнованного шёпота Лиса — он комментирует происходящее, пока остальные участники заседания расходятся.

— Ну как? — интересуется папа, когда в зале остаёмся только мы. — Могу предложить чаю, процессов на сегодня у меня больше не запланировано.

Я бы отказалась, но ради того, чтобы Князев мог выпить чаю с самим судьёй в святая святых, приходится кивнуть, а потом ещё час слушать их околоюридические разговоры. Лис в основном вдохновенно спрашивает, папа — с охотой отвечает, а я — чувствую себя лишней на этом празднике жизни. Тем не менее терплю и ем печенье — своё любимое, чёрно-белое. Отец такое не ест, и понятия не имею, зачем вообще хранит в собственном кабинете.

Спустя минут сорок они меняются, и Лис рассказывает о нашем проекте, а папа, наоборот, слушает, периодически вставляя ценные замечания. Оба получают удовольствие от беседы, а я жду.

Папе нравится Князев. Это делает мои чувства ещё более противоречивыми. Обычно, если папе что-то нравится, мне это не нравится просто ему назло. Но Лис слишком нравится мне само́й. Настолько, что я даже не злюсь из-за того, что вынуждена сидеть и слушать рассуждения о приговорах, ходатайствах, кодексах и справедливости, пока и чай, и печенье не заканчиваются.

— Давайте я вас до дома докину? — спрашивает папа, заметив, что на город за окном опускаются сумерки.

— Мы прогуляемся лучше. — Лис отвечает то, что ответила бы я сама — не хочется расставаться, когда в голове играет Шопен, а в груди щекочут хрупкими крыльями разноцветные бабочки.

Обратный путь на остановку мы проделываем так же: держась за руки и улыбаясь. По обеим сторонам дороги зажигаются фонари и вальсируют длинные тени. Небо сыпет на землю крупные пушистые снежинки, и они звонко поскрипывают под ногами.

Лис всё ещё молчит, переваривая впечатления сегодняшнего дня, а я переосмысливаю что-то в само́й себе. Мне даже кажется, что внутри всё движется: кости, вены, мышцы и сухожилия, перекраивая меня в кого-то совершенно нового.

Дразнясь мигающими стоп-сигналами, только что уехал автобус, и на остановке мы теперь совсем одни. Мимо проезжают редкие машины, а большинство прохожих уже разбежались по домам, чтобы зажечь свет в окнах. За некоторыми из них уже мигают разноцветными огоньками ранние новогодние ёлки.

— Это определённо лучшее свидание из всех, на которых я был, — признаётся Князев.

— Это не свидание. — Пробираюсь ладонями под его расстёгнутую куртку и сцепляю пальцы за спиной. Утыкаюсь носом в ямочку между ключиц, где летом пахнет настолько нестерпимо, словно оно спряталось где-то под кожей Лиса и пережидает там зиму. — Я же тебе говорила.

Князев смеётся. Не то от щекотки, не то от моих слов:

— Из несвиданий это первое. Но тоже, определённо, лучшее. Спасибо, Ниса-киса.

— Судебные заседания гласные, — я отворачиваюсь смущаясь. — Ты мог прийти на любое из них и сам.

Отстранившись, Лис поднимает моё лицо пальцами за подбородок, смотрит в глаза, качает головой:

— Без тебя мне это даже в голову не пришло.

— Ещё бы, я же ненормальная, мне в голову приходит такое, что тебе и не снилось, — ехидничаю я, но Князев, вопреки ожиданиям, не смеётся.

Заворожённо смотрю на его волосы, засыпанные снегом.

— Ты восхитительная, Ниса-киса, — тихо произносит Лис, прежде чем его губы касаются моих.

Он целует так мягко и бережно, словно я состою из хрупких льдинок и могу растаять или рассыпаться в любой момент. Касания его пальцев к лицу, шее, талии, полны нежности и трепета, я дрожу от каждого из них, словно от холода, хотя мне не холодно, а, наоборот, жарко.

Но до того, как растаять в этом долгожданном поцелуе, я почти слышу щелчок невидимого переключателя внутри, знаменующий момент, после которого я больше не буду такой, какой была раньше.