36. Обезболивающее

27 декабря, пятница

Тост получается хорошим. Я прикасаюсь краешком своего стаканчика к её, озвучивая свои действия недостающим «дзынь». Отпиваю глоток и, дожидаясь, пока это сделает оппонентка, не свожу с неё взгляда. Ирка подносит стакан ко рту и делает вид, что пьёт, но на самом деле, даже не касается содержимого губами. Поняв, что оказалась права, я продолжаю усугублять ситуацию:

— А знаешь, кто мне про ваш с Каниным план рассказал, Кось? Догадайся с трёх раз, — мой голос превращается в шипение, но такое отчётливое, что Ирка точно слышит меня, даже сквозь грохот музыки. — Тим не умеет ни дружить, ни любить, ни командовать. Зато очень хорошо умеет манипулировать и вселять в людей уверенность в собственной значимости. Но что бы он ни пообещал тебе за сегодняшнюю провокацию, Кось, лучше откажись от этой идеи. Прямо сейчас. По старой дружбе советую.

— Он ничего мне не обещал, — отвечает Константиновская, а улыбки на её губах больше нет.

— Иногда даже обещать не надо. Мы сами отлично справляемся с тем, чтобы додумать нужное, — понимающе вздыхаю я, убирая из голоса агрессию. — Уходи, Кось. Просто уходи.

Мы молча смотрим друг на друга почти минуту. Потом я разрываю эту дуэль взглядов, чтобы поймать за руку со стаканчиком девчонку из десятого «Б». Предупреждаю её:

— Не стоит это пить.

А оставленный старшеклассницей стакан вручаю Ирке во вторую свободную руку со словами:

— Халявного лимонада много не бывает.

И она уходит. Правда, уходит. Так, словно послушала моего совета, хоть это и кажется странным. Я обвожу пристальным взглядом спортзал. Школьники всё так же танцуют и веселятся. Ашки смотрят на меня, делая вид, что смотрят на самом деле на всё что угодно кроме. Так же ритмично мигают гирлянды, и сверкают снежинки. Оксид Петрович куда-то испарился, а физрук, пытаясь услышать кого-то по телефону, тоже направляется к выходу из зала. Присматривать за праздником остаётся одна мечтательная Валерьянка. Блин-малин.

Сделав из увиденного собственные выводы, иду следом за Иркой. Взгляды ашек на моей спине физически ощутимы, как будто это не взгляды, а стрелы. Представляю, о чём они думают, но когда меня интересовали их мнения? Просто удостоверюсь в том, что Константиновская правильно меня услышала.

Свет в зале полностью гаснет в тот момент, когда я застываю от выхода в двух шагах. Оборвавшаяся музыка сменяется ропотом, а потом возмущёнными голосами. Одновременно зажигается почти сотня телефонных фонариков, и глаза выхватывают лишь силуэты и тени в темноте.

В прошлом году такого не было. Потому что вэшек тоже не было. И я всё-таки выхожу в коридор, а в следующий миг мне в лицо выливаются те самые два стакана лимонада, которые я вручила Ирке перед уходом. Слышать она не умеет. Отплёвываюсь от липкой дряни, заливающей глаза, на ощупь выключаю фонарик и инстинктивно выбрасываю кулак в тёмный силуэт перед собой. Обрывки света из зала вырисовывают, как длинная тень хватается за подбородок — значит удар попал в цель.

— Ничему тебя жизнь не учит, — фыркаю я, стараясь, чтобы смесь из лимонада и непонятно чего ещё не попала в рот.

Вытираю мокрое лицо рукавом, но из-за этого пропускаю болезненный тычок в живот — Ирка освободила руки от стаканчиков и явно не собирается отступать.

— Как и тебя, Ниса, — шипит она в ответ.

Следующее мгновение знаменует начало ожесточённой и молчаливой борьбы. Пальцы с треском рвут тонкую ткань и тянут за волосы. Ногти царапают до крови. Кулаки, колени и локти бьют, не зная жалости и сострадания. Зубы оставляют выпуклые следы. Боли нет, есть только бешеная ярость, застилающая глаза, и желание разорвать Константиновскую на мелкие клочки. За это ощущение нелепости и несправедливости происходящего. За то, что она всё испортила. За то, что она так слепо верит тому, кто всё это затеял, и, ощущая себя кукловодом, наверняка наблюдает откуда-то, предпочитая не вмешиваться.

То, что нас растаскивают в стороны, понимаю не сразу. Слишком плотная пелена перед глазами. Я тяжело дышу и рвусь продолжить бой, но меня удерживает за плечи Боря Лукин, а Шумилов отталкивает Ирку так сильно, что она отлетает к стене коридора.

— Пошла вон, — выплёвывает Никита и оборачивается ко мне. — Ты в порядке?

Знаю, что Шумилов меня терпеть не может, а его беспокойство обусловлено тем, что Лис попросил оберегать меня. И всё же благодарно киваю. Бормочу, с треском отрывая левый рукав платья, болтающийся на нескольких нитках:

— Спасибо.

— Пойдём, отведу тебя к остальным, — не отпуская мои плечи, предлагает Лукин. — Там запасной выход. Кирилл сейчас отправит тебя с девчонками домой на такси.

Ещё одно принципиальное отличие ашек и вэшек: первые привыкли драться в защите и предпочитают первым делом обезопасить тех, кто слабее. Но судя по всему, далеко не вся женская половина класса собирается уезжать. Здесь Ватутина, Цветаева и Полуянова — ладья, конь и королева. Ещё свет фонарика выхватывает в толпе парней силуэт Леваковой — верной Ксенькиной прилипалы, хоть и пешки.

Бэшки и десятиклассники остались в зале, привычно сохраняя нейтралитет. В воздухе витает ощущение назревающего конфликта, от которого те, кто в нём не задействован, предпочитают держаться подальше. Но я так не могу. Я — его эпицентр.

Хорошо, что здесь темно и нет зеркала. Хотя я и без него понимаю, что моему красивому наряду пришёл конец. Отрываю второй рукав и кусок недооторванного Косей подола. Так немного лучше, но лицо всё ещё в лимонаде и потёках косметики. Кожу на правой щеке и левом локте неприятно саднит, но из другого конца коридора уже доносится топот несущихся на помощь Константиновской вэшек.

— Никуда я не поеду. — Скидываю с плеч Борины руки и, чувствуя, как в предвкушении напряглись мышцы, разминаю шею.

А пока Ирка осторожно движется вдоль стены к своим, ярость внутри меня выходит на новый виток. Она бушует в груди неуправляемым цунами. Тим хотел яркой и эффектной войны? Он её получит. Пусть всё закончится этой ночью. Я не собираюсь ни бежать, ни прятаться за чужими спинами. Я — танк, вообще-то. Тот, кто в рейде ведёт остальных за собой и принимает на себя основной урон.

— Ну, что встали? — На моих губах усмешка. — Вперёд!

Тим прав: я выбрала сторону. Я защищаю ашек не потому, что я за них. Потому что за них Лис, а я — за него. Это просто и правильно. И мне не важно, что ашки к такому не привыкли. Не важно, последует ли кто-то из них за мной — не королевой, не ладьёй, не конём и не пешкой. Но, судя по тому, что топот бегущих ног теперь не только впереди, но и позади — следуют. Отлично. Во мне сейчас такая жажда драки, что я заранее не завидую тем, кто встанет на пути.

Первой несусь вэшкам навстречу, радуясь, что догадалась надеть любимые ботинки вместо неудобных красивых туфель. В темноте и окружающем хаосе меня ведут инстинкты. Здесь нет ни правил, ни ограничений, ни тренера, готового в любой момент остановить схватку. Никто из присутствующих не думает, к чему это приведёт, да и вообще, наверное, не думает — думать некогда.

Я с разбега влетаю в кого-то из вэшек, снеся плечом на ходу. Того, кто бежал следующим, успеваю ударить коленом. Врываюсь в ровный строй, внося суматоху. Несмотря на то что бывшие одноклассники знают меня десять лет, они давно списали меня со счетов и не ожидали подобного. Сама я тоже получаю тычки и пинки, но бурлящий в крови адреналин не даёт почувствовать боль.

Несмотря на то что коридор освещает лишь свет фонарей с улицы, ровными полосами улёгшийся на полу, противников определять легко. Ашки — в светлом, вэшки — в чёрном, я — в ярко-розовом. Глухие звуки ударов, крики, стоны, ругательства и громкое дыхание, смешиваются в один сплошной гул, чем-то напоминающий грохот поезда, несущегося по рельсам. Пахнет потом, сигаретами, лимонадом, землёй и папоротником из горшка, которому не посчастливилось стоять посреди коридора. В темноте цветок сносят в первые же секунды драки. По стенам пляшут зловещие тени, среди которых я пытаюсь найти Шестакова, но не нахожу.

Трое вэшек пытаются меня окружить, но одного из них тут же берёт на себя Хмыловский, другого — Сёмин. Напротив меня остаётся лишь Лерка Ефименко, мгновенно растерявшая часть боевого духа. Она напряжённо сжимает кулаки, но в ней нет и сотой доли моего азарта, а страха слишком много. Ладья вэшек пытается напасть первой, но я ловко уворачиваюсь от летящего в лицо кулака и бью в живот, заставив соперницу согнуться пополам. Следующий удар Лерка получает по спине локтем и падает на колени, на какое-то время выбывая из драки.

Вэшки превосходят количеством, но ашки не собираются уступать. В коридоре безраздельно царят анархия и разгром. Справа слышен звон разбитого стекла, слева — оглушительный треск, а чуть дальше — чей-то крик о помощи. В спину прилетает случайный удар, но нанёсшего его Тимофеева, тут же оттаскивает Лукин. Сердце стучит так неистово, что грозит разорвать грудную клетку. Это не драка, а настоящая бойня, которую Шестаков так жаждал. Так где же он сам?

Нахожу в толпе дерущихся светлую макушку Тима, лишь когда резко зажигается свет и все на мгновение замирают, щурясь от сияния гудящих ламп. Но через несколько секунд битва продолжается с прежним пылом, не давая времени толком оценить масштаб разрушений.

Шестаков тоже видит меня и довольно усмехается. Он бьётся одновременно с Хмыловским и Крапивиным, но делает это играючи и постепенно подбирается ко мне. Он — единственный в этой толпе, кто равен мне по ярости и злости, поэтому нас и тянет друг к другу, как детские варежки на резинке.

— Ниса! — окликает Шумилов и, резко обернувшись, я вовремя успеваю прикрыть руками голову от летящего в него кулака Вити Тимофеева.

Наклоняюсь и сбиваю его с ног ударом по голени, но на месте Вити тут же появляется Канин.

— Не думал, что когда-нибудь придётся драться с тобой, Романова, — хмыкает он, но одновременно со сказанным выбрасывает вперёд кулак, от которого я едва успеваю уклониться.

— Так не дерись. — Дыхание сбилось, и голос звучит глухо.

Где-то визжат сирены, не то скорой, не то полиции. Кажется, ситуация выходит из-под контроля. Бью Сергея локтем с разворота, но тут же получаю ощутимый пинок коленом в бедро. Шиплю от боли и ударяю его ребром ладони по шее.

В этот момент за спиной Канина оказывается Тим:

— Уйди, Серый, — усмехается он, и конь вэшек послушно шагает в сторону, потирая ушибленное горло.

— Этого ты хотел? — интересуюсь я, когда мы стоим друг напротив друга, по привычке приняв стойку для кумитэ.

Губы Шестакова расплываются в довольной улыбке:

— Разве не здорово?

Тим — вот кто по-настоящему ненормальный, и это не комплимент. Первый удар делает он, а я отскакиваю в сторону, чтобы успеть лягнуть Шестакова. Он морщится, но тут же замахивается в попытке поймать меня за шиворот. Будь на мне куртка от доги, у него бы получилось, но в том, что осталось от моего платья, пальцы лишь скользят по влажной от испарины коже.

— Не лезь, — удерживает Канин собравшегося вмешаться в нашу схватку Шумилова и я боковым зрением отмечаю, что драка стихла так же стихийно, как и началась.

Ашки и вэшки замерли, наблюдая теперь за мной и Тимом, так, словно исход нашей борьбы решит исход всей битвы в целом. Как поединок между Пересветом и Челубеем на Куликовом поле. Вот только, если свет уже зажёгся, значит, и учителя появятся здесь с минуты на минуту, так что вероятность того, что бой закончится вничью слишком велика. Отвлёкшись на эту мысль, едва успеваю уклониться от нового удара.

Кулак Шестакова вскользь задевает лицо, и привкус сладкого лимонада во рту сменяется солоноватым привкусом крови. Блин-малин. Подхваченная новой волной адреналина, бью Тима коленом в пах, а когда он сгибается пополам от боли — добавляю локтем по спине. Он сам мечтал биться без правил.

Теперь каждый из ударов толпа сопровождает то свистом, то улюлюканьем. У драки появились болельщики.

— Разве не здорово? — шиплю я, собираясь добавить боковой в корпус, но противник выпрямляется, перехватывает и до боли выворачивает мне руку.

Сил выдернуть запястье нет, приходится изо всех сил лягнуть его ногой, чтобы отпустил. Отскакиваю, пытаясь отдышаться. Я легче и быстрей, в этом моя сила, но неудобное платье не обеспечивает нужного простора для манёвров. Тим же одет удобно и, кажется, почти не устал. На его щеке лишь небольшая ссадина, а у меня кровь из разбитой губы только что капнула с подбородка.

Шестаков пристально смотрит в глаза, и я готовлюсь вовремя уклониться корпусом в нужную сторону, но вместо того, чтобы выбросить вперёд кулак, Тим бьёт ногой в голень с такой силой, что я отшатываюсь к стене коридора. Пытаюсь понять, послышался ли мне только что этот неприятный хруст или просто померещился, потому что левую ногу пронзает такой острой болью, что перед глазами темнеет. Наступать на неё невозможно, и, не сумев сохранить равновесие, я по стене оседаю на пол. Кажется, у Золушки бал закончился получше, чем у меня.

Тим с ухмылкой делает шаг ближе. Его лицо триумфально сияет — ещё бы, он только что победил, и такой исход битвы его устраивает. Но торжествующего Шестакова отвлекает короткий окрик и чужая ладонь на плече. Если бы не пульсирующая боль в ноге, от которой до сих пор темнеет в глазах, я заметила бы Лиса раньше. Хотя разве эта секунда что-нибудь изменила бы?

В следующий миг кулаком в лицо получает Тим, едва ли вообще успевший понять, что произошло. Только что он ликовал, а теперь, держась за голову, сползает по стене рядом со мной. Пересвет и Челубей, кажется, закончили бой так же. Кто из нас кто? Это не так уж важно. Важнее другое. Мат белого короля чёрному. Неожиданный, не по правилам, но мат. В этот же момент в противоположном конце коридора появляются учителя — тогда, когда они, в общем-то, и не нужны уже.

Но я могу смотреть только на Лиса сейчас. Такого красивого в светлых брюках и белой рубашке. Такого встревоженного и расстроенного. Примчавшегося сюда с этого своего мероприятия, чтобы потанцевать со мной, а я… А я с ним точно сегодня не потанцую. При мысли об этом из груди вырывается короткий всхлип, и становится так паршиво, что я морщусь.

— Больно? — Князев опускается на корточки рядом, и с опаской осматривает мою голень.

То, что она моментально опухла и покраснела заметно даже через тонкий капрон порванных в двух местах колготок. Представляю, как я сейчас выгляжу. Паршивость ощущений возрастает во сто крат, когда новую каплю крови на моём подбородке Лис стирает своим платком. Я сразу же замечаю оборванный подол, грязный пол, на котором сижу, отсутствующие рукава платья. Испачканная в лимонаде прядь волос липнет к лицу. Я прикрываю веки, но под ними остаётся картинка того, что сознание успело выхватить: оборванные плакаты на стенах, разбитый цветочный горшок и комья земли на полу вперемешку с кусками мишуры. И лицо Лиса, а во взгляде вместо восхищения — жалость.

Адреналин исчезает, и на его месте образуется пустота: тёмная-тёмная, как чёрные дыры космоса. Хочется зажмуриться посильней и исчезнуть в ней, прямо сейчас, чтобы не было так обидно и больно. Болельщики предпочитают ретироваться, учителя — охать и причитать, врачи — задавать дурацкие вопросы и предлагать спиртовой тампон, чтобы приложить к губе.

— Как ногу травмировали? — скептически щурится фельдшер. — Этот результат удара?

— Это результат того, что свет отключили и я упала неудачно, — отчётливо произношу я, потому что слышала, как Тим, у которого подозревают сотрясение, только что сказал примерно то же самое.

Нас здесь много таких — неудачно упавших, словно как только погасло освещение, мы посыпались на пол боулинговыми кеглями. Но у остальных дела обстоят получше, чем у меня.

— Насчёт госпитализации не знаю, но к травматологу в любом случае нужно, — хмыкает врач, не собираясь выяснять подробности моего неудачного падения. — Здесь без рентгена видно, что перелом.

Блин-малин. До этого заявления у меня ещё оставались надежды на ушиб, хоть и сильный, но судя по тому, что наступить на ногу до сих пор не получается, а каждое движение превращается в пытку на дыбе, доктор не врёт.

— Не хочу в больницу, — устало бормочу я, хотя и понимаю, что это ничего не изменит.

Вообще, больницы терпеть не могу с их стерильностью, криками из регистратуры и запахом спирта, смешанного с хлоркой. Лис хмурится, прикладывая стерильный тампон к моей разбитой губе. Сдерживаюсь, чтобы не зашипеть — щиплет неимоверно.

— Я поеду с тобой, — произносит Князев и изображает ободряющую улыбку, но во взгляде боль и досада, словно это ему только что ногу сломали.

Когда меня погружают на носилки, он шагает рядом, изредка касаясь пальцами моей руки, и пока есть это прикосновение — я держусь.

— Тебе нельзя с нами, ты же не родственник, — качает головой врач.

— А вы знаете, чей я зато родственник? — интересуется Лис холодно и приподнимает правую бровь. — Князев — моя фамилия.

Я раньше не знала Лиса таким твёрдым и бесстрастно-высокомерным. И впервые вижу, чтобы он прикрывался отцовским именем, но, когда он переводит взгляд на меня, становится прежним. И с этим человеком я в настойчивости соревновалась? Прав Шумилов: о Елисее я знаю не так много, как стоило бы.

В машине скорой Князев снова не отпускает мою руку, выводит бо́льшим пальцем на ладони что-то похожее на знак бесконечности.

— Всё будет хорошо, — тихо произносит он, склоняя своё лицо к моему.

Хорошо уже то, что Лису всё-таки разрешили поехать со мной и теперь он рядом, пока в окне машины мелькают огни дорожных фонарей.

— В твоих словах магия, — признаю́сь я слабым голосом. — У меня нога теперь почти не болит.

Лис усмехается. Наклоняется ещё ниже, шепчет:

— Потому что я твой хил. — Он легко касается губами моей щеки и добавляет с мягкой усмешкой: — Но, вообще-то, тебе просто ногу зафиксировали и кеторол вкололи.

Может быть. Но вряд ли от укола так тепло и спокойно. И мурашки на ладони тоже не от него. И улыбаюсь я точно не от фиксирующей ногу повязки.

Просто любовь — это обезболивающее.