39. Честность

6 февраля, четверг

Без гипса живётся хорошо. Можно выходить на улицу, потому что нога, наконец, помещается в ботинок. Можно вернуться в школу. Можно смело мыться в ванной. Можно носить узкие джинсы, и забираться на крышу старой музыкалки тоже можно.

Но без Лиса живётся плохо. Без него нет рейдов. Без него мне одиноко за нашей первой партой. Без него в школе скучно. Без него делать на крыше музыкалки нечего, привычные вещи перестали приносить удовольствие, а жизнь превратилась в ожидание звонков и сообщений.

И Князев звонит почти каждый день по вечерам, но разговоры слишком короткие, часто ограничивающиеся заверениями в том, что он тоже скучает. В «Океане» каждый его день расписан мероприятиями под завязку. Представляю, как ему это нравится — выжимать максимум из каждой минуты. Я по голосу слышу, что Лис в восторге, но не завидую, нет, просто хочу, чтобы он поскорее вернулся и исчезло ощущение, что от меня самой оторвали какой-то важный кусок, без которого я теперь неполноценна.

Тренировок тоже нет. Для них нужно разрешение спортврача. Я уже была у него трижды, но получила категорическое «нет» и требование подождать хотя бы до середины февраля. Вчера я приходила в спортзал просто так, но Андрей Владимирович отправил домой, сказав, чтобы не смела отвлекать остальных и без справки не появлялась.

Сэмпай зол и на меня, и на Тима. За то, что подрались, за то, что получили травмы, за то, что из-за этого пропустили важные соревнования, на которых он возлагал на нас большие надежды. Меня и саму это расстроило. Шестакова, думаю, тоже. Мы не общались после той бойни на новогодней дискотеке. Тим и сам долго не появлялся на занятиях после сотрясения и не стремится общаться со мной, но я и сама не ищу с ним встреч.

Вэшки привычно воюют с ашками, но как-то вяло, без прежнего энтузиазма. Такое чувство, что не только я и ашки, но и вся школа в ожидании Лиса впала в подобие анабиоза. Даже учителя не особенно свирепствуют, объясняя это тем, что нам и без того приходится готовиться к экзаменам. И я правда готовлюсь: к урокам, экзаменам, проекту. Сама себя не узнавая, перевоплощаюсь в одну из ботаников, мимикрирую под окружающую среду. Не знаю даже маска это, желание порадовать Лиса или я теперь действительно такая?

— Она попыталась поставить мне подножку, — рассказывает Юля Власова, но я почти не слушаю, задумчиво отламывая кусочки от булки и отправляя с рот. — А когда я споткнулась, но удержалась на ногах, хотела толкнуть. Но когда Борю рядом заметила — не стала…

В столовой шумно, и гул голосов такой монотонный, что я зеваю. К тому, что в отсутствие Лиса ашки будто бы невзначай сообщают о пакостях вэшек мне, перестало удивлять. На сей раз отличилась Ефименко, да и то так отличилась, слабенько, без последствий.

— Надо было ей вломить, Борь, — безапелляционно комментирует Шумилов, отпивая чай из Катиного стакана. — И в следующий раз не полезла бы.

Лукин пожимает плечами:

— Она сбежала слишком быстро. Не гнаться же за ней. Или надо было? Ты что думаешь, Ниса?

Не так давно я согласилась бы с Шумиловым, но теперь слишком хорошо знаю, что ответил бы Князев. Поэтому стараюсь быть честной:

— Всё норм, Борь. Не сто́ит вестись на глупые провокации.

Ашки ведь всегда играли в защите. Все предыдущие десять лет обучения. Это не было таким заметным, пока я училась с вэшками, но теперь стало слишком явным. Инициатором войны был Тим. Всегда. Он подначивал одноклассников нападать и устраивать ашкам пакости. Он спать спокойно не мог, если никто из его пешек не поддел врагов, не толкнул, не облил чем-нибудь, не испортил их вещи. Но с чего всё началось? Неужели причина в одной лишь зависти к «рыжему ботанику»?

Теперь я начинаю понимать, что где-то здесь кроется разгадка того секрета, о котором знают почти все ашки, но не я. И притом что теоретически я стала одной из них — меня включили в классный чат, мне помогают, со мной советуются — никто не рвётся раскрывать тайну того, почему король этого класса Князев, а не Шумилов.

После уроков я задерживаюсь в библиотеке, чтобы взять нужную для экзаменов по истории литературу. Поэтому домой иду одна и чуть позже обычного. Перед приближающимся снегом погода стоит пасмурная, но безветренная. На школьном крыльце стая голубей клюёт рассыпанные кем-то семечки и даже не думает прерывать своё занятие, когда я прохожу мимо. А на трубах теплоизоляции курит Тим. Один. И сверлит меня при этом пристальным взглядом.

Понятия не имея, зачем делаю это, подхожу к нему и сажусь рядом, как будто ничего, что произошло между нами за прошедшие месяцы, не случилось. Меня не переводили к ашкам, а Шестаков не предавал и не настраивал против меня весь класс. И всё же, я ни секунды не сожалею о том, что это случилось, ведь иначе мы с Лисом так и остались бы друг другу чужими. Поэтому я Тиму даже благодарна по-своему.

— Не боишься, что твой Князев этого не одобрит? — ехидно интересуется бывший друг, выдыхая в морозный воздух сигаретный дым.

Он ждёт, что я отреагирую на выпад заявлением о том, что Лис не мой, но я не хочу быть предсказуемой и с некоторых пор не отказываю себе в удовольствии его позлить:

— Мой Князев позволяет мне делать всё, что захочется. Этим он выгодно отличается от тебя, Тим.

Шестаков фыркает. Вижу, что задела его, но развивать тему он не решается:

— Скажи, Ниса, в чём я ошибся? Мы ведь с тобой десять лет были не разлей вода. Прошли вместе через столько проблем, столько пережили. А ты так легко вычеркнула меня из своей жизни.

Сперва даже кажется, что Тим в чём-то прав, но потом я вдруг понимаю, что не было у меня раньше настоящих проблем. Чаще они были как раз у Шестакова, а я всегда мчалась ему на выручку. Переломным моментом, с которым я не сумела бы справиться в одиночку, стал перевод к ашкам. И если бы тогда Тим поддержал, помог отбиться, дал понять, что я не одна и могу на него рассчитывать — всё было бы иначе. Но всё это сделал не он. И есть ли смысл сейчас объяснять Шестакову всё это?

— Ты сам вычеркнул, Тим. А сейчас вкладываешь все силы в борьбу за то, что на самом деле тебе совершенно не нужно. Хватит. — Я меланхолично болтаю в воздухе не достающими до земли ногами.

— Тебе откуда вообще знать, что мне нужно? — вскидывается он, но тут же кривит губы в кривой усмешке. — Позволь и мне тоже делать то, что захочется.

— И чего тебе хочется, Тим?

— Хочется ненавидеть его, и я ненавижу, — выдыхает он вместе с новым облаком горького дыма.

Ненависть — интересное чувство. Оно яркое, как огонёк зажигалки, и так же, как этот огонёк, может многое спалить на своём пути. Ненависть Шестакова к Князеву — для меня не новость. Тим ненавидел короля ашек давно, ещё с начальной школы, когда все мы были совсем детьми. Тогда поводов для войны ещё не было, но Тим умудрился их найти.

Понимая, что подобралась к тому самому секрету, осторожно интересуюсь:

— Между тобой и Князевым что-то произошло? Что-то, что послужило причиной для начала войны?

Шестаков тушит сигарету и спрыгивает с труб. Кривит губы. Смотрит на меня исподлобья:

— А даже если и так, то что? Князев точно не расскажет тебе, и я тоже не расскажу. Это останется между нами.

Но мне достаточно того, что он признал сам факт. Это — само по себе небольшая победа.

— Вот и оставь это в прошлом, Тим, — пристально глядя на него, прошу я. — Оставь в прошлом и забудь.

— Если сейчас снова скажешь про доучиться спокойно, Романова, я тебя ударю. — Шестаков ерошит рукой светлые волосы и сплёвывает на утоптанный снег. — Иногда мне кажется, что тебя я тоже ненавижу. Между дружбой, любовью и ненавистью такие тонкие грани. Кто я для тебя?

Знаю, что он не ударит, несмотря на угрозу. Это тот же парень, что одним ударом сломал мне ногу, но сейчас Тим не опасен. Тем не менее слова о тонких гранях очень точно его характеризуют, и ответить «больше никто», я не решаюсь, хотя чувствую к нему сейчас лишь равнодушие, холодное и стерильное, как спиртовые салфетки, которые я прикладывала к разбитой губе после дискотеки.

— Бывший одноклассник , бывший спарринг-партнёр, — нахожу я, наконец, правильное определение. — И бывший друг.

Шестаков щурится и хмурит брови. Напрягается его шея в расстёгнутом вороте куртки и сжимаются кулаки. Он явно хотел услышать не то. Но врать я не стану. Я с ним честна.

— Как скажешь, Романова, — произносит Тим, вызывая ощущение дежавю с сентябрьским вечером, когда я уже слышала от него подобное с той же угрожающей интонацией.

И точно так же, как и в сентябре, я смотрю ему вслед, позволяя уйти первым, несмотря на то, что нам по пути.

Сейчас о том, что не переведись я к ашкам, мы с Шестаковым всё ещё были бы на одной стороне, даже думать не хочется. Слишком сильно у меня изменились приоритеты. И я сама теперь совсем другая. Словно поднялась на другую ступеньку, а Тим остался где-то внизу. От этого наша дружба сразу закончилась и стало понятно, что больше нам не по пути.

— Ты дома, мам? — удивляюсь я, обнаружив в прихожей её сапоги.

Выглянув из кухни, мама устало отзывается:

— Только пришла.

Она размешивает ложкой ярко-жёлтый порошок, растворяя его в стакане с водой.

— Ты что, заболела?

— Затемпературила что-то, — мама отпивает из стакана глоток и морщится. — Отпросилась с работы, чтобы пару дней отлежаться.

Торопливо распутываю обвязанный вокруг шеи шарф, снимаю куртку и ботинки и тоже иду на кухню.

— Так иди ложись, мам, — я касаюсь ладонью её горячего лба. — А я сделаю всё. Может, таблетки какие-нибудь нужны?

Но мама заверяет, что всё есть и ей просто нужно отдохнуть, уходит в спальню. Ужин я готовлю сама и ем тоже сама — Арт, усевшийся на стул напротив меня не в счёт. Убрав посуду, снова заглядываю к маме:

— Не спишь? Может, поесть принести?

— Не нужно, Ниса, — хрипловато отзывается она из-под одеяла, и я подхожу ближе.

Свет в комнате приглушён. Пахнет сиропом от кашля. Мама действительно выглядит усталой и больной. Приношу влажное полотенце и осторожно кладу на её лоб.

— Сашка так всегда делал, — утомлённо усмехается она. — Ты так на него похожа, Ниса.

То, с какой нежностью она говорит о нём, да ещё и смеет меня с ним сравнивать, переключает какой-то рычаг в голове, от которого моё спокойствие и меланхолия мгновенно трансформируется в злость:

— Не хочу быть похожей на него, мам! — выплёвываю я. — Он ведь предал нас обеих, а ты до сих пор…

— Не надо, Ниса.

Это она зря защищает его. Хаос внутри не только не утихает, но и разгорается, словно сухая бумага от поднесённой спички.

— Что значит не надо? Он посчитал, что чужая семья лучше нашей! Посчитал, что ни ты, ни я ему не нужны!

— Ниса… — мама приподнимается на постели, поняв, что меня теперь не остановить так просто. — Послушай меня…

— Не хочу я слушать! Ни как ты жалеешь его, ни как защищаешь, ни как сравниваешь с ним меня!

— А придётся, — отрезает она необычно холодно. Вижу, как мама морщится, превозмогая слабость, но всё же настроена решительно: — Я и так слишком затянула с этим разговором.

— С каким ещё разговором?

От резкой перемены в мамином тоне мой пыл ругаться немного ослабевает. Хмурюсь и присаживаюсь на край кровати.

— С таким, — собеседница досадливо вздыхает. — Прекрати его винить, Ниса. Мы взрослые люди. И это касается только меня и его.

Фыркаю и закатываю глаза. Тоже мне тайна. Папа ведь пытался сказать мне то же самое, но это лишь разозлило меня ещё больше. Но мама не останавливается на сказанном и продолжает:

— Никого он не предавал. Саша как раз хотел семью, Ниса. Нормальную. Ему нужна была жена, которая будет готовить ужины, печь пирожки и заглядывать ему в рот. Он не смог мириться с моими амбициями и командировками. Иногда любви недостаточно.

Я открываю рот, чтобы что-то возразить, но тут же закрываю, понимая, что возразить нечего. Не раз ведь слышала, как папа сам это говорил. Как просил маму бросить работу. Думала, это шутки.

— Развод — это наше общее решение. Жаль, что он сказался на тебе, но это наши отношения, Ниса. Прости нас обоих. Или если винишь, то и меня вини тоже.

Встаю с кровати и ухожу, ничего не ответив. Новость слишком огорошила меня. В который раз за последнее время перевернула мой мир с ног на голову. Он и без того в этом учебном году безостановочно, словно турникет метро в час пик. Я ведь с папой три года не разговаривала, посчитав его единственным виноватым, а тут, оказывается «это наши отношения». Блин-малин.

Арт уже улёгся в моей комнате и вылизывает перед сном пушистый хвост.

— Это наши отношения, — противным голосом передразниваю я, падаю на постель и добавляю задумчиво: — Иногда любви недостаточно.

Думала у взрослых с отношениями проще. Любишь — женись, не любишь — разводись. Оказывается, у них тоже полно заморочек. Беру в руки телефон, чтобы проверить сообщения от Лиса, и он, словно почувствовав, как раз присылает одно:

«Как прошёл твой день, Ниса-киса».

В сообщениях многого не расскажешь. Новости класса Князев узнает из чата, про Тима я рассказывать не стану, а про родителей — не стоит. Это же их отношения.

Поэтому печатаю:

«Ничего нового. Скучаю по тебе. Надеюсь, тебе там весело».

«Весело, — отвечает Лис, не ощутив в сообщении сарказм, но я не до конца уверена, что действительно его туда вкладывала. — Сегодня была экскурсия в океанариум, олимпиада по химии, квест-игра и концерт».

Молчу. Со вздохом убираю телефон, не зная, что ответить. День Князева расписан посекундно, всё как он любит. Беру в руки его конспект по обществознанию, собираясь читать на ночь, но вместо этого зачем-то провожу подушечками пальцев по ровным угловатым буквам. В этот момент от Лиса приходит ещё одно сообщение:

«Но как бы ни было весело и интересно, я дни считаю, чтобы скорей вернуться к тебе, Ниса-киса. Люблю тебя. Спокойной ночи».

«Спокойной ночи», — пишу я, почему-то отвечая лишь на последнюю фразу.