40. Заставка

14 февраля, пятница

В День всех влюблённых в школе царит радостное воодушевление. Все эти ящики с разноцветными валентинками и хихикающие парочки в коридорах. Даже учителя, кажется, закрыли глаза на всё это безобразие, понимая, что дурдом рассчитан только на сегодня, а в понедельник сумасшествие прекратится так же стихийно, как и началось.

Старательно удерживаюсь от демонстративного закатывания глаз, но сама то и дело поглядываю на телефон: вдруг Лис найдёт время, чтобы написать днём, а не вечером. И несмотря на то что новых сообщений нет, каждый раз, глядя на фото, я улыбаюсь. Даже если Князев не напишет, сама напишу ему вечером и призна́юсь в любви. В конце концов, сколько можно тянуть? А сегодня даже день подходящий.

В шуме чужих разговоров на перемене отвлечься немного проще:

— Тебе больше БТС нравится, или Блэкпинк[33]? — интересуется Власова у Ватутиной, не допуская даже мысли, что помимо этих групп существуют ещё и другие музыкальные исполнители.

Катя тянет задумчиво:

— М-м-м-м… — Она заплетает Юльке высокую косу-колосок, поэтому подруга не видит, какое у неё при этом лицо. — Я даже не знаю. А тебе, Ниса?

— Мне Эванесенс нравится, — отвечаю я, не собираясь делать вид, что слышала хоть что-то из к-попа.

Юля хмурит брови

— Знаю только одну её песню. — Она усмехается и благодарит Катю за новую причёску. Добавляет мечтательно: — Но в к-попе не только песни главное, вообще-то. Ты айдолов видела?

Видела, но как-то не впечатлилась. Ну мальчики, ну одеты интересно. Ни один не зацепил — на вкус и цвет фломастеры разные.

— Среди них просто рыжих нет, — комментирует Катя, но беззлобно, по-доброму.

И поэтому я тоже усмехаюсь и даже взгляд отвожу, встречаясь им с Ксенькой.

Она не улыбается и в разговоре не участвует, хотя слышит.

— Почему нет? — Власова смотрит на себя в зеркало, любуясь косой. — А Тэхён?

— Не в моём вкусе, — пожимаю я плечами, понятия не имея кто это.

— А когда возвращается тот, кто в твоём вкусе?

Тоже считаю дни до его приезда: остался всего один целый и две половинки, сегодняшняя и послезавтрашняя. В воскресенье мы увидимся. Даже если для этого мне придётся заявиться к Князеву домой, плюнув на все наши договорённости и необходимость чаепития с его мамой, от которого я старательно отнекивалась почти полгода. Просто я не знала, что можно скучать по человеку так сильно. Отвечаю, пытаясь не выдать, что сердце при мыслях о Лисе снова забилось быстрей:

— В воскресенье.

— Вы снова вместе, да? — лукаво интересуется Юлька. — Раз ты вернулась на первую парту.

Новая коса никак не даёт ей покоя, и Власова кокетливо накручивает её кончик на указательный палец.

— Я вернулась, потому что Шумилов заколебал намёками о том, что место рядом с Катей — его, — смещаю я фокус с себя на Ватутину.

Никита действительно сам попросил меня пересесть, сказав, что времени до конца учебного года не так много, чтобы он ждал, пока мы с Лисом помиримся окончательно.

Ватутина довольно улыбается:

— Вместе-вместе. — Она кивает. — Я видела заставку на твоём телефоне.

— Да, а что там? — оживляется Юлька.

На заставке селфи в зеркале, на котором Лис целует меня, а я смотрю в камеру. Там на моей ноге гипс с нашими инициалами. Руки Князева сжимают ткань футболки на спине, а мои — зарылись в рыжие волосы. Фото слишком личное, искреннее, но когда смотрю на него — тоску переживать проще.

— Ничего. — Убираю телефон в карман и возвращаюсь за первую парту, потому что звонок ознаменовал начало урока.

И всё же, не могу удержать себя от желания то и дело проверять входящие сообщения, пока не осознаю, что вместе со мной постоянно заглядывает в мой телефон Полуянова. Со дня моего возвращения за первую парту Ксенька снова пристально следит за мной со второй, подтверждая правило о том, что к врагам лучше не поворачиваться спиной. Поэтому я поворачиваюсь боком и шепчу нараспев:

— Любопытной Варваре на базаре нос сломали, Ксюш. Спроси у Крапивина — я могу.

И когда я снова оборачиваюсь к доске, двое за моей спиной о чём-то шепчутся. Неужели она действительно у него про нос спрашивает? Но вообще, пусть обсуждают что хотят. Мне лекцию по праву записывать нужно, чтобы Лис мог переписать, когда вернётся — он ведь и так много пропустил.

Так и не дождавшись сообщения от него, после уроков я звоню папе:

— У тебя же обед сейчас?

— Обед, — подтверждает он. — Что-то случилось?

— Нет, пап. Просто поговорить хотела. Могу приехать, если не занят?

Больше недели я думала над мамиными словами. И если сначала злилась на родителей ещё больше, теперь передумала. Если я сама не хочу, чтобы кто-то лез в мои отношения, то зачем лезу в чужие, пусть даже косвенно меня касающиеся?

— Давай я сам приеду, — предлагает отец. — Так будет быстрее. И успеем до двух пообедать вместе.

Чёрный джип появляется у школьного крыльца через десять минут, я даже замёрзнуть не успеваю. Прощаюсь с несколькими одноклассниками, тоже дожидавшимися, пока родители их заберут, и бегу к машине.

— Привет, пап.

Прежде чем сдвинуть рычаг переключения передач, отец проходится по мне внимательным взглядом. Ещё бы. Дочь позвонила ему первой, и сама предложила встретиться — немудрено, что он предполагает вероятность наступления апокалипсиса.

— Всё в порядке, правда, — усмехаюсь я, и поняв, что я не стану просить его спрятать чей-нибудь труп, папа всё же заставляет машину тронуться с места.

В дороге мы разговариваем о чём-то совершенно незначительном: о слишком тёплой для февраля погоде; о том, что мама заболела, но уже выздоровела; о подготовке к экзаменам.

— Что закажешь? — интересуется папа, листая меню в уютном маленьком ресторане, в которой мы тоже когда-то ходили ужинать всей семьёй.

— Карбонару, чизкейк с Орео и чай.

И пока он диктует заказ улыбчивому официанту, я мысленно повторяю про себя заранее заготовленную речь. У меня с этим сложно. Снова придётся говорить трудновыговариваемые слова, только на этот раз не Князеву, а папе. Но собрав всю решительность и смелость, признаю́сь:

— Я задолжала тебе извинения.

— Да? — Папа недоверчиво поднимает смоляную бровь. — Когда я тебе такое сказал, ты сбежала из кафе, швыряя кружки.

— Та кружка сама разбилась. — Воспоминания заставляют меня поморщиться. — Но, если хочешь, я могу извиниться и за это.

Он улыбается. Не так, как улыбался последние три года, а так, как раньше, когда, успокаивая меня в детстве, дул на мою разбитую коленку и говорил, что до свадьбы она обязательно заживёт.

— Не надо извинений, Ниса, — вздыхает отец. — Мне будет достаточно, если ты просто не будешь больше мучить меня трёхлетним молчанием.

А я-то думала, что он те три года не заметил даже. Но папа редко проявляет эмоции. Уметь держать лицо при любых обстоятельствах — издержки его профессии.

— Всего-то? А вызовы к директору? Драки? Плохие оценки? Поступление?

Папа что не понял, что у него карт-бланш? Что его дочь настолько искренне чувствует себя виноватой, что готова прямо сейчас стать пай-девочкой, по одному только щелчку его пальцев? Но он продолжает улыбаться так, как будто понял:

— Я прекрасно понимаю, что ты растёшь, Ниса. Что противостоишь всему миру, узнаёшь и пробуешь новое, ошибаешься, оступаешься, учишься быть взрослой, ищешь себя. Думаешь, я был паинькой в твоём возрасте? Жаль, ты была слишком маленькой, когда не стало моих родителей — уж они бы тебе рассказали. — Он прерывает монолог, позволяя официанту расставить на столе принесённые блюда, а как только тот уходит, продолжает: — Оценки? Разве раньше тебя хоть раз ругали за двойки? Мы с Олей всегда придерживались позиции, что учёба — не главное. Поступление — тоже, на самом деле — ерунда. Забудь про то обещание. Ты можешь стать кем захочешь, Ниса, а мы с мамой тебя поддержим.

Не замечая остывающую на тарелке пасту, смотрю на папу во все глаза. Так это у меня получается… карт-бланш?

— Я стану юристом, пап. Не потому, что пообещала тебе тогда. Потому что сама этого хочу.

Думала, он обрадуется. Поддержит. Возможно, даже будет в восторге. Но папа какое-то время задумчиво ковыряет вилкой салат.

— Ты хочешь? Или этого хочет Елисей Князев? Тебе же вообще программирование нравилось? — наконец скептически выдаёт он.

Я или Лис? А разве есть разница? Я просто читаю знаки.

— За время подготовки к проекту он успел заразить меня этой идеей. И я вдруг поняла, что право — это по-настоящему интересно. И что у меня может получиться. Знаешь, я не вижу себя программистом. А юристом — вижу.

Вот теперь он доволен. И, кажется, даже горд.

— Хорошо. Ты ведь знаешь, что можешь рассчитывать на мою помощь?

— Знаю, пап. — Я опускаю глаза в тарелку, потому что ей проще признаться: — И мне эти три года тоже тяжело дались.

Из ресторана мы выходим в приподнятом настроении. А когда папа останавливает машину у дома, я, поддавшись порыву, обнимаю его на прощание и бормочу, что люблю.

Папу я правда люблю и больше не злюсь. Но ещё это своеобразная тренировка. Оказывается, признаваться в чувствах почти не страшно. Он треплет меня по волосам и смеётся:

— Я тоже люблю тебя, Ниса.

И после этих слов в груди тепло, как от чашки горячего чая. Надеясь, что когда Лис напишет, я сумею признаться ему с той же лёгкостью, я собираюсь на тренировку. Впервые после долгого вынужденного перерыва. Спортврач дал разрешение, с учётом того, что тренировки должны быть облегчёнными и будут прекращены при малейшем ухудшении самочувствия.

Тим тоже получил справку, только ему для этого пришлось пройти целую комиссию — мы пересеклись с ним в поликлинике, но Шестаков оскорблённо отвернул лицо, делая вид, что мы незнакомы, а я театрально закатила глаза, делая вид, что он придурок.

Но я права — на тренировку бывший спарринг-партнёр тоже приходит.

— Чтобы даже не подходили друг к другу, ясно⁈ — хмурится сэмпай, переводя взгляд с меня на Тима.

Он всё ещё зол. История о нашей эпической битве — строго секретная, поэтому, разумеется, всей школе о ней известно. Не удивлюсь, если кто-то из учителей даже видео Андрею Владимировичу показал, не преминув ляпнуть что-нибудь вроде «вот чему вы их там учите на своём карате». Поэтому мне честно стыдно. И за вот это всё, и за то, что проиграла. Поэтому искренне опускаю глаза в пол, в то время как Шестаков, наоборот, гордо задирает вверх подбородок.

Но на тренировке он действительно старается держаться от меня подальше. Демонстративно игнорирует, но я этому даже рада. Приятно размять мышцы после долгого застоя — удовольствие, сравнимое с летним днём на морском берегу. Энергия наполняет меня, как тот самый стакан с водой. Только теперь эта вода — розовая, как жвачка, или как любовь.

В спаррингах со мной Костя Киреев работает осторожно и, в основном по корпусу. Об этом даже просить не пришлось, он и так понимает, а когда я благодарю, усмехается:

— Выздоравливай, Романова, без тебя было скучно.

И после тренировки я почти не устав, направляюсь в раздевалку, когда меня останавливает сэмпай:

— Ниса, подойди на минутку.

Остальные ребята расходятся, Тим тоже исчезает, напоследок скользнув по мне любопытным взглядом.

— Скажи, мне есть о чём переживать? — спрашивает Андрей Владимирович, когда кроме нас в пустом зале почти никого не остаётся.

Склоняю голову к плечу, оказавшись не готова к такому вопросу. Он мог спросить конкретнее, но спрашивает именно так. Поэтому вынуждена уточнить:

— Вы о чём?

— О том, что два моих борца подрались за пределами татами. — Он скрещивает на груди руки. — И не просто подрались, но и нанесли друг другу увечья. Я ведь должен был что-то предпринять, чтобы этого не случилось, но не предпринял. И судя по всему, конфликт между тобой и Шестаковым никуда не делся. Спроси я Тимура, он точно ответил бы, что со своими разногласиями вы разберётесь сами, но я спрашиваю у тебя.

Он винит себя, вот в чём дело. Я вздыхаю и отвожу взгляд:

— Строго говоря, я не наносила увечий Тиму, но это нисколько меня не оправдывает. И если кто-то и мог что-то предпринять, чтобы предотвратить ту драку, так это мы сами, но мы не сумели. — Нахожу в себе силы, чтобы посмотреть ему в глаза и признаться: — Мне жаль, Андрей Владимирович. Каждый из нас сделал выводы. И это не повторится.

— Я смотрел видео, Ниса, — на губах сэмпая появляется усталая улыбка. — Тимур забыл то, чему я вас учу. Упустил контроль за своими эмоциями и агрессией. Перестал следовать принципам справедливости и чести. Но пострадала ты. Поэтому тебе решать. И если ты скажешь, он больше не появится на тренировках.

Если я так скажу, то тоже перечеркну принципы справедливости и чести, потому что именно я неслась вперёд, в надежде хорошенько вмазать Шестакову. И то, что тот бой проиграла именно я, а не он — не важно.

— Не надо, — уверенно произношу я. — Нам осталось тренироваться несколько месяцев. Впереди майские соревнования. Я не хочу, чтобы из-за той драки Тим этого лишился, это будет неправильно.

Сэмпай щурится, но я подозреваю, что именно такого ответа он от меня и ждал:

— Я тебя услышал. Иди, Ниса. Ос[34].

— Ос, сэмпай

В зале тишина, лишь монотонно гудят лампы под потолком. Босые ноги покалывает прохладой, приятно контрастирующей с жаром разгорячённого тренировкой тела. В раздевалке тоже тихо. Дверца шкафчика поскрипывает, когда я достаю оттуда сумку с формой, собираясь переодеться. Но едва развязываю пояс, понимаю, что в раздевалке не одна.

— Сэмпай хотел меня дисквалифицировать? — любопытствует Тим.

Он упирается спиной в один из шкафчиков и стоит так тихо, не шевелясь, что я не сразу его замечаю.

— Это женская раздевалка, — просвещаю я, потому что Шестаков, судя по всему, об этом забыл.

Стараюсь не выдать растерянности и поплотней запахиваю куртку доги.

— Я в курсе. — Тим отделяется от шкафчика и медленно, лениво подходит ближе. Смотрит пристально: — Ну так что? Он хотел, да? А ты что ответила?

Хмыкаю. Вот что его беспокоит. Значит, нужно всего лишь дать Тиму то, что хочет, чтобы поскорее отсюда свалил.

— Что мы с тобой сделали из произошедшего выводы и подобное не повторится. И что я не хочу, чтобы ты лишился тренировок из-за того, что на какое-то время упустил контроль над собой.

Ну вот. Он может идти, разве нет? Но Шестаков не уходит, а на его лице расплывается ухмылка:

— Как благородно. Прямо польщён. Только я не упускал контроль. Я. Просто. Тебя. Победил.

— Ага, — фыркаю я и добавляю дерзко: — А потом тебя победил Елисей. Все видели. Некоторые даже смотрели на повторе. Так что если это у тебя такой контроль, то ладно, ок.

Тимур подходит ещё ближе, наклоняется. Я знаю эти штучки — давить нарушением личных границ. Сама проделывала такое с Косей. И не только с ней. Поэтому поддаваться не собираюсь, несмотря на то что эта вынужденная близость приносит ощутимый дискомфорт.

— Не такой. Хочешь узнать, что будет, если я по-настоящему его отпущу?

В его голосе угроза, и я вспоминаю слова Лиса о том, что Тим опасен. Сейчас он опасен, да. Я это чувствую. Затылок знакомо покалывает. Но показать страх — значит поддаться. И я не собираюсь этого делать.

— Нет. Хочу, чтобы ты ушёл из женской раздевалки, Тим, — отвечаю я с нажимом, смело встречая его взгляд.

Но ему не нужен был мой ответ. Вопрос, судя по всему, был риторическим. Потому что Тим чётко выговаривает:

— Вот. Что. Будет.

После этого он обеими руками захватывает ворот моей куртки и, притянув к себе, целует. Этот поцелуй сильно отличается от моего первого поцелуя — мокрого и неуверенного. Нежным поцелуям Лиса, вызывающим мурашки и сладкую дрожь, он тоже в подмётки не годится. Тим сминает мои губы своими, жёстко и грубо. И держит так крепко, что упираясь руками ему в грудь, не отодвинуться. Я вся в этот момент превращаюсь в статую, а разжать мои губы не получилось бы и плоскогубцами.

Оттолкнуть Шестакова получается лишь до крови укусив за губу. После этого он не только отпускает, но и отшвыривает меня, заставив пребольно удариться спиной о шкафчики, ответившие недовольным дребезжанием.

— Придурок, — выплёвываю я, пока Тим стирает с прокушенной губы кровь ладонью и смеётся.

И смех у него такой злой, обидный. Он всегда таким был? Или я только сейчас заметила? Жду, что Шестаков скажет что-то в ответ на оскорбление, но он уходит, не собираясь ничего объяснять. Хотя куда больше его объяснений мне хочется прополоскать рот с мылом, или с хлоркой, или с кислотой. Лишь бы выжечь с губ привкус мяты, сигарет и унижения.

Да, оказывается, поцелуи бывают ещё и вот такими: издевательскими, оскорбительными, насмешливыми. Они оставляют внутри ощущение горечи, уязвимости и желание расплакаться, перечеркнув собой весь отличный день, прожитый до этого. И, прежде чем уйти домой, я действительно долго полощу в раковине рот. Вечер действительно испорчен. Надеюсь, его спасёт сообщение от Лиса, когда он его пришлёт.

— Ты ещё что здесь делаешь, Полудурошная? — ворчу я, неожиданно встретив в коридоре Полуянову.

Ксенька не рада мне так же, как и я ей. Она язвительно отзывается:

— Тебя это не касается, Ниса-крыса.

Посчитав разговор на этом законченным, я тороплюсь домой, потому что там можно будет прополоскать рот чем-нибудь посущественней, а может даже почистить зубы. И я впервые чищу их десять минут вместо положенных двух, пока язык не начинает щипать от пасты.

Оказывается, пока я занята этим важным делом, оставленный на тумбочке спальни телефон пиликал почти беспрестанно. Даже Арт, разбуженный такой внезапной активностью, встал на задние лапки и теперь удивлённо принюхивается к мигающему гаджету.

Мне принюхиваться не нужно. Кожу на затылке колет мелкими острыми иголками, когда я беру телефон в руки, и сообщений в нём столько, что даже заставки с нашим фото совсем не видно. И, судя по ежесекундно всплывающим окошкам, я не найду в классном чате, ничего хорошего.

Приходится удостовериться в этом наверняка. Предчувствие не обмануло. Сообщения сыпятся после того, как Полуянова скинула в чат фото. Всего одно фото, без объяснений. Но кому нужны объяснения, если и так понятно, что на нём мы с Шестаковым целуемся в раздевалке? То, что Тим притягивает меня к себе за ворот куртки, не выдаёт истинных эмоций, как и то, что я упираюсь руками ему в грудь. На снимке поцелуй не выглядит унизительным и вынужденным, а выглядит даже страстным — словно мы оба отпустили контроль, а не он один.

Блин-малин. Под картинкой две галочки — я последняя, кто её посмотрел. Все одноклассники, в том числе Князев, успели полюбоваться произошедшим раньше меня, а теперь выдвигают массу очевидных и невероятных теорий на этот счёт, зло подшучивают над тем, что День влюблённых расставил всё на свои места. Лис теорий не выдвигает. Молчит. Но чего сейчас будет стоить моё признание?

Поэтому я просто до полуночи жду от него сообщения, раз за разом разблокируя телефон с поцелуем на заставке, но засыпаю, так и не дождавшись.