41. Контроль

17 февраля, понедельник

Я впервые иду в школу так рано, потому что знаю — Князев будет ждать меня, и он ждёт.

За выходные Лис так и не написал мне и не позвонил, а из классного чата я удалилась сама, чтобы не читать очевидных и невероятных теорий. Мне неинтересны чужие мнения. Важно лишь мнение того, кто стоит сейчас на школьном крыльце, сунув руки в карманы белой куртки.

В голове неоновыми надписями вспыхивают отрывистые, беспорядочные мысли. Мы должны были встретиться вчера. Мы должны были встретиться не так. Я должна была бежать к нему, рискуя поскользнуться на замёрзших за ночь лужах, а вместо этого иду как на собственную казнь. Может, так и есть. И всё же, иду. Так, словно между нами невидимая ниточка натянута, и она с каждой секундой меньше и меньше, пока я поднимаюсь по обледенелым ступенькам крыльца и останавливаюсь напротив. Молчу.

Жду, что он скажет, что потребует объяснений, но Князев тоже молчит, и так знакомо пахнет летом, что я теряюсь. Просто смотрю на него, ещё больше увеличивая уровень напряжения.

— Ниса, — тихо произносит он, а я пытаюсь понять, что сулит мне такое начало разговора.

Моё имя слишком короткое, чтобы можно было по интонации определить настроение говорящего. С другой стороны, я не «Романова» — это хорошо, но и не «Ниса-киса» — это плохо. Он не целует меня и не обнимает — это тоже плохо, но и не обвиняет с ходу — это хорошо. Блин-малин. Не выдерживаю:

— Ждёшь объяснений?

— А они есть? — интересуется Князев непривычно бесцветным тоном.

Значит, всё-таки обвиняет. Что же, прокурор из него когда-нибудь получится хороший. Такой, что от одного тяжёлого взгляда преступники будут садиться в тюрьму и сами закрывать за собой дверь. Но у меня есть семнадцатилетний опыт общения с судьёй — не считая тех трёх лет, что мы не общались.

— Это сложно объяснить, — произношу я, подбирая правильные слова.

Мимо проходит кто-то из учителей. В школьных кабинетах зажигается свет. Но я не обращаю внимания ни на что. Слишком важен наш разговор. Слишком многое от него зависит.

— Ты когда-то сумела за полчаса объяснить, как играть в Варкрафт, — Лис печально усмехается. — Так что как-нибудь постарайся.

Это так глупо, что почти смешно. Но если я рассмеюсь, смех получится истерическим.

— А ты поверишь, если я скажу, что это Тим сам поцеловал меня? Что я этого не хотела? Что так он нам обоим за своё сотрясение отомстил? Что Полуянова, скорее всего, организовала всё это вместе с ним?

Чувствую, как внутри теплится злость. На Полуянову. На ашек. На Шестакова. И на Лиса тоже, потому что по его глазам вижу — не верит.

— Не знаю, — отвечает Князев с досадой, подтверждая мои подозрения.

Хочется ударить его. Сильно, до боли. Чтобы почувствовал, каково мне сейчас. Но я лишь фыркаю:

— Отлично.

И, болезненно толкнув его плечом, вхожу в школу первой. Пока шагаю по лестнице на второй этаж, злость превращается в ярость. Пока иду по пустому коридору, она вскипает. Медленно, как вода в чайнике. Вхожу в туалет и встречаюсь взглядом с собственным отражением. Щёки горят, потемнели радужки глаз, губы вытянулись в тонкую линию. Дышу, пытаясь успокоиться.

Всё неправильно. Не так. Слишком похоже на кошмар, от которого хочется побыстрей проснуться. Сердце разрывается от несправедливости. Неужели всё, что было между нами, оказалось так легко перечеркнуть? Лис ведь был таким искренним со мной, а я была искренней с ним. Тогда почему он верит не мне, а верит этой дурацкой фотографии?

Пытаюсь взять эмоции под контроль, как перед боем. Мысленно считаю до ста, но не получается. И, словно этого было мало, открывается дверь, впуская в туалет Полуянову. Ксенька застывает на пороге ненадолго, но всё же входит и даже рискует усмехаться. Это она зря.

— Здорово получилось, правда? — Она опирается руками о раковину рядом со мной. — Я же говорила, что всё равно своего добьюсь, Романова.

Этим она подтверждает свою роль режиссёра-постановщика пятничного театра. Из крана падает капля, звонко ударяясь о белый санфаянс, одновременно с последней каплей моего терпения.

— Очень здорово, — говорю я ласково-ласково, так, что она удивлённо округляет глаза.

Открываю кран посильней. Так, что вода брызгает в разные стороны, мгновенно намочив чёрный лонгслив. Но ярость во мне тоже выливается через край, поэтому я не обращаю внимания на такие мелочи.

Поймав опешившую Полуянову за шиворот, я с силой, которой у себя не подозревала, окунаю Ксенькину голову под кран. Она визжит и отплёвывается, упирается руками в раковину и пытается лягнуть меня ногами, но я держу так же крепко, как Тимур в пятницу держал меня.

— Вот твой Оскар, Полудурошная, — разъярённой змеёй шиплю я. — Твой, блин-малин, Золотой глобус! Заслужила!

Макаю её в раковину, чудом не ударив головой. Совершенно себя не контролирую. Здравый смысл отключился ещё где-то там, на школьном крыльце. Князев был прав — я ненормальная. Абсолютно. Не утопить бы Ксеньку сейчас — уже хорошо.

В конце концов, намочив не только её, но и собственные рукава, я отпускаю. Дышу тяжело, отхожу к стене. Вот, оказывается, что нужно было, чтобы я стала прежней антагонисткой. Чтобы вода в моём стакане снова окрасилась в непроглядно-чёрный. Всего лишь сделать так, чтобы Князев мне не поверил, чтобы отказался от меня. И я теперь сама себя ненавижу, но вернуться к себе прежней уже не получится.

Как паладин Артас, попавший в ловушку Фростморна, стал рыцарем смерти, так и я, влюбившись в того, кого не следовало, стала кем-то гораздо хуже, чем была прежде. В голове гудит. Ксенькины всхлипы доносятся до меня будто издалека.

— Я всё дяде Саше расскажу! — заявляет она, и это выводит злость на новый виток.

Делаю к ней несколько быстрых шагов, оттесняя к стене:

— Мой отец для тебя — Александр Викторович! — рычу я. По лицу и волосам Полуяновой ручьями льётся вода. Она дрожит не то от страха, не то от холода. А я, приблизившись, продолжаю: — Давай, расскажи! Представить себе не можешь, как сильно я сейчас этого хочу! Расскажи: и я перееду к вам сегодня же, и поверь, ты проклянёшь эти месяцы до поступления!

— Не-не-ненавижу, — заикается Ксенька. — Князев никогда не будет твоим! Что ты вообще к нему прицепилась?

Хороший вопрос, особенно заданный в таком контексте. И с горькой усмешкой я отвечаю Ксеньке неожиданно честно и тихо:

— Потому что я люблю его.

Как вышло, что первой в любви к Лису я признаю́сь Полуяновой? Разве не ему я должна была это сказать? Только с совершенно другой интонацией. Теперь горько усмехается Ксенька.

— Я и так это знала. Любовь делает людей очень уязвимыми, Романова. А теперь Князев увидит, какая ты! И он никогда не будет с такой!

Смеюсь. Не истерически, как планировала, а зловеще. Потому что я тоже это и так знала. Шиплю на неё:

— Пошла вон!

Кажется, сейчас я выгляжу так, что повторять дважды Ксеньке не нужно. Она вылетает из туалета, как пробка от бутылки с газировкой, которую беспрестанно трясли пару часов.

А мне нужно время, чтобы прийти в себя за те десять минут, что остались до начала уроков. Чтобы успокоить дыхание. Чтобы полный безумия взгляд снова стал нормальным. Чтобы высушить рукава лонгслива в сушилке для рук. Чтобы заставить сердце перестать стучать автоматной очередью. Не удовлетворённая результатом попыток до конца, я выхожу через восемь.

И встречаюсь взглядом с Князевым, который почти так же зол, как я.

— Какого чёрта, Ниса⁈ — угрожающе интересуется он.

Мимо спешат опаздывающие на уроки школьники. Они бросают на нас заинтересованные взгляды, но вряд ли кто-то рискнёт вмешаться. А я невинно переспрашиваю:

— Что именно?

Мы словно вернулись в те дни, когда я только перевелась к ашкам. Снова Полуянова. Снова мы ссоримся. Снова он смотрит на меня так, предостерегающе.

— Ты знаешь что. — Не припомню, чтобы когда-нибудь видела спокойного Лиса в таком бешенстве.

Сверкают глаза, резко поднимаются и опускаются крылья носа, кривится правый уголок губ.

Удивления скрыть не получается.

— О, Полуянова тебе рассказала?

— В том-то и дело, что она рассказала будто бы поскользнулась, и упала, случайно намокнув.

Какая Ксенька понятливая оказалась. Нужно похвалить её при случае.

— По-моему, звучит очень правдоподобно, — скалюсь я. — Ты же предпочитаешь верить ей, а не мне. Поэтому поверь и на этот раз.

— Хватит, Ниса! — в его голосе досада. — Что происходит?

Что происходит в целом или что происходит конкретно со мной? Я не знаю ни того, ни другого. Поэтому молчу. Резко выдохнув, Лис за локоть затягивает меня обратно в туалет, наплевав на то, что он, вообще-то, женский. Снова одёргиваю себя от того, чтобы проводить параллели между ним и Тимом, без стеснения шляющимся по женским раздевалкам.

— Ну? — выдыхает он, прижимая меня к обратной стороне двери. — Что с тобой, Ниса? Даже вэшки так не поступают.

Князев серьёзен. Он даёт мне возможность всё объяснить или даже сказать, что люблю его. Возможно, сейчас это что-то изменит. А, возможно, лишь усугубит ситуацию до крайности. Поэтому вместо признаний, я горько выплёвываю:

— Ничего. Я всегда была такой, и такая есть. И такой буду. Ты даже говорил, что знаешь меня. Что любишь… говорил… тоже. Лгал?

В его взгляде боль и разочарование — отражение моих собственных чувств. Я ведь сейчас просто раню его за недоверие. И никак не могу остановиться.

— Не лгал, — тихо, одними губами отвечает Князев.

Сначала кажется, что он придушить меня хочет, но вместо этого Лис, наклонившись, целует.

Не так, как Тим. Но и не так, как раньше. В этом поцелуе горечь, как от лекарства. И всё же, его губы ласковые, в противовес пальцам, сжавшим плечи, почти до боли. Отпускаю контроль окончательно, раскрываюсь, впускаю его язык, позволяя переплестись со своим. Обвиваю руками талию, сцепив пальцы за спиной. Дышу тяжело и рвано. Дрожу и остаюсь в вертикальном положении лишь потому, что Князев меня удерживает. Где-то далеко звенит звонок, но нам не до него. Эмоции на пределе, и я готова расплакаться прямо сейчас. Этим поцелуем Лис возвращает меня прежнюю. Выковыривает из кокона, в который я спряталась, когда он мне не поверил.

— Не лгал, — повторяет он в мои раскрытые губы и тогда я сама отстраняюсь.

Он вернул мне контроль. Его хватит для того, чтобы пережить этот день. А дальше — видно будет.

— Иногда одной любви недостаточно, Князев, — шепчу я. — Ещё нужно доверие. А ты предпочитаешь верить Полуяновой.

— Как скажешь. — Лис хмурится и больше ничего не говоря, выходит за дверь.

Не хочу идти за ним. Внутри всё вибрирует и колышется, как при шторме. Это тоже любовь — едкая кислота, с бульканьем разъедающая внутренности? Вспоминаю разговор с Князевым на дне самоуправления. Нет никакой любви. Слова эхом звучат в голове, и каждое из них отзывается болью в висках.

Как же я ошибалась тогда. Теперь я знаю, что любовь есть, но лучше бы её не было.