3. Ходатайство

30 мая, пятница

Невзоров останавливается рядом в огромной гардеробной. Затягивает узел галстука, поджимает губы и произносит:

— Ты бы, Аниса, с таким рвением на вчерашний ужин собиралась.

Сегодня я, и правда, торчу у зеркала дольше обычного. Макияж кажется недостаточно идеальным, волосы — недостаточно гладкими, а цвет жакета недостаточно гармонично сочетается с оттенком кожи.

— Ну нормально же всё прошло, — миролюбиво отзываюсь я, скрывая нервозность за фальшивой улыбкой.

— Ты должна была затмить их всех, а вместо этого смотрелась посредственно.

Зря это он. Серый туман неуверенности, клубившийся внутри всё утро, от замечания Ярослава становится совсем непроглядным. Теперь кажется, что я вообще выгляжу ужасно и, сколько ни подкрашивай ресницы и губы, сколько ни румянь скулы, ситуация в лучшую сторону не изменится. Опускаю взгляд:

— Учту на будущее.

— Будь так любезна. — Посчитав узел на галстуке более соответствующим списку его требований, чем посредственная невеста, Невзоров интересуется: — Ты уже составила брачный договор? До свадьбы неделя осталась, сколько можно тянуть?

Закусываю губу. Этот договор вчера совсем из головы вылетел. Как и позавчера. И до этого. Киваю:

— Сегодня займусь.

В случае развода каждый из нас останется при своём — это важнейшее условие замужества Яр озвучил через две секунды после того, как я согласилась на предложение. Это деловой подход. Да и мне Невзоровские деньги и активы без надобности. Гораздо важней, что Савка будет воспитываться в полной семье, а не как сейчас, разрываться между мной, отцом, дедом и Ксенькой. Когда сын пойдёт в первый класс, он не будет чувствовать себя ущербным и обделённым. Я до сих пор помню, что это такое.

— Прекрасно, — усмехается Яр и касается губами моей щеки. Добавляет приглушённо, словно сообщает что-то важное: — И подумай над тем, чтобы работать только с делами Альфа Гранда. Сразу уйма времени освободится и не придётся до ночи читать уголовные дела, как вчера.

Это заманчивое предложение автоматически сделает Невзорова моим руководителем и даст ему безоговорочное право командовать. Хотя, кажется, он и так только этим и занимается. Но вместо того, чтобы закатить глаза, смиренно обещаю:

— Подумаю.

— Вот и отлично. — Ярослав довольно улыбается. — Увидимся вечером, детка.

Когда Невзоров уходит, оставив после себя аромат дорогого лосьона, наконец, отлипаю от зеркала и устало опускаюсь на мягкую банкетку. День только начался, а я уже ощущаю себя полностью выжатой. Арт запрыгивает на противоположный край, сопровождая прыжок протяжным «мя-я-я-яу».

— Не хочу никуда идти, — слушая, как шаги Яра постепенно затихают на лестнице у лифтов, признаю́сь я коту.

Взъерошенный, с лысеющими пятнами на ушах и надломившимся правым клыком, Артас не вписывается в антураж Невзоровских хором и выглядит здесь как бомж на круизном лайнере. Десять лет оставили отпечаток и на нём, несмотря на лекарства, капельницы, уколы и диеты. Ярослав при одном только виде моего кота закатывает глаза и называет его не иначе как «дохляк». Но я люблю Арта, и для меня он всё равно прекраснее любого другого животного на свете.

— Ты же помнишь Князева? — Я забираюсь на банкетку с ногами, и, обняв колени, сворачиваюсь в клубок. — Он когда-то тебя спас. И меня. А теперь, представь себе, вернулся.

Кот заинтересованно принюхивается к моей коленке и зачем-то пытается подцепить когтем тонкий капрон колготок. Приходится стукнуть по пушистой лапе указательным пальцем. Интересуюсь у него:

— И зачем Лису было возвращаться? У него же там карьера, связи, успех, что он здесь забыл? Разве что жениться на этой своей столичной невесте прямо здесь мне назло.

Кот чихает, подтверждая сказанное, и пачкает слюной с очередной недоеденной ярко-жёлтой таблеткой белую юбку-карандаш. Это перечёркивает мой грандиозный план заявиться в суд в белом. Другой подходящей юбки нет, поэтому приходится сменить наряд на розовый, сопровождая переодевание ругательствами. Потому что под этот жакет нужна другая блузка и юбка, под блузку — другое бельё, под юбку — туфли, под которые, в свою очередь, нужно сменить сумочку.

В результате я ужасно опаздываю. Выскакиваю из дома за пятнадцать минут до судебного заседания, несусь по дороге, не обращая внимания на дорожные знаки и сигналы недовольных водителей, чтобы припарковаться у здания суда в девять пятьдесят семь. Пытаясь успокоиться, считаю, как раньше, перед важным боем, но сбиваюсь, не дойдя до десяти, и раз за разом начинаю снова.

— К судье Поздняковой, — на ходу бросаю я приставам, намереваясь пробежать мимо, но они, как назло, настроены решительно.

— Документы! — гаркает один из мужчин, преградив дорогу. — И сумку раскройте для проверки! Колюще-режущее, запрещённое есть что-нибудь?

Фыркаю, поняв, что спорить бесполезно:

— Желание придушить любого, кто меня задерживает, считается?

Раздражённо дёргаю замок сумки, рискуя засыпать стол на проходной её абсолютно безопасным содержимым.

— Не считается. — Проверяющий усмехается, хотя я не вкладывала в сказанное и доли шутки. — Проходите, Аниса Александровна.

Блин-малин. Я должна была появиться вовремя и войти в зал, как королева — с высоко поднятой головой и гордо расправленными плечами. Вместо этого я в него вваливаюсь, умудрившись запнуться каблуком о выступающий порог. Неуклюже балансирую, с трудом восстанавливая равновесие, но поскольку сумочка так и осталась расстёгнутой, часть её содержимого всё же вываливается на пол.

— Блин-малин, — одними губами ругаюсь я, а для остальных присутствующих уже громче добавляю: — Прошу прощения за задержку, возникли… непредвиденные обстоятельства.

Разве могла я предвидеть, что кот чихнёт мне на юбку? Никто бы не смог. Собирая с пола бальзам для губ, связку ключей от офиса на пушистом брелке, ежедневник и беспроводные наушники, отмечаю боковым зрением количество присутствующих. Естественно, все они оказались более пунктуальными: скамьи заполнены потерпевшими, клетки — подсудимыми, места возле них — адвокатами, а напротив расположились секретарь заседания и прокурор, на которого я предпочитаю не смотреть.

Понимаю вдруг, что мне до дрожи страшно с ним встречаться. Или это дрожь другого рода? Ещё и зал, как назло, тот самый, куда я десять лет назад привела Лиса на несвидание. Если на мгновение прикрыть веки, можно представить, что всего, что произошло после, не было, а я всё ещё сижу рядом с Князевым на одной из последних скамеек и пальцем вырисовываю на его бедре сердечки.

— Аниса Александровна, быстрее, только вас ждём, — строго торопит судья Позднякова. — У меня сейчас дежурная неделя и весь день расписан под завязку.

Сгребаю рассыпавшееся имущество почти не глядя и занимаю место перед клеткой Тима, поймав ухмылку последнего. Сегодняшнее заседание всё равно будет недолгим — при вступлении в дело нового защитника следует дать ему, то есть мне, время на ознакомление с материалами. Так и быть, полчаса я как-нибудь стерплю, а там — видно будет.

Но когда все присутствующие встают, я всё-таки смотрю на Князева. На то, как он отводит взгляд от документов на столе, и как медленно поднимается. Как уверенно расправляет широкие плечи, обтянутые белой рубашкой. Как поправляет очки на переносице и до боли привычным жестом убирает ладонью падающую на лоб медную чёлку. Хорошо, что я не пришла в белом, потому что в белом он. Форменный тёмно-синий китель небрежно брошен на спинку стула, а рукава рубашки закатаны. Белый — его цвет. Был и остался.

И хотя мы стоим напротив, Елисей умудряется смотреть куда-то сквозь меня и сквозь стоя́щего позади Тимура. В умении игнорировать тех, кто ему не нравится, он всегда был мастером. Сердце подскакивает к горлу, отбивая там неровный ритм какой-то популярной попсовой мелодии — бездушной, сплошные «туц-туц», почти без мотива. В тишине зала мерещится, что этот стук слышен всем в зале. Кровь приливает к лицу, и я стискиваю кулаки. Блин-малин. Всё должно было быть не так.

— Садитесь, — произносит судья, спустя несколько секунд, успевших растянуться для меня необъятной вечностью. — Судебное заседание объявляется продолженным в составе председательствующего судьи Поздняковой, при секретаре Архиповой, прокуроре Князеве…

Во время оглашения участников, с упоминанием всей толпы прибывших потерпевших, я успеваю шепнуть Тиму, что заявлю ходатайство об отложении и Шестаков сдержанно кивает. Он вообще сегодня выглядит подозрительно покладистым и спокойным. Глядя на него, я и сама немного успокаиваюсь. В конце концов, это судебное заседание ничем не отличается от сотен других, в которых я успела поучаствовать. Подумаешь, Князев. Да если на него не смотреть, можно представить, что его вообще здесь нет.

— Личности подсудимых мы уже установили… — начинает судья, листая лежащие на столе протоколы. — Сегодня…

Но до того, как Позднякова успевает продолжить, из-за моей спины раздаётся громкое:

— Ваша честь, у меня есть ходатайство!

Я даже вздрагиваю от неожиданности. Вообще-то, Тим должен был молчать, но у него самого, очевидно, другие планы.

— Какое, Шестаков? — устало интересуется судья, понимая, что заседание в очередной раз пойдёт не так, как она рассчитывала.

— О возвращении дела прокурору,

Вчера, перед сном изучая переданные Северовым материалы, я обратила внимание на то, что ходатайств среди них было великое множество, причём по поводу и без. И если на первый взгляд это выглядело глупой и непоследовательной тактикой, избранной адвокатом, то теперь стало ясно: адвокат в деле Шестакова почти ничего не решал. Более того — Тим придерживался какой-то своей стратегии, посягая даже на главенствующую роль недовольной этим фактом судьи:

— Сейчас? Может, хотя бы для начала обвинение огласим?

— Закон позволяет заявить его на любой стадии судебного разбирательства, — с довольным видом отзывается Шестаков. — Так почему бы и не сейчас?

— Ну что же, заявляйте. — Позднякова поджимает губы, потому что теоретически он прав.

Правда, пользы от такого ходатайства тоже никакой — пока доказательства не изучены, ссылаться на них нельзя, и суд всё равно откажет в удовлетворении. Тогда смысл в этой паре листов, что Шестаков мнёт в руках?

Цель Тима становится понятна чуть позже — когда он начинает своё ходатайство зачитывать, медленно-медленно и настолько заунывно, что минут через пять зрителей пробирает зевота. При этом остановить его, пока он говорит о деле, судья не может, но она, кажется, успела привыкнуть к его закидонам, а вот я начинаю злиться.

Для чего Тимур с таким упорством уговаривал меня влезть в его защиту? Чтобы я испытывала в заседаниях испанский стыд? Зачем он превращает суд в цирк и так себя ведёт? Надеется потрепать мне нервы? Или не мне?

В этот момент я всё-таки решаюсь поднять взгляд на Князева, который и сам смотрит на меня, а его недовольство ощутимо даже через разделяющий нас зал. Мысли о том, как всё это выглядит в его глазах, только теперь приходят в мою голову. Лис ведь решит, что я на стороне Шестакова или, что всё это затягивание — вообще моя идея. И теоретически мне до его мнения не должно быть дела, но в том, что это так, я даже притвориться при всём желании не смогу. Блин-малин.

— … и учитывая вышеизложенное, Ваша честь, я прошу возвратить дело прокурору, — заканчивает Тим свою речь через полтора часа, и судья устало интересуется:

— Аниса Александровна, вы поддерживаете ходатайство?

— Поддерживаю, — выговариваю я, потому что у меня нет других вариантов, хотя только что я раздумывала над тем, можно ли чем-нибудь ткнуть Шестакова через решётку, чтобы он перестал вести себя как придурок.

За то время, что озвучивают свои мнения остальные участники, я успеваю прийти к выводу: с Князевым в любом случае придётся поговорить. Это не было бы проблемой, не виси между нами ещё один несостоявшийся разговор из прошлого. Теперь начать придётся именно с него, а я к этому совершенно не готова. Но когда Позднякова удаляется в совещательную комнату для принятия решения, а секретарь выпроваживает участников в коридор, Елисей сам подходит ко мне:

— На пару слов, — мрачно произносит он, и я со вздохом плетусь следом в конец коридора.

Здесь мы достаточно далеко от остальных и почти скрыты ветвистыми папоротниками в огромных горшках, за десять лет превратившимися в настоящие пальмы. Тот самый коридор, и те самые папоротники, под которыми Лис когда-то мечтал о собственном будущем. Его мечта о том, чтобы стать прокурором сбылась. А моя о том, чтобы найти себе место рядом с ним — нет. Кто мог знать, что моё место на другой стороне баррикад?

— Какого чёрта ты в это влезла, Романова? — приглушённо рычит Князев, пользуясь подобием конфиденциальности.

Романова. Я снова Романова, а он снова смотрит на меня вот так — сверкая глазами. Снова злится и считает, что моё появление в его жизни принесёт с собой ворох проблем. Как вышло, что спустя десять лет мы вернулись к тому, с чего когда-то начали?

Произношу, отводя взгляд:

— Это моя работа.

Будь наше уединение абсолютным, Елисей, наверное, встряхнул бы меня за плечи — слишком красноречиво он сжимает кулаки, чтобы сдержаться от этого порыва.

— С каких пор твоей работой стало защищать Шестакова?

Парень с глазами цвета бутылочного стекла и вечно взъерошенными рыжими вихрами превратился в мужчину. Красивого, ухоженного, холеного, в брендовых очках и с модно-уложенными волосами. Веснушек на загорелой коже почти не видно. Но пахнет он так же.

Стараюсь не смотреть на Князева. Не думать, каким он стал. Не представлять, «что было бы если». Вместо этого я злюсь, причём так сильно, как не злилась уже давно. Лучшая защита — это нападение. Всегда. Это правило ещё ни разу меня не подводило.

— Людей, — щурюсь так же недовольно, как и мой собеседник. Взяв эмоции под контроль, дерзко вскидываюсь: — Я защищаю людей, Князев. Ты — обвиняешь, а я — защищаю. Шестаков — тоже человек. А со вчерашнего дня — мой клиент.

Он замирает на мгновение и злость в зелёных глазах сменяется досадой. Может, тоже о прошлом вспомнил. Может, жалеет о том, что наш первый после десяти лет разлуки разговор получился таким. Может, я его ранила своими словами. Не стоило. Откуда ему знать, что я не на него злюсь, а в первую очередь на себя и на своевольного Шестакова?

— Послушай… — миролюбиво начинаю я, и в этот момент секретарь приглашает участников вернуться в зал и разговор на этом обрывается.

Пока мы шагаем по коридору, Князев ворчит:

— Я ведь просил тебя держаться от него подальше, Ниса.

Просил. Но это было так давно. Все просьбы, обещания, желания и мечты остались в прошлом. Навсегда. Словно шахматные фигуры, захлопнутые в деревянной коробке.

В зал мы оба возвращаемся одинаково раздражённые. Лучше было Князеву вообще не возвращаться. Лучше было не влезать в это дело. И лучше нам было вообще не разговаривать, чем вот так.

И пока Позднякова зачитывает отказ в удовлетворении ходатайства, Тим за моей спиной шепчет:

— Вот теперь можешь откладывать следующее судебное заседание для ознакомления.

Я не отвечаю, и Шестаков принимает молчание за согласие. А когда судья оглашает решение полностью, поизношу:

— Ваша честь, прошу отложить следующее судебное заседание и дать мне время для ознакомления с материалами, потому что я вступила в дело только вчера.

Позднякова поправляет судейский воротничок, словно ей внезапно стало жарко, но высказать своё мнение не успевает, потому что первым его высказывает Князев:

— Возражаю, ваша честь, избранная подсудимым позиция защиты, связанная в том числе с частой сменой адвокатов, свидетельствует о попытке затянуть рассмотрение дела. Мы можем начать оглашать обвинение, как раз адвокат подсудимого Шестакова ознакомится в процессе.

И несмотря на то, что уверенность в его тоне заставила засомневаться даже меня, судья с сожалением качает головой:

— К сожалению, отказать во времени для ознакомления не получится. И дело объёмное, поэтому отложиться придётся на несколько недель, — заметив, что Тимур при этих словах с довольным видом показывает прокурору средний палец, Позднякова возмущённо цыкает и добавляет: — Елисей Викторович, если хотите, я могу занести оскорбление в протокол и предоставить вам возможность привлечь подсудимого Шестакова к дополнительной ответственности в рамках закона.

— Не нужно. Во-первых, он и без того получит своё, а во-вторых, я найду массу более приятных и полезных занятий, вместо того чтобы разводить бюрократию из-за одного дурака.

Тимур закатывает глаза и получает новое замечание:

— Это не значит, что нужно прекращать мои заседания в цирк, Шестаков! В конце концов, найдётся кто-то, кому ваше позёрство встанет поперёк горла.

— Это не цирк, ваша честь, — ухмыляется Тим. — Это эндшпиль[41], когда на поле остались только чёрный и белый король. И королева, судя по всему… розовая.

Позднякова смотрит с недоумением, решив, видимо, что Князев в словах про дурака не преувеличивал, а даже слегка приуменьшил. И полный зал присутствующих, наверняка, с ней согласен. Но те, кому фраза предназначалась, поняли. Ловлю напряжённый взгляд Елисея, прежде чем вызывающе заявить:

— Ваша честь, вы можете назначить рассмотрение на начало следующей недели. Я изучу дело за выходные. И если не поступит заявлений от иных участников, мы будем готовы к оглашению обвинения.

Тим прав насчёт эндшпиля. В нём нас осталось трое.

И на этот раз каждый сам за себя.