4. Печенье

30 мая, пятница

— Ты что о себе возомнила, Романова? — На этот раз в Тиме нет ни капли того ленивого, наигранного спокойствия, которое он демонстрировал мне вчера.

Сегодня Шестаков гневно сверкает глазами и излучает недовольство. Он больше не напоминает зверя, заманивающего в ловушку добычу. Теперь он похож на другого зверя — разъярённого в клетке: сунь палец — сожрёт. Но я и сама могу его сожрать, так что клетка защищает не только меня от него, но и его от меня. Изображаю удивление и искреннее участие:

— А что не так, Тимурушка? Неужели не понравилось, когда я поступила не так, как ты себе распланировал?

— Ты должна делать то, что я тебе говорю! Кто платит — тот и музыку заказывает!

Шестаков — не первый, кто делает подобную ошибку, и донести до него суть даже по-своему приятно. Скалю зубы в очень отдалённом подобии улыбки и принимаюсь за объяснения:

— Ты заблуждаешься в природе наших с тобой отношений, Тимур. — Резко шагаю к разделяющей нас решётке. — Ты не мой работодатель или начальник. Я оказываю тебе услуги, а ты их оплачиваешь. И если продолжишь в том же духе, наше сотрудничество закончится так же быстро, как и началось.

Шестаков самодовольно скрещивает руки на груди:

— Адвокат не может отказаться от защиты, Ниса, так что на такой исход даже не надейся.

— О, поверь, Тимур, — мой тон такой слащавый, что сводит скулы. — Я в состоянии сделать так, чтобы ты сам очень сильно захотел отказаться от меня. И в твоих же интересах не проверять, как именно. Поэтому либо ты отныне согласовываешь свою позицию со мной, либо начинай подыскивать себе другого защитника. Уверена, Суходольский тебе поможет. В очередной раз.

Сказанное не вызывает у Шестакова восторга, и почти минуту мы сверлим друг друга взглядами в мрачной тишине слежки. После окончания судебного заседания пришлось потратить пару часов, чтобы дождаться, пока моего подзащитного вернут в стены изолятора, но без этого разговора было не обойтись.

— А что будет, если я стану тебя слушать, Ниса? — наконец, любопытствует он с сомнением.

— Ты ведь хотел выйти из изолятора? Я постараюсь сделать так, чтобы меру пресечения изменили на домашний арест. Дам тебе обещание. Но взамен мне нужна будет полная согласованность действий.

— А тебе правда под силу изменить меру пресечения? — Тим скептически хмурится, но после моего кивка продолжает: — Хорошо. Можешь считать, что ты меня уговорила. И как ты собираешься это сделать?

Вообще-то, с обещанием я немного поторопилась. Но то, что Шестаков взамен обязался не вставлять палки в колёса — уже результат.

— Изучу дело и сообщу. Но ещё один приступ самодеятельности, и мы разойдёмся, Тимур.

— Мы никогда не разойдёмся, Ниса. — Тим успокаивается так же быстро, как и разозлился, с усмешкой опирается плечом о решётку: — Знаешь, все эти годы мне казалось, что из жизни исчезла какая-то глобальная цель, пропал смысл. А теперь, с возвращением Князева и твоим вступлением в мою защиту, я снова ожил.

Поражённая тем, как точно собеседник охарактеризовал и мои собственные чувства, я замираю, стараясь не показать эмоций. Я ведь тоже эти годы провела, барахтаясь в мутной воде сомнений и противоречий. Тонула в густой и тёмной апатии, плыла по течению, а сейчас вынырнула, вдохнула чистый, режущий лёгкие, воздух, и до сих пор не поняла, куда плыть дальше. И нужно ли плыть вообще? Может, утонуть было бы лучше и правильней?

— Прошлое в прошлом, — равнодушным тоном заявляю я и, ощутив внезапный холод, обнимаю себя руками за плечи. — Князев давно живёт своей жизнью. Оставь его в покое.

Тим клонит голову к плечу, смотрит пристально. Не сумев разглядеть ничего существенного, снисходительно любопытствует:

— Правду говорят, что он скоро женится?

— Правду. — Я устало вздыхаю. — У меня тоже свадьба через неделю. Твоё противостояние и этот твой эндшпиль никому не интересны. Плохое забывается со временем. Спустя десять лет в моей памяти от нашей дружбы осталось что-то тёплое и светлое. Не стоит это разрушать. Это — причина, по которой я ввязалась в твою защиту, Тим. Пожалуйста, не заставляй жалеть об этом порыве.

Он смотрит долго и изучающе, но я искренна. Этот порыв — действительно одна из причин. Не хочу ненавидеть Шестакова. И чтобы он меня ненавидел тоже не хочу.

— Я тебя услышал, Ниса, — произносит он наконец и когда я покидаю слежку, тоже разочарованно вздыхает.

Сумеет ли он отказаться от войны? От партии, ходы для которой, очевидно, уже наметил? Не знаю. Но я предоставила Тимуру выбор и дала неплохой стимул к долгожданному перемирию.

Остаток рабочего дня проходит на автопилоте. Дела всегда хорошо отвлекают от тяжёлых мыслей, да и вообще от любых мыслей, кроме рабочих. Переговоры с двумя новыми клиентами, подготовка ходатайства по одному делу и жалоб по двум другим, попытка начать знакомиться с обвинительным заключением[42] Шестакова заставляют на время стереть из головы образ мужчины, ворвавшегося в мою жизнь, словно ураган. Заглушают голос здравого смысла, непрерывно звонящего гулким колоколом, возвещая о том, что всё, к чему я привыкла, готово рухнуть, как карточный домик.

— Я отвезла Савку на тренировку, но забирать — тебе, — заглядывает в кабинет Ксюша. — У меня через полчаса маникюр.

Не поднимая глаз от увесистого тома, отзываюсь:

— Угу.

Подруга на какое-то время застывает в дверях. Явно хочет спросить о том, как прошла моя встреча с Князевым. Поскольку я молчу, она так и не решается задать вопрос и вскоре, судя по негромкому щелчку замка, уходит. Но этот незаданный вслух вопрос я всё же задаю себе сама и отвечаю на него коротким и однозначным «паршиво». После этого сосредоточиться на деле уже не получается.

Десять лет каждый из нас жил своей жизнью, как умел. И мы с Елисеем вообще не должны были встречаться. А если и должны были, то не так. Но я успела понять, что жизнь любит такие шутки, сталкивая людей так, тогда и там, где это наименее необходимо.

Без пятнадцати семь я сгребаю со стола обвинительное и ноутбук. Выхожу на улицу. Лёгкий ветер заставляет волосы взмыть вверх. Деревья шуршат молодой листвой — хвастаются обновками. Сирень набрала цвет. Ещё позавчера наступление весны радовало. Сейчас — всё одинаково раздражает.

В машине собираюсь включить музыку погромче, но пока выбираю между Раммштайном и Эванесенс, к громкой связи подключается звонок от Кати:

— Как ты? — спрашивает она участливо и осторожно.

Но мне не нужно ничьё сочувствие, а непрошеная жалость злит. Я давно научилась не показывать эмоций и легко скрываю злость за воодушевлением:

— Прекрасно, Катюш. — Тараторю я и, резко крутанув руль, выезжаю с парковки на главную дорогу. — А ты как? Завтра всё по плану? Нам с Ксюшей без тебя не обойтись!

Не уверена, что этот театр её обманул, но задавать прямых вопросов Катя тоже не станет.

— Мама обещала посидеть с детьми. Но часов до двух, не позже. И только в том случае, если никто опять не разболеется.

Опять — это как в прошлый раз. Мой первый девичник Шумилова пропустила, потому что сын слёг с высокой температурой.

— Никаких опять! — Смеюсь, но смех получается ненатуральным, как миндальное молоко из тетрапакета. — На этот раз всё должно пройти идеально!

— Я постараюсь, — обещает Катя со вздохом. — Если что, попрошу Ника меня подстраховать.

После этого мы обсуждаем наряды для девичника и заканчиваем разговор лишь тогда, когда я паркую "Харриер" возле школы, где когда-то училась сама, а теперь тренируется Савка. Он ещё не заметил меня и неторопливо застёгивает на крыльце огромный рюкзак с формой. Остальные, более проворные маленькие каратисты, уже бегут навстречу родителям, когда я шагаю к кирпичной трехэтажке.

За эти годы не возвращалась в школу ни разу, даже по ступенькам крыльца не поднималась, предпочитая встречать сына на расстоянии. Так, словно там, дальше — запретная зона, ограниченная колючей проволокой и табличкой «не входи — убьёт». Даже ежегодные встречи выпускников игнорировала, стремясь оставить прошлое в прошлом.

— Ос, сэмпай. — Я киваю мужчине на крыльце, и он спускается вместе с Савкой, подгоняя самого медлительного из своих учеников.

Андрей Владимирович за эти годы почти не изменился. Разве что в тёмных волосах просвечивают тонкие ниточки седины, а морщинки в уголках глаз стали глубже. Но взгляд карих глаз всё такой же живой и проницательный.

— Привет, Романова, — привычно здоровается тренер. — Есть минутка?

Я киваю, треплю Савку по светлой макушке и, забрав рюкзак, отправляю ждать у машины. Чувствую, что разговор будет о нём, а Андрей Владимирович никогда не станет проводить разбор полётов при ребёнке.

— Зачем ты его ко мне привела? — серьёзно спрашивает тренер, кивая на плетущегося к машине мальчишку. — Он же вообще не боец.

Сава по пути надевает очки, рассеянно вертит головой и на полпути к "Харриеру" останавливается, разглядывая голубей, клюющих остатки булочки на асфальте.

— В том-то и дело, что не боец, — соглашаюсь я. — А должен им быть. Ему в следующем году в школу идти. Разве такой, как сейчас, он сможет постоять за себя?

— А думаешь, придётся? Не все дети такие как ты и Шестаков, — беззлобно поддевает Андрей Владимирович.

Он прав. Сейчас и дети другие, и время другое, и Сава совсем другой. Но он такой спокойный, наивный и доброжелательный, что вероятность стать объектом насмешек слишком велика.

— Не все. Но я боюсь, что столкнётся он именно с такими, — признаю́сь я, не отрывая от сына встревоженного взгляда. — И что сломается, не выстоит. Я не требую от Савки невозможного, но научиться держать удар будет для него нелишним. Пусть потренируется.

— Пусть потренируется, — повторяет сэмпай задумчивым эхом.

Поболтав с ним ещё пару минут, коротко прощаюсь и шагаю к сыну. Чтобы наблюдать за голубями было удобнее, он присел на корточки и подобрался к птицам так близко, что они совсем не боятся.

— Мам, почему голуби делают головой вот так: вперёд-назад? — спрашивает Сава, и выпрямившись во весь рост, смешно пародирует голубиную походку.

От его вопроса и резкого движения стая синхронно вспархивает в воздух, забыв о недоеденной булке.

— Не знаю, наверное, у них вестибулярный аппарат так работает.

— А что такое вестибулярный аппарат? — интересуется сын, вкладывая в мою руку тёплую маленькую ладошку. — Это такой прибор, как градусник? И как он работает?

Дети задают слишком много вопросов, ответы на большинство из которых я не знаю, а если и знаю, то понятия не имею, как объяснить их ребёнку, которому едва исполнилось пять.

— Не как градусник. И не как прибор. Он есть внутри у людей. И у голубей, наверное, тоже.

Савка родился совершенно на меня не похожим. И на своего отца — Костю Семенова он тоже похож только внешне: растрёпанными золотистыми волосами, курносым носом и глазами. Характером же, рассудительностью, любознательностью и мимикой он напоминает совершенно другого человека. Хотя этого человека мне на протяжении последних десяти лет напоминали многие. До сегодняшнего утра, когда у меня появилась возможность лицезреть Князева лично.

В мыслях о превратностях собственной судьбы по пути домой я рассеянно отвечаю на Савкины вопросы. Нет, я не знаю, почему у жирафа такая тонкая шея. Может, чтобы доставать листья или фрукты с высоких деревьев. Нет, у динозавров не было волос. Да, даже коротких. Нет, я не знаю почему люди не летают. Нет, если кричать громко, на Луне всё равно не услышат. Да, даже если в микрофон. Да, с самыми крутыми колонками тоже.

— Хочешь, зайдём в магазин за чем-нибудь вкусненьким? — обрываю я этот нескончаемый поток любопытства, и сын улыбается:

— Хочу, конечно.

Понимаю, что после тренировки, каждая из которых даётся ему очень нелегко, сладости он заслужил. Я паркую машину у дома и, открыв Савелию дверь, иду с ним в небольшой супермаркет на углу. Здесь, в элитном жилом комплексе, и магазин, тоже соответствующий: бо́льшая часть продуктов экологична и полезна. Но мы с сыном, не сговариваясь, шагаем мимо безглютенового и безлактозного мороженого, обходим огромный стеллаж с цукатами и пастилой, не интересуемся новым цельнозлаковым печеньем и модными веганскими конфетами.

— А две пачки можно? — заговорщически интересуется Савка у стойки с печеньем Орео, которое одинаково любим мы оба, и оба знаем, что в квартире Невзорова такого не найти.

С уверенным кивком достаю с полки большущую упаковку:

— Здесь шесть.

И сын довольно улыбается, потому что уже знает, что шесть больше четырёх. Вместе мы набираем полную корзину неполезных вкусностей и довольные шагаем к кассе.

— Романова? — первой узнаёт меня кассирша.

Блин-малин, что ни день, то новая встреча с прошлым. Женщина в белой форме с вышитой эмблемой супермаркета выглядит старше своих лет. Наших лет, если точнее.

— Привет, Кось, — здороваюсь я, не выражая особой радости от встречи. — Какими судьбами?

Ирка одну за другой проводит покупки через пикающий сканер штрих-кодов. В её голосе радости тоже не чувствуется: лишь лёгкое удивление и усталость.

— Здесь платят больше, чем везде, прикинь, — пожимает плечами бывшая одноклассница. — Хоть и ездить в этот район далеко. А ты?

— Живу здесь, — коротко отзываюсь я и интуитивно отодвигаю Савку за спину.

Вроде и понимаю, что Константиновская ничего не сделает ни мне, ни ему, но взгляд у неё неприятный — тяжёлый, затравленный и напряжённый.

— А, точняк, ты же замуж выходишь за этого, как его… — Ирка закатывает глаза, пытаясь вспомнить фамилию Невзорова или ждёт, пока я сама её назову.

— Выхожу, — резко киваю я, и сама складываю оставшиеся покупки в пакет, хотя здесь так не принято — нарушает элитный сервис.

Вопреки ожиданиям, квартира пуста, если не считать кота, успевшего соскучиться за день:

— Мя-я-я-у! — возвещает он о своём присутствии из коридорного полумрака, а Сава тут же восхищённо пищит в ответ:

— А-а-артик!

Знай Артас, что сегодня я приду с сыном — наверняка спрятался бы в каком-нибудь шкафу и сидел тише мыши. Теперь он не успевает предаться позорному бегству, потому что мальчик в мгновение скинул кроссовки и, применив к коту какой-то мудрёный захват, принимается его тискать.

То, что Яр в очередной раз задерживается на каких-то переговорах, сегодня даже радует. Мы с Савой и Артом вместе устраиваемся на кровати. Каждый занят своим делом: я читаю обвинительное заключение по делу Тима, сын — играет на планшете в игру, где растения борются с зомби, а кот, довольный тем, что неугомонный ребёнок оставил его в покое — чинно вылизывает заднюю лапу. В кровати царит идиллия, нарушаемая лишь негромким мурчаньем и шуршанием упаковок печенья.

Прочитав бо́льшую часть свидетельских показаний, я убеждаюсь в том, что основное доказательство, указывающее на главенствующую роль Шестакова в совершении преступлений — допрос засекреченного свидетеля, называющего Тима организатором всей мошеннической схемы. Они противоречат показаниям других. Они изобилуют ненужными подробностями. Они кажутся мне неправдоподобными и нескладными. Что-то в них цепляет маленьким рыболовным крючком — почти невидимым, но болезненно-острым. Это интуиция или я просто вижу то, что хочу видеть?

— Мы ведь уже обсуждали, что наша постель — это наша постель, для двоих? — мрачно интересуется Яр, а я пытаюсь понять, как давно он оказался в спальне, потому что заметила присутствие жениха лишь тогда, когда он прямо о нём заявил.

Может, и для двоих, но как мы с Савкой могли не пригласить кота? Кажется, Невзоров уже говорил, что детям в родительской кровати не место, но сын появляется здесь так редко, что я почти не придала этому значения. Пока читала обвинительное, он уснул у меня под боком, а коварные зомби в планшете, улучив момент, с хрустом поедают выстроенные из растений оборонительные укрепления.

— Ещё и крошек насыпали — хмурится Ярослав, брезгливо оглядывая гору пустых упаковок от печенья.

Объясняю, подавив зевок:

— Завтра девичник, а на неделе мы с Савкой почти не виделись. Тебя не было просто. Извини. Давай я сейчас его в детскую перенесу.

— Ладно. — Жених подходит ближе и, наклонившись, целует меня в лоб, но тут же морщится: — Фу, от дохляка воняет кошатиной. Я в этой помойке спать не стану.

Вообще-то, я Арта на днях шампунем с ромашкой мыла, а ещё здесь приятно пахнет печеньем. И Савка так сладко сопит. Поэтому я решаю не спорить. Прошу негромко, чтобы не разбудить ни сына, ни кота:

— Тогда выключи свет, пожалуйста.

Невзоров недовольно хмыкает, но тоже не спорит — щёлкает выключателем и выходит из спальни. Даже спокойной ночи не желает. И хотя я весь день боялась, что возвращение Князева лишит меня сна, сознание отключается через несколько секунд после того, как я устало опускаю веки.