10. Ответы

5 июня, четверг

— В твоей машине пахнет… жвачкой? — бормочу я, когда Лис садится за руль.

Могла и не спрашивать, слишком легко угадывается аромат, который рецепторы в темноте воспринимают ярко и остро. Это не просто жвачка, а именно такая: сладкая и розовая, какую, сколько себя помню, привыкла жевать я сама.

— Рад, что выпивка ещё не полностью отбила тебе обоняние, Романова, — со смешком поддевает Князев, неторопливо заводит мотор, переключает рычаг коробки передач и выезжает с обочины на дорогу.

Я провожаю собственную машину печальным взглядом. Возвращаться за "Харриером" придётся завтра с утра. Князев прав, садиться за руль в том состоянии, в котором я сейчас нахожусь — не стоит, даже ему назло, поэтому я устало прикрываю веки и прислушиваюсь к музыке. Негромко играет Promises, в моём плейлисте тоже такая есть. Тело расслабленно растеклось по пассажирскому сиденью и не желает не только шевелиться, но и разговаривать. Тем не менее говорить придётся, поэтому нужно собраться с мыслями, сфокусировать внимание и подобрать правильные слова для того, чтобы объяснить Лису причины своего исчезновения десять лет назад. Начинаю с малого, не открывая глаз заявив:

— Мне нужен кофе.

— Что ещё? — Голос собеседника привычно спокойный и сдержанный, но он выдаёт нетерпение, добавив: —Единорог? Пыльца фей? Подснежники? Ретроградный Меркурий?

Видимо, даже он за десять лет устал ждать. Я усмехаюсь:

— Только кофе. А ещё… — Новая идея возникает в одурманенной алкоголем и близостью Князева голове одновременно с тем, как слова срываются с губ: —Отвези меня в старую музыкалку.

Какое-то время Елисей молчит. Может, переваривает услышанное, а может, просто занят формулировкой тактичного отказа, чтобы он мата не содержал. И всё же, то ощущение возврата к прошлому, которое мы оба испытали, снова оказавшись в школе, ещё не отпустило ни его, ни меня. Потому что Князев неожиданно для меня, а, возможно, и для себя самого, соглашается:

— Хорошо. — А потом просит, остановившись у окошка автокафе: — Два американо, пожалуйста.

— Один из них с Бейлизом, — оживляюсь я, открыв глаза, но Лис бросает на меня такой взгляд, что повторять просьбу я не решаюсь.

И заполучив требуемый кофе, молча пью, пока белый "Прадо" мчит нас по ночному городу — такому маленькому и такому родному. С клумбами под окнами домов. С неработающим светофором. С уютными огоньками в окнах серых панельных многоэтажек. С фонарями, горящими через один. С тех пор как я переехала к Невзорову, в старом городе появляюсь редко, и только теперь осознаю, что соскучилась.

Я ведь знаю здесь каждый дом, каждый поворот, каждую трещину асфальта, потому что столько раз ноги сами приводили меня к развалинам музыкальной школы. В разные моменты жизни: когда было плохо, когда терзали сомнения, когда случалось что-то радостное — я всегда оказывалась здесь. Сама собой, как по волшебству.

— Давно здесь не была? — интересуется Князев, паркуясь у забора из проржавевшей металлической сетки.

Можно и так сказать. В последний раз я приходила после того, как сбежала со свадьбы с Семеновым. Размышляла о собственных ошибках. О своей уязвимости и о моменте, с которого жизнь стала казаться мне серой и беспросветной. О необходимости сделать аборт, на который, к счастью, так и не решилась. Об этом я Лису точно не расскажу, поэтому просто отзываюсь коротким эхом:

— Давно. — Горячий и крепкий кофе подействовал — прояснил сознание и рассеял алкогольную пелену. Я оставляю его в подстаканнике между сиденьями и щёлкаю дверной ручкой. — Пойдём.

Не дожидаясь ответа, выхожу в ночную прохладу и тишину, нарушаемую лишь звуком работающего мотора и мерным писком датчика открытой дверцы.

— Мы так не договаривались, Романова. — Вынужденный выйти следом за мной, Лис хмурится. — Я сказал, что отвезу тебя, а не отправлюсь вместе с тобой в давно заброшенное здание, чтобы в темноте ломать ноги.

— Во-первых, если не хочешь идти, я вполне справлюсь и без тебя, — решительно заявляю я, вытаскиваю из сумочки телефон и, смахнув с экрана десяток уведомлений о звонках от Яра, включаю фонарик. — Во-вторых, если уж возвращаться к прошлому, то с полным погружением. А в-третьих, ты говорил, что тебе нужны ответы, Князев. Ты передумал?

Знаю, что он пойдёт следом и удовлетворённо хмыкаю, когда замолкает мотор машины, пиликает сигнализация, а к полосе света от моего фонарика присоединяется ещё одна.

— Ты ненормальная, — констатирует Елисей, и, кажется, сейчас это вовсе не комплимент.

С улыбкой шагаю впереди по высокой траве, распугивая семейства кузнечиков, которые только начали свой концерт. Пахнет летом. Почти как от Князева, но не так. Пожалуй, насчёт того, что проберусь в развалины музыкалки одна, я погорячилась — на высоких каблуках и в узкой юбке — это то ещё испытание. Лис пару раз, чертыхаясь, в последний момент подхватывает меня под локоть, не позволяя упасть, но, едва отпускает, я спотыкаюсь снова.

Добравшись до узкой дыры в заборе, осторожно протискиваюсь в неё, словно эквилибристка цирка, пролезающая в узкий огненный обруч. Князеву, который в последний раз проделывал это, будучи гораздо меньших размеров, приходится несладко. Он всё же задевает плечом острый край, судя по недовольному шипению и треску рубашки. Я не комментирую и надеюсь, что в темноте мою улыбку не видно.

Пересекаются полосы холодного света фонариков. Шуршит под ногами трава и гравий. Стрекочут те кузнечики, которых мы ещё не потревожили, а старая музыкальная школа молчаливо взирает на нас чёрными провалами окон, когда пробираемся внутрь. Двадцать лет назад, в одночасье обрушившись наполовину, она связала нас с Лисом невидимыми верёвками, приклеила друг к другу суперклеем, сшила крепкими, неразрывными швами. Немудрено, что сейчас, нас обоих тянет сюда как магнитом. И точно так же тянет друг к другу.

— Осторожней, — Князев в очередной раз ловит меня на ступеньках, когда я оступаюсь, неровно поставив подошву туфли на какой-то камень.

Под ногами белеют выцветшие нотные листы и сверкают осколки стёкол — в неровном свете фонариков они кажутся драгоценностями, рассыпанными из разворованного пиратского клада. Я восхищена и иду затаив дыхание, а мой спутник хмурится. Он высвечивает фонариком торчащие из стен куски арматуры, дыру в полу коридора второго этажа, сломанные рамы, шрамами исполосовавшие окна. И всё же, несмотря на недовольство, Князев поднимается по лестнице вместе со мной. Терпение и выдержка всегда были его суперспособностью.

— Я и забыла, как здесь, — негромко вырывается у меня, когда, оказавшись на крыше, мы оба замираем, снова нырнув в воспоминания.

Сознание на повторе воспроизводит обрывки разговоров из прошлого, взгляды, прикосновения. То, как в день Последнего звонка мы вдвоём встречали на этой крыше рассвет, но прозевали его, увлёкшись поцелуями и ласками, а потом уснули под утро на сложенных пледах. Это одновременно и восхитительно, и больно. Я даже дыхание задерживаю, поддавшись этим противоречивым и ярким ощущениям.

Там, под нами, раскинулся старый город — он сияет огнями, словно ненастоящий. Ветер разметал по небу тучи, позволив полной луне и звёздам залить крышу старой музыкалки голубоватым светом — фонарики теперь почти не нужны. Всё вокруг кажется сном, даже ущипнуть себя хочется. И прикоснуться к Князеву. Просто прикоснуться, чтобы удостовериться в том, что он не исчезнет, если я вдруг нечаянно моргну.

— Давай потанцуем? — предлагаю я, резко обернувшись.

Лис тоже молчит и смотрит на город пустым, невидящим взглядом. Догадываюсь, о чём он думает. О том, что в последний раз был здесь уже после моего исчезновения. Когда прилетел сразу же после поступления, чтобы найти меня. Я знала об этом и смотрела со стороны, разрываясь от желания подбежать к нему и всё рассказать. Но не стала. Может, зря, может, нет — теперь уже не понять.

Он устало интересуется:

— Ты издеваешься, Романова?

— Вовсе нет. Потанцуй со мной, пожалуйста, — прошу я, шагнув ближе. — Только танец, и всё. Это ничего не будет значить. И обещаю, я всё тебе расскажу.

Лис коротко выдыхает и сдаётся слишком быстро:

— Нужна музыка.

— У меня она всегда есть с собой. — Я с готовностью достаю из сумочки кейс с беспроводными наушниками.

— Ты… их сохранила?

Понимаю удивление Князева. Эти наушники — те самые, что он сам подарил мне когда-то. Спустя столько лет я храню их очень бережно и ношу с собой, скорее, как талисман. Так и не сумела променять их ни на какие другие, несмотря на то, что правый наушник хрипит, а левый отключается спустя десять минут.

— Конечно, — улыбаюсь я и, подключив их к телефону по беспроводной связи, выбираю песню из плейлиста.

Останавливаюсь на Promises,которая не так давно играла в машине и, кивнув сама себе, тяну Лиса за собой туда, где в центре крыши больше свободного пространства. Бросаю сумочку и телефон на один из покосившихся деревянных ящиков. Приподнявшись на носочки, вставляю наушник — левый, тот, что не хрипит — в ухо Елисея, а себе оставляю правый. Князев замирает от прикосновения, прикрывает веки, но с первыми музыкальными аккордами опускает ладонь на мою талию.

— Подходит, — коротко и глухо одобряет он мой выбор, потому что музыка неплохо разбивается на такты вальса.

Касаюсь его плеча и, не дыша, переплетаю наши пальцы. Делаю шаг, следуя за ним, позволяя вести в танце. Тело помнит движения так, словно эти десять лет разлуки мы только и делали, что репетировали. Шаг, шаг, ещё шаг по квадрату. Я всё-таки вспоминаю о том, что нужно дышать, но получается плохо — рвано и хрипло. В лёгкие ворвался аромат лета, смешавшийся с пылью, поднятой нашими шагами.

Ощущаю себя пьяной, но на этот раз алкоголь ни при чём. Просто близость этого мужчины настолько сильно меня пьянит. Я ведь успела забыть, насколько Елисей восхитительный. Мне удаётся расслабиться в его руках, прикрыть веки, поддаться музыкальному ритму, растаять в эмоциях, нахлынувших огромной волной. Просто оттого, что Лис снова рядом. Настолько близко, что, если постараться, слишком легко представить, что он снова мой. Что я могу касаться его, могу обнимать, целовать, раствориться в нём, как когда-то.

И всё же, это иллюзия. Плечо Князева под моей ладонью напряжено настолько, что кажется каменным. Пальцы на моей талии не шевелятся. Дыхание еле слышное. Лис собран и сосредоточен, натянут как тугая гитарная струна, а этот танец доставляет удовольствие мне одной.

— Прости, — шепчу я и вынимаю наушник сначала из своего уха, а потом, поднявшись на носочки, осторожно забираю второй у Лиса. — Я ужасная эгоистка.

Песня всё равно почти закончилась, хватит уже его мучить. Лис коротко выдыхает и усмехается. В темноте не видно, но я уверена, что глаз эта усмешка не коснулась.

— Я привык. — Он делает шаг назад.

И хотя Лис ничего больше не говорит, без слов знаю — он ждёт. Блин-малин, складывается впечатление, что вот в таком натянутом напряжении он провёл последние десять лет. Пора рассказать правду, к чему бы нас обоих это ни привело. Выполнить обещание. Набираю в лёгкие побольше воздуха и до боли сжимаю кулаки.

— Тогда, десять лет назад, за день до вылета я сдала билет, забрала документы из РАНХиГС и сменила номер телефона, потому что Арту снова стало плохо, — тараторю я на одном выдохе и, коротко вдохнув, продолжаю, пока не иссякла смелость: — Маме нужно было улетать в очередную командировку. Перелёт и вообще любой лишний стресс Арту в том состоянии был противопоказан, а вторую ксенотрансфузию делать было нельзя, ты же знаешь…

Дыхание и решимость продолжать кончаются одновременно, и я замолкаю, выжидательно глядя на Князева. Пытаюсь рассмотреть на лице признаки злости, удивления или огорчения, но лунного света для этого недостаточно, и внешне Лис кажется абсолютно бесстрастным.

— Ты отказалась от меня, от… нас… из-за кота, — глухо резюмирует он и неверяще качает головой. Тихо выругавшись, ерошит пятернёй аккуратно уложенные волосы, как когда-то. — Представить себе не можешь, сколько всего я за эти годы успел предположить, но об этом даже не подумал.

Молчу, не зная, что сказать. После признания чувствую себя опустошённой и уставшей — как воздушный шар, из которого выкачали весь воздух. Пара предложений отняла последние силы и теперь даже на ногах стоять тяжело.

— Ты ведь обещала положиться на меня, так почему сделала этот выбор тайком, сама, ничего мне не рассказав? — наконец, переварив услышанное, интересуется Елисей.

Горечь и досада, исходящие от него, почти физически ощутимы. Я понимаю, что с извинениями и объяснениями опоздала на десять лет и сейчас они ничем не способны помочь. Не знаю, кому из нас больней, и не уверена, что хочу знать. Но признаю́, что пришло время нести ответственность за своё решение:

— Я сделала выбор сама, чтобы не взваливать на тебя ответственность за него.

И чтобы страдать тоже самостоятельно. Чтобы позволить ему исполнить мечту, к которой он с самой начальной школы шёл с упорством, которому могли позавидовать олимпийские чемпионы. Чтобы Лис мог добиться всего, чего хотел. Чтобы реализовал свои амбиции. Неужели он не понимает? Однако Князев отчего-то не впечатлён. Чувствую, как злость на меня всё-таки вскипает в нём:

— Правда, что ли? Тогда почему я тоже её нёс? Только в отличие от тебя, нёс, понятия не имея, что несу, куда и почему!

— Да потому что ты бросил бы всё! — В отчаянии я кусаю губы до крови. — Потому что, если бы ты отказался от своей мечты ради меня, мне пришлось бы жить с этим потом!

Я не хотела, чтобы Елисей жертвовал ради меня своим будущим. А ещё эгоистично боялась, что он не пожертвует и выберет не меня. Поэтому сделала выбор сама: тяжёлый, болезненный, но верный. Счастье, построенное на жертвах — это дом с фундаментом поверх старого кладбища. Рано или поздно он всё равно рухнет, а те, кто в нём, окажутся среди скелетов и костей.

Волна ярости готова поглотить Князева целиком. Он сжимает кулаки и даже зажмуривается на мгновение. Любой другой на его месте сейчас наорал бы на меня, или даже ударил. Но Лис — исключение из правил. Он открывает глаза, а злости в них больше нет. Волна гнева схлынула, отступила, разбилась о неприступную стену из сдержанности и хладнокровия.

— Теперь мы уже не узнаем, что было бы если, потому что ты предпочла лишить меня возможности выбирать, — отзывается он, и от этого бесцветного и безжизненного тона, по позвоночнику пробегают мурашки. — Я обязательно нашёл бы выход, Романова. Не знаю какой, но нашёл бы. Придумал бы, как учесть интересы твоего кота, не заставляя никого страдать.

Сейчас, спустя десять лет, будучи взрослым, самостоятельным, исполнившим свою мечту — легко судить. Но теперь уже я ощущаю несправедливость. Мы словно местами поменялись.

— Думаешь, ты один страдал? — в отчаянии я делаю к нему шаг. — Мне казалось, что я умерла! Что у меня из груди сердце вырвали на живую!

— Ты не испытала ничего такого, чего бы не испытал я. — Лис скрещивает руки на груди, отгораживается, воздвигает между нами невидимую стену такой высоты, что никакими аргументами не пробиться. — Поехали.

Вокруг так тихо. Город уснул, лишь вдали глухо шумят шинами редкие машины. Вот и всё. Я выполнила обещание, Лис получил свою правду и больше нас ничего не связывает.

Сердце из приклеенных жвачек на стене за десять лет поблекло и из ярко-розового стало бледно-серым. Точно так же, как наша любовь.

Понимая, что больше ничего не сумею изменить, я сдаюсь. Хватаю сумочку и первой спускаюсь, отталкивая руку Князева каждый раз, когда он пытается меня подхватить. Не нужно мне его благородство сейчас. Главное — не расплакаться перед ним, удержать лицо, сохранить остатки гордости.

Остаток пути до машины проходит в гробовом молчании, а устроившись на пассажирском сиденье, я называю Князеву нужный адрес и отворачиваюсь к окну. Ноет дважды подвёрнутая на ступеньках лодыжка и саднит царапина на голени, но по сравнению с тем, как паршиво на душе — это цветочки.

На дорогах за время нашей прогулки в прошлое стало совсем пусто, и белый Прадо беспрепятственно мчит нас в направлении нового города. У меня беспрестанно звонит телефон — очевидно Невзоров совсем потерял терпение. На двадцать втором по счёту звонке я тоже его теряю и, сдавшись, всё-таки беру трубку:

— Где ты и какого чёрта три часа не берёшь трубку?! — рычит Ярослав до того, как я успеваю сказать «алло».

— Яр, я была на встрече выпускников и в течение получаса буду дома. — Не хочу ругаться здесь и сейчас, понимая, что в тишине салона Князеву слышно каждое слово.

— О таких вещах принято предупреждать! — Невзоров, в отличие от меня, уже настроился на ссору и не собирается отступать от намеченного плана. — Ты должна была сопровождать меня сегодня на важной встрече!

Кажется, он что-то такое говорил, но я забыла. Дожидаюсь, пока поток праведного негодования прервётся, и вставляю усталое:

— Извини.

— Толку сейчас от твоих извинений?! — взрывается Ярослав, но потом добавляет, на пару градусов спокойней: — Посмотри в электронке договор, его нужно согласовать, это срочно!

И заручившись коротким «хорошо, сейчас», он обиженно бросает трубку, а в салоне белого "Прадо" снова воцаряется тишина, но ненадолго.

— Как сильно нужно любить, чтобы терпеть такое? — негромко любопытствует Князев, не отводя взгляда от освещённой редкими фонарями дороги.

Мы въезжаем в новый город. Здесь чище и светлей, а на дороге значительно меньше выбоин и ям. Тем не менее сосредоточиться на обнаруженном в электронной почте договоре никак не получается. Буквы прыгают перед глазами — никак не желают складываться в осмысленные слова и, тем более в предложения. Голова занята совсем другим, поэтому я решаю сначала ответить на вопрос:

— Никак. Когда ничего не чувствуешь, то и терпеть получается легко.

Мы ведь с Невзоровым не скрываем того, что брак в первую очередь — выгодная сделка, а во вторую — удобен для нас обоих. Но Лиса подобное положение вещей удивляет:

— Не любишь? Тогда зачем собралась за него замуж?

У меня есть ответ на этот вопрос, но я не собираюсь его озвучивать и легко перевожу тему, тихо спросив о том, о чём узнать страшусь до мурашек:

— А ты любишь ту, на ком собираешься жениться?

Тихо и мерно гудит автомобильный мотор. На лице Лиса светятся отражения огоньков приборной панели. Больше всего на свете хочу, чтобы он ответил «нет». Чтобы сказал сейчас, что понимает меня. Чтобы признался, что никакой невесты не существует. Но я хорошо знаю Князева. Он слишком правильный и честный для такого. И его следующие слова заставляют что-то внутри оборваться и с оглушающим гулом рухнуть в пропасть:

— Люблю, — Елисей произносит это признание так серьёзно, что у меня отпадают все сомнения в правдивости заявлений о свадьбе и существовании этой таинственной невесты. Он действительно её любит. Князев добавляет: — Я не вижу в браке без любви смысла. А та Ниса, которой ты когда-то была, никогда не простила бы такого отношения к себе и не оправдывала его безразличием. Верни себя прежнюю.

Прежнюю? Ту, что он любил когда-то давно, в прошлой жизни. Сейчас слишком сложно понять, какая я, потому что после его слов придётся снова собирать себя из осколков, и я не знаю, кто получится. Но это после. А пока я глухо, лишённым всякой надежды голосом спрашиваю:

— Для тебя?

— Для себя, — так же глухо отзывается Князев. — Что с тобой произошло, что ты стала… такой?

Скорее, чего не произошло. Но мне некого винить в этом, кроме себя. Да и говорить больше не о чем. Машина остановилась у элитной многоэтажки и мне осталось лишь не выдать эмоций и как-то добраться домой. Никогда ещё я не чувствовала себя настолько разбитой и обессиленной, и алкоголь совсем ни при чём.

— Я такая теперь. Как есть. Спасибо за вечер.

И, не дожидаясь ответа, выхожу из машины и, стараясь идти прямо и не пошатываясь, нехотя бреду к подъезду.

Ночь закончилась. Всё закончилось.

А послезавтра я выйду замуж.