11. Сон

6 июня, пятница

Теряюсь в ощущениях. Солнце такое яркое — слепит глаза даже под закрытыми веками. Летом пахнет так умопомрачительно и пьяняще. Травой и полевыми цветами: васильками, розовым клевером, хрупкими колокольчиками и иван-чаем. Совсем рядом шумит река, но мы отделены стеной зелени в половину нашего роста. Не только от неё, от всего мира. Ничего не существует больше. Только мы двое.

— Люблю тебя, — выдыхает Лис между поцелуями в мои раскрытые губы. — Безумно. Не знал, что так сильно любить можно.

Я тоже не знала. Мы оба задыхаемся от этой любви, от нежности, заполнившей каждую клеточку тела. Каждый из нас состоит из чувств и обострившихся донельзя ощущений, реагирующих на прикосновения статическим электричеством.

— Можно, — шепчу я, снимая с головы Лиса венок, щекочущий травинками. — И я люблю тебя сильнее.

Я сама переплела васильки, клевер, колючие колоски и травинки по пути сюда и подарила Князеву этот венок, хотя день рождения сегодня у меня, а не у него. Но у меня и без того достаточно подарков.

— Хочешь поспорить об этом? — Елисей стягивает с меня футболку и тёплые солнечные лучи касаются обнажённой кожи.

Я с ума схожу от него. От созвездий веснушек на загорелом лице. От губ, распухших после долгих поцелуев. От взгляда, подёрнутого пеленой желания, которое сегодня Лис не скрывает от меня и не сдерживает.

— Спорить — не хочу.

Мягко усмехаюсь. Провожу по его лицу кончиками дрожащих пальцев, спускаюсь ниже, веду по линиям мышц на шее и ключицам, по тонкой ниточке шрама, прохожусь ладонями по груди. Кожа Князева горячая от солнца, а белая футболка давно брошена куда-то на плед и забыта за ненадобностью. За проведённый вместе месяц я успела изучить его тело пальцами, губами, языком. Остался лишь последний шаг для того, чтобы принадлежать ему без остатка.

— А чего хочешь? — с улыбкой дразнит он.

Его пальцы обводят позвонки на спине, останавливаясь на каждом, словно это кнопки, запускающие внутри меня незнакомые реакции. Мурашки. Пожар в груди, стекающий вниз, к животу. Прерывистое дыхание.

— Тебя.

Я устала ждать, минуя, словно квест, вереницу организационных мероприятий в школе, выпускной, финальную защиту проекта по праву, подачу документов в институт, совершеннолетие. Моё терпение совсем испарилось, не оставив после себя ничего, кроме жажды наконец получить Лиса — всего целиком и полностью.

Сейчас, когда он снова целует меня, долго, неторопливо, тягуче, всё отходит на второй план. Есть только его пальцы, стягивающие остатки одежды, и губы, скользящие по коже. Я сама тяну его на себя, подчиняясь желанию и каким-то первобытным инстинктам. Прижимаюсь к нему теснее, выгибаюсь, тяну за собой на расстеленный на траве плед. Снова шепчу, что люблю, почти неразборчиво, одними губами. Князев прав, так сильно любить нельзя, но у нас получается. Между нами нет стеснения, нет застенчивости и нет секретов.

Спину покалывают мелкие колоски даже через ткань пледа, но все ощущения сконцентрированы не там. Они внизу живота и между разведённых ног — там, где меня ласкают его пальцы — выводят круги и бесконечности по оголённым нервным окончаниям. С каждым новым движением ласки становятся острее и ярче. Я выгибаю спину, не сдерживая шипения и тихих стонов, сжимаю пальцами плед до боли, кусаю губы, пока тело не содрогается, полностью лишившись контроля. От ощущения безграничной, сокрушительной эйфории кружит голову, и я на миг выпадаю из реальности. Сознание распадается на частицы, которые теперь с трудом собираются обратно, цепляясь за невесомые поцелуи, которыми Елисей покрывает моё лицо.

— Открой глаза, — просит он, опускается надо мной, удерживая вес на локтях. — Не бойся.

В его голосе и каждом движении столько нежности и волнующего трепета, что у меня дух захватывает от нетерпения.

— Я не боюсь, — отвечаю я сбивчивым шёпотом, когда возвращаю возможность связно мыслить и говорить. — Ты… нужен мне.

И всё же, в тот момент, когда острая отрезвляющая боль пронзает меня, я вижу её отражение в затуманенном взгляде зелёных глаз, словно Лис делит её со мной. Тело дрожит, спина покрывается испариной, прилипая к пледу. Я неосознанно впиваюсь ногтями в плечи Князева, оставляя царапины.

— Тш-ш-ш-ш. — Он ловит мой короткий вскрик, утешает ласковым поцелуем, застывает, чтобы дать несколько мгновений передышки.

И боль отступает. Потому что любовь — это обезболивающее. А ещё потому, что я слишком сильно его хочу, и внизу так горячо, и так влажно, что я сама обхватываю Лиса ногами, прижимаясь теснее. С каждым следующим проникновением дискомфорт стирается. Каждый новый толчок отзывается в сознании яркой вспышкой и заставляет мышцы дрожать от напряжения. Ощущения незнакомые, новые, но по-своему приятные. Тяжесть его тела, нежность прикосновений, опьяняющий, сводящий с ума аромат жаркого лета. Наполненность и приятное единение с тем, кто за такой короткий срок стал для меня жизненно необходимым.

Я ловлю ритм. Подстраиваюсь под шумное дыхание. Чувствую, как каменеет горячее тело Лиса и тону в его глазах, так и не сумев отвести взгляд. Яркие импульсы удовольствия соединяются в единое целое и готовы вот-вот взорваться. И когда его ладонь проникает между нами и осторожно касается пульсирующих чувствительных точек, дыхание замирает, а кровь приливает к лицу.

— Ели, — коротко и просяще выдыхаю я в его губы.

В моём голосе и широко раскрытых глазах уязвимость и открытость перед ним. В его затуманенном взгляде — удовольствие и восхищение. И эйфория Лиса отражается во мне так же, как моя боль успела отразиться в нём.

— Ани, — низко и хрипло отзывается он, и углубляет толчки, ускоряя ритм, а волна блаженства окончательно накрывает с головой.

Эти сокращения имён — новые и только наши, тайные, личные. Я никогда и никому больше не позволю называть себя так, только ему.

Дрожу, задыхаюсь, цепляюсь за плечи Князева и ловлю губами горячий, пахнущий полевыми цветами воздух. А после нового резкого толчка он тоже содрогается. Расслабленно замирает, наконец разорвав взгляд, чтобы со стоном уткнуться в изгиб моей шеи и обжечь кожу частым, прерывистым дыханием.

— Выйдешь за меня замуж? — спрашивает Елисей, когда тело расслабляется, а сознание только-только начинает собираться воедино из разрозненных частиц. — Не прямо сейчас, чуть позже, как только немного определимся с будущим и встанем на ноги?

Над нами кружатся стрекозы. Много, целый вертолётный отряд. Красиво. Но я смотрю не на них, а на Князева. Он улыбается так счастливо и беззаботно. Я за эту улыбку всё на свете отдать готова. Уверена, он знает ответ на свой вопрос. И я тоже знаю.

— Аниса, ты вчера договор согласовала? — голос Невзорова врывается в сон и с оглушительным звоном разбивает солнечный день под моими веками на осколки. Вчера я уснула в наушниках, продолжая слушать Promises на повторе, но сейчас наушники сели и хоть и приглушают слова Яра и звук его шагов, но не настолько, чтобы я могла притвориться, что сплю. — У меня сегодня с самого утра по нему переговоры с Евроцементом, а пункт с порядком разрешения споров мне не нравится. Я хочу его с тобой обсудить.

А я хочу ещё немного побыть в том летнем дне. Таком ярком и реальном, словно всего, что произошло после него просто не было и впереди поступление в институт и будущее — светлое и безоблачное, как разрезаемое стрекозами небо над цветущим лугом. Он ведь ни разу не снился за десять лет, а подходящая песня, вчерашний день и следующая за ним ночь выпустили запертые воспоминания на свободу. Теперь я цепляюсь за них, не хочу открывать глаза, не хочу возвращаться к действительности. Но приходится.

— Я вчера прямо в тексте отметки сделала для твоих юристов, — сонно бормочу я, натягивая одеяло повыше. — Пусть они посмотрят и заменят сроки рассмотрения претензий в предпоследнем пункте, перед тем, как будете заключаться.

Надеюсь, что Ярослав уйдёт из спальни и я смогу вернуться в тот сон. Ненадолго, хоть на пять минут. Тот наш первый раз действительно был долгожданным и восхитительным. Зря я переживала о проблемах завышенных надежд. Князев умудрился превзойти все ожидания. Я ведь даже какое-то время считала, что так происходит у всех и со всеми. Но нет. Так было только с ним. Пришлось проверить лично, чтобы понять.

— А как сделать, чтобы они гарантии качества давали? — не сдаётся Яр, и я понимаю, что как ни жмурься, сон не вернётся.

В этом весь Невзоров — привыкший всегда добиваться своего и ставящий интересы своей компании превыше всего. Мой сон никогда не являлся для него чем-то важным. Тем более что он, кажется, всё ещё обижается на меня за вчерашнее.

— Они и так дают. — Я открываю глаза, вытаскиваю наушники и, сложив в кейс, убираю на тумбочку. Нехотя сажусь на постели. Зеваю. — Предусматривают право брать контрольные образцы из каждой партии на проверку. Чем ни гарантия?

Невзоров хмыкает. Он уже одет, видимо, встал намного раньше меня, а теперь завязывает перед зеркалом ярко-зелёный галстук. Зеваю, жду, что он продолжит придираться к договору с Евроцементом, но он меняет тему настолько резко, что я застываю на середине незавершённого зевка:

— Что тебе снилось?

Внутри что-то обрывается, а в лёгких застревает воздух. Яр — мастер переговоров. Он виртуозно складывает аргументы, просчитывает ходы оппонентов и всегда добивается выгодных для себя условий. И что он задумал сейчас? Неужели я как-то себя выдала?

— Ничего существенного, — отмахиваюсь я и свешиваю ноги с кровати. — Суд, как обычно.

В судебных заседаниях я во сне бываю часто. Ярослав не раз жаловался, что по ночам его невеста зачитывает исковые требования или тезисы прений сторон. Бывает, ещё допрашиваю кого-нибудь, сочиняю вопросы для очных ставок или экспертиз.

— Разве? — Невзоров развязывает узел галстука, посчитав его недостаточно идеальным. — Мне показалось, тебе снилось что-то приятное.

Не то слово. Атлас ночной сорочки до сих пор липнет к коже на спине, а сердце бьётся быстрей обычного. Вообще-то, мы с Яром не клялись друг другу в вечной любви, так что я вполне могла бы рассказать правду, но не хочу. Это слишком личное, а мои отношения с женихом не настолько доверительные. Да и есть в Невзорове определённые собственнические инстинкты, которые, расскажи я правду, приведут к дополнительному недовольству. Поэтому я с безразличием пожимаю плечами.

— Просто судебное заседание с хорошим решением.

Поднимаюсь с кровати, потягиваюсь и прохожусь ладонью по мягкой шерсти уснувшего на подоконнике Арта, чтобы немного отвлечься.

— А кому ты шесть раз сказала «да»? Судье?

Блин-малин. Вот, значит, что меня выдало. Я могла бы сказать это «да» и тысячу раз, если бы это что-то изменило, но со вчерашнего вечера понятно — не изменит. Завтра я, как и планировала, выйду замуж за Яра, а значит, не сто́ит портить с ним отношения:

— Просто приснилось, что апелляция отменила решение по Самохиной, — уверенно заявляю я не оборачиваясь. — Я же рассказывала тебе, какое оно дурацкое.

Будь бы у Невзорова против меня что-нибудь ещё, он бы предъявил, а раз не предъявляет, то и я держу хорошую мину при плохой игре, потому что тоже привыкла к переговорам и не привыкла уступать. Яр лишь неопределённо хмыкает — поймать меня на лжи формально не получилось. Завершив, наконец, мучить галстук, он открывает шкатулку с запонками, а я отправляюсь на кухню — то ли после вчерашних сладких коктейлей, то ли после сна, не уступающего им по сладости, во рту пересохло.

Заметив, что я ухожу, кот тут же спрыгивает с подоконника и бежит за мной, подняв трубой белый хвост и путаясь под ногами.

— Я не собираюсь тебе ничего давать, Арт, — ворчу я, едва не споткнувшись. — Тебе кормушка по часам диетический корм выдаёт, его и ешь.

Тем не менее Арт не теряет надежды и пока я пью, вынюхивает что-то под столом, тщетно пытаясь обнаружить какие-нибудь крошки, оставшиеся после Невзоровского завтрака. В меня вмещается половина пол-литровой бутылки минералки, прежде чем пустыня в груди превращается в тропический лес. Есть мне, в отличие от Арта, не хочется, поэтому вытерев влажные губы тыльной стороной ладони, я возвращаюсь в спальню. Поскорее бы Яр умчался на свои переговоры. Может получится уснуть и досмотреть этот сон из прошлого…

Громкий короткий звук передвигаемой мебели вырывает из грёз, в которые я почти успела полностью погрузиться. Застываю прислушиваясь. Первым делом подозреваю, что это кот в очередной раз ест что-то, предназначенное не для него и не факт, что вообще предназначенное для еды. Но звук донёсся из спальни, а когда я вхожу туда, Невзоров выпрямляет спину, словно только что был на корточках. Резким движением он ставит обратно отодвинутую прикроватную тумбочку, и она отвечает ему недовольным хрустом.

— Чёртова запонка, — жалуется он и, хмурясь, закрепляет непослушный аксессуар на правом рукаве. — Закатилась под кровать, еле достал.

Поднимаю брови и пытаюсь понять причины хруста, от которого только что неприятно ёкнуло в груди. Невзоров не настолько старше меня, чтобы от наклона у него скрипела спина. И штаны его тоже не треснули. Сонное сознание зачем-то пытается восстановить хронологию предшествующих событий, а потом в груди ёкает повторно.

Блин-малин. Не думая, на одних инстинктах, я отталкиваю Яра от прикроватной тумбочки и почти падаю на пол, больно ударившись коленями. Но скорость движений уже не способна спасти мои, придавленные углом тумбочки наушники. Неприятный хрустящий звук, с которым треснул пластиковый зарядный бокс до сих пор звучит в голове на повторе, а слёзы катятся по щекам сами собой.

— Ты чего? — удивляется Невзоров. — Это всего лишь наушники, тем более старые.

Яр пожимает плечами. Точно так же, как я несколько минут назад, когда лгала ему. Даже если Невзоров и не понял ничего, он почувствовал интуитивно. А отомстил жестоко и безжалостно. Дал понять, что с ним так нельзя. Он не знал, почему они дороги мне, но о том, что дороги не мог не догадаться. Хочется закричать от обиды, злости и бессилия, но что бы я ни сделала — ничего уже не исправить. Как и не доказать, что Яр сделал это умышленно. Он отплатил мне той же монетой. Из горла вырывается рваный всхлип.

— Прекращай. — Застегнув вторую запонку, Ярослав оправляет рукава и, прежде чем покинуть спальню, бросает. — Заедь по пути на работу в Айстор и купи новые. И не забудь позвонить свадебному организатору, ей нужно оплатить остаток по договору.

Я почти его не слышу, потому что едва сдерживаю рыдания и собираю бокс от наушников из осколков. Пытаюсь сообразить, можно ли где-то купить такой же. В магазинах эту модель давно сменила другая, более совершенная, но для меня — не представляющая никакой ценности.

Невзоров слёзы терпеть не может, и, хотя я расплакалась при нём впервые, успокаивать не собирается. Поэтому, когда щелчок дверного замка свидетельствует о том, что жених умчался на свои переговоры, я реву в голос, склонившись над осколками пластика, такого же разбитого, как моя жизнь. Я ведь даже вчера, узнав, что Князев любит другую, выдержала. Но наушники стали последней каплей, превратившей меланхолию в истерику.

Арт крутится рядом, не понимая её причин, трётся пушистым боком о ночную сорочку, щекочет хвостом ноги.

— Ты ещё, блин-малин! — со всхлипом отталкиваю я кота. — Из-за тебя я потеряла лучшего на свете мужчину!

То, что потеряла из-за себя, даже допускать не хочется. Но если Князев был прав и, расскажи я ему обо всём вместо того, чтобы исчезать, он бы и правда что-нибудь придумал? И всего этого не произошло бы, а мы были бы вместе. Вот только произошло. А теперь ещё и Арт обиженно отходит, запрыгивает на незаправленную кровать и смотрит оттуда укоризненно.

Постепенно успокаиваюсь. Выкинуть наушники не решаюсь, складываю их вместо этого в маленький прозрачный пакет и убираю в сумку. Дыхание всё ещё подрагивает и глаза мокрые, но в целом я в порядке. Извиняюсь перед Артом за грубость. Чищу зубы. Заправляю кровать. Пишу организатору свадеб и договариваюсь встретиться вечером. Звоню маме, которая сейчас должна быть в аэропорту.

— Ниса, — судя по запыхавшемуся голосу, она куда-то спешит. — Ты представить себе не можешь, какой мне только что поручили проект…

— Подожди, мамуль. — Стараюсь тоном не выдать того, что её заявление из серии «никогда такого не было, и вот опять» только что заставило меня опешить. — Какой проект? Я думала ты уже бежишь на посадку, а ты… на работе?

Она коротко и немного раздражённо выдыхает:

— Ох, милая, извини. Прилететь у меня не получится.

— Что значит не получится, мам? Ты же обещала! У меня завтра свадьба в одиннадцать! Ты же и так мою прошлую свадьбу с Семеновым продинамила!

Куда бы мама ни неслась, она останавливается.

— Справедливости ради, ты её тоже продинамила, Ниса, — заявляет она, а я начинаю злиться.

— Мам, на этот раз я точно выйду замуж! А ты не будешь при этом присутствовать!

Она снова извиняется, а потом долго, в красках, рассказывает про новый проект, на который променяла мою свадьбу. Про какие-то инженерные решения и новые возможности. Про то, что если она сейчас уедет, проект отдадут Ирине Витальевне из другого отдела, а этого никак нельзя допустить. Про повышение, которое она на этот раз точно получит. Но я всё это почти не слушаю. И не спорю, потому что понимаю: спорить так же бесполезно, как склеивать разбитый кейс от наушников.

Работа у мамы всегда в приоритете. И проекты. И соперничество с Ириной, блин-малин, Витальевной. Всё что угодно, только не я и не мои интересы. За столько лет стоило бы привыкнуть, но отчего-то я злюсь, словно она впервые так поступает. На радость Арту, собирающему крошки с пола, завтракаю бутербродами на ходу и облачаюсь в один из розовых костюмов.

Нужно заехать на работу, а потом — в салон красоты, чтобы перед свадьбой привести себя в порядок. А то с Яра станется и на свадьбе заявить, что я выгляжу посредственно. Грохочущая в колонках музыка ненадолго отвлекает от происходящего, разжимает железные обручи, сдавившие виски и грудь, помогает разложить мысли по полочкам и выкинуть из памяти сон о Князеве. И когда на подъезде к офису в моей голове, наконец, освобождается место, я вспоминаю о том, что обещала сегодня забрать Савку у Семенова.

— Ко-о-о-ость, — виновато тяну я, когда мой несостоявшийся муж и бывший жених берет трубку. — Блин-малин. Я совсем забыла…

— Просто ты такая же мать, как я — отец, — Семёнов сонно усмехается. — Савка спит ещё. И я, если честно, тоже.

— Так уже время пол-одиннадцатого, тебе что на работу не нужно?

Поняв, что Семёнов не злится, выдыхаю, глушу мотор "Хариера" и шагаю в офис.

— У меня сегодня отгул, а завтра — дежурство.

А у меня завтра — свадьба, которой я, наверное, с учётом сегодняшней ночи и утра, предпочла бы дежурство. Да и вообще, что угодно бы предпочла, если честно. Но уговор есть уговор. На меня и без того уже Роза Степановна — начальница ЗАГСа косо смотрит. Не знаю, что с ней случится, если я сбегу со второй свадьбы подряд.

— Тогда Савку завтра утром у тебя Ксюша заберёт. И пусть он позвонит мне, как проснётся, ладно? — прошу я, а Костя отвечает хмыканьем, которое я принимаю за согласие.

А уже положив трубку, ловлю себя на том, что Семёнов прав, и родители из нас обоих — такие себе. Но, открывая дверь офиса Фемиды, старательно выкидываю эту мысль из головы.