12. Ботинки

7 июня, суббота

Дату свадьбы выбирал Невзоров. Потому что все знают: семь — это счастливое во всех отношениях число. Он верит в такую чушь и настолько желает использовать удачу по максимуму, что с самого утра умчался на очередные важные переговоры. Ну и что, что у нас регистрация брака в одиннадцать. Фортуна не ждёт.

И, глядя с лоджии на то, как от дома отъезжает чёрный Кадиллак, думаю, что эта занятость Ярослава — к лучшему. В груди и без того неспокойно и маетно, а побыть в тишине, наедине с собой в таком состоянии — настоящее лекарство. Волнение в день собственной свадьбы — это, пожалуй, нормально. Ненормально то, что едва машина Невзорова скрывается за поворотом, как сам он полностью исчезает из моих мыслей.

Глотаю остывающий кофе и со стуком, звучащим в тишине настоящим грохотом, ставлю кружку на подоконник. Смотрю в окно, а перед глазами — Князев, с этим его «я не вижу в браке без любви смысла».

— А я вижу! — недовольно фыркаю и прикладываю лоб к прохладному стеклу. — Надо же было ему вернуться именно сейчас со своей непрошеной философией.

У меня есть Савка. Есть желание жить как все. Есть необходимость чувствовать себя защищённой крепким мужским плечом. А любовь… любовь я пробовала. Не понравилось.

Арт запрыгивает на подоконник — слишком узкий для его комплекции — и, балансируя, как эквилибрист цирка, подбирается к кружке. Нисколько не смущаясь моего присутствия, принюхивается, опустив усатую морду, а потом фыркает точно так же, как я только что, и морщит нос. Арт привык втайне от Невзорова слизывать молочную пенку с его капучино, но в моей кружке лишь горький и крепкий эспрессо без молока.

— Верни себя прежнюю, — передразниваю я голосом Елисея, а кот дёргается от неожиданного звука, решив, что это я собралась его ругать. Успокаивающе треплю пушистую холку. — Да не бойся ты, дуралей.

Было бы что возвращать, на самом деле. Князев помнит меня прежней: дерзкой, бесстрашной, самоуверенной и умеющей постоять за себя. Но каждого из нас жизнь за десяток лет обточила, как вода — камни. И теперь я другая: расчётливая, осторожная, прагматичная и циничная. А Лис — всё такой же безукоризненный и идеальный. И не мой.

Теперь он любит ту, на ком собирается жениться. Он ведь не врал — правда любит, по-настоящему. Одно слово «люблю» больней удара, когда Лис говорит о другой. Потому что безответная любовь как болезнь, она изматывает, вытягивает силы и убивает. Я десять лет жила, радуясь подобию стойкой ремиссии, а теперь — Князев вернулся и всё — снова рецидив.

Вместо того чтобы излечиться и выкинуть его из головы, я с удовольствием погружаюсь в мысли о Елисее, как в море — глубокое и солёное. Прикрываю веки, опускаюсь до самого дна. Вместо того чтобы идти одеваться — времени до свадьбы осталось не так уж много — я воскрешаю в памяти слова, образы, прикосновения. Пока ещё можно. Пока я ещё не вышла замуж за Яра и не сожгла все мосты. Ведь они ещё есть? Кажется, да.

— Он сказал, что обязательно нашёл бы выход, — с задумчивым видом сообщаю я коту. — Но разве есть этот выход сейчас? Лис ведь не ради меня вернулся, а чтобы закрыть гештальт. Чтобы узнать ответы и жениться здесь по любви. На другой. Мне назло.

И всё же после нашего разговора на крыше кажется, что было в его интонации, словах, мимике что-то такое, что указывало на обратное. На то, что, несмотря на обе намечающиеся свадьбы, всё можно вернуть.

— Ксюш? — теперь вместо того, чтобы одеваться, я звоню Полуяновой. — Ты сказала, что Князев на меня смотрел. Там, в Бомонде. Как он смотрел?

— Ох, Ниса, — в отличие от меня подруга, кажется, собирается на свадьбу, потому что на фоне громко шумит фен. — Да обычно смотрел. Не знаю. Заинтересованно, наверное. Но он ведь поговорить хотел.

Хотел. И поговорил. А после этого я перестала представлять для него интерес. Поэтому, скорее всего, я просто вижу в его словах и поступках то, что хочу видеть.

— Подожди, — обрывает мои невесёлые размышления подруга. — А при чём здесь Князев? Ты что, передумала выходить замуж за Невзорова?

— Не передумала, — успокаиваю я. — Просто спросила.

— Хорошо тогда. Сейчас я волосы уложу и за Савкой поеду.

Блин-малин. Савка. Вот же я, действительно — мать года. Мы ведь с сыном вчера так и не созвонились — то я была занята, то он. Поэтому торопливо набираю номер Семенова, но его телефон недоступен. Надеясь, что хотя бы Ксенька сумеет дозвониться Косте, принимаюсь за сборы.

Сегодня я всё-таки выйду замуж. Какая бы каша из мыслей ни кипела в голове. Какой бы ураган эмоций ни бушевал в сердце. Я стану женой Невзорова, мой сын получит того, кто заменит ему отца, а начальница ЗАГСа Роза Степановна перестанет настороженно округлять глаза в моём присутствии. В конце концов, хотел бы Князев, чтобы я поступила иначе — он сказал бы об этом, а он вместо этого признался в любви своей невесте.

Поэтому я решительно облачаюсь в белое платье — красивое, пышное, как у царевны из сказки. Той самой, безымянной, в которую был влюблён один небезызвестный королевич. Он искал её, спрашивал у солнца, ветра и месяца. Её спасли его любовь и отчаяние, а между мной и Князевым осталось только отчаяние, причём моё. Этого недостаточно.

Хотя нет, не только отчаяние. Ещё есть воспоминания, каждое из которых теперь ранит. Есть обиды. Есть день, когда мы оба могли погибнуть, но оба выжили. Есть фантик от старой жвачки. Есть песня.

— И между нами сно-о-о-ва, вдруг выросла стена-а-а, — негромко напеваю я, старательно делая макияж.

Каким бы ни было моё отчаяние, ещё есть долг. Есть обещание, данное Невзорову. Есть необходимость в нормальной семье для меня и Савки. Сложно найти кого-то более образцового, чем Яр. Было сложно. Пока не вернулся Князев. Поэтому когда я прикрепляю на заколку фату, отчаяние достигает размеров Невзоровской яхты. Свадебный лимузин уже дожидается под окнами, а я отчего-то медлю.

Оцениваю получившийся образ в зеркале. Смотрю на красивые белые туфли и принюхивающегося к ним Артаса.

— Пожелай мне удачи, что ли, — вздыхаю я, но кот, естественно ничего подобного желать не собирается и вообще Яра недолюбливает.

То ли по этой причине, то ли по какой-то другой, я никак не могу решиться надеть злосчастные туфли. Белое платье — ещё куда ни шло, но туфли… Белый вообще не мой цвет и никогда моим не был. Белый — цвет Князева. Блин-малин. Если и есть момент, когда мысли о Елисее следует окончательно выкинуть из головы — то вот он.

Но даже абстрагировавшись ненадолго от своих противоречивых чувств к Лису, надеть туфли я так и не решаюсь. Вместо этого ноги сами собой втискиваются в чёрные ботинки. Они — настоящая броня, мощь и сила, которых мне с некоторых пор сильно недостаёт. В конце концов, платье длинное, и если не поднимать подол — никто и не заметит. Уверенность, которую я ощущаю, затягивая шнурки, того сто́ит.

— Ну что, Арт, — вздыхаю я. — Только представь себе — в следующий раз я вернусь сюда степенной замужней женщиной.

Кот смотрит скептически. У него не очень с фантазией и пространственным мышлением. Он ведёт в сторону лысеющим ухом, а из-под усатой щеки торчит наполовину обломанный жёлтый клык. Никакого сочувствия и понимания.

Лимузин для свадьбы — с полированными блестящими крыльями, украшен шёлком лент и хрупким совершенством живых цветов. Он тоже белый. Тоже не моего цвета. Полумрак тонировки возвращает чувство неправдоподобности происходящего. Словно это всё сон — густой и тяжёлый, как смола, и нужно проснуться, а проснуться никак не получается.

В огромном пустом салоне я ощущаю себя непривычно маленькой и беззащитной. Скоро его заполнят гости, бокалы с шампанским и шумные поздравления, но сейчас тихо шуршат по дороге шины, а за окнами проносятся привычные городские картинки. Кафе, магазины, кинотеатры. ЗАГС в самом центре — между старым городом и новым. Ещё минут пятнадцать и будем на месте. И я бездумно смотрю на тёплое утро последнего дня моей свободы, пока звонок телефона не отвлекает:

— Да, Ксюш, — я поднимаю трубку и откидываюсь на спинку сиденья, пытаясь расслабиться. — Ты уже едешь? Савку забрала?

— Забрала, — докладывает подруга, забираясь в такси, и добавляет недовольно: — Из полиции. Семёнов дежурит сегодня и с утра его на работу притащил. Пришлось ждать, пока у них совещание закончится, чтобы вытащить твоего сына из его кабинета.

Это мой промах, а не Костин. Следовало само́й забрать у него ребёнка пораньше, чтобы не было необходимости вести сына с собой на работу. Блин-малин. Прошу Ксюшу дать Савке трубку.

— Привет, мам, — здоровается он и по голосу слышу: Савелий взволнован не меньше, чем я. Ещё бы: не всех в его возрасте заставляют наряжаться в классический костюм с галстуком-бабочкой и отправляют на свадьбу. К тому же через несколько дней, когда ремонт в детской комнате закончится, он окончательно переедет к Невзорову. Савка любит стабильность, а то, что сейчас происходит в его жизни слишком мало на неё похоже. Представляю, как ему тревожно, и пытаюсь успокоить:

— Как ты, малыш? Как настроение?

— Нормарное, — настороженно отзывается он.

С тех пор как в саду с Савелием стал работать логопед, сын не только научился выговаривать «р», но и вставлять её туда, куда надо и не надо. Яра, которого Савка до сих пор зовёт Ялосравом, это раздражает, а меня умиляет до невозможности.

— Сегодня у нас с тобой будет очень интересный и насыщенный день. — Пальцы крутят на пальце помолвочное кольцо, усмиряя расшалившиеся нервы. — Будет красивая свадебная церемония, а мы с тобой и Яром станем настоящей семьёй.

— Угу. — Савку всё это, очевидно, не впечатляет. В последнее время его вообще способны впечатлить только жуки или голуби. Но внезапно сын ахает, словно вспомнил что-то важное и задаёт вопрос: —Мам, а что такое «арбуза»?

— «Арбуза»? — Я недоумённо хмурюсь, потому что обычно его вопросы хоть и не самые логичные, но хотя бы понятные. — Может «арбуз»?

— Нет, — уверенно произносит он, а потом повторяет по слогам: «Ар-бу-за», мам. Может, это как арбуз, только девочка?

— Может… — рассеянно отзываюсь я, хотя в гендерных различиях овощей и фруктов не разбираюсь. Но вдруг это какое-нибудь очередное, подслушанное в саду ругательство. Уточняю на всякий случай: — А где ты это услышал? Там рядом какие-нибудь ещё слова были?

— Ещё был прицеп, мам, — сообщает Савка с готовностью. — Но что такое прицеп я знаю. Его к машине цепляют, чтобы возить всякие нужные вещи…

Он что-то ещё говорит. Перечисляет, что можно возить в прицепе, и предполагает, поместится ли в нём жираф, но я не слышу. Слова сына доносятся из трубки неразборчивым щебетанием, а в голове гудит, словно в неё только что кто-то ударил, как в огромный колокол. Я поняла. И всё же уточняю:

— Это Яр тебе сказал?

— Ага, когда я нечаянно в его портфель крошки от печения насыпал, — бесхитростно заявляет Савка. — А что это значит, мам?

Это значит, что я идиотка. Что не умею выбирать мужчин. Что собралась совершить огромную ошибку. Но сыну я об этом не расскажу. Отзываюсь с показной беспечностью:

— Наверное, о какой-нибудь новой сделке говорил. Может покупает прицеп с арбузами, кто его знает. Уточню, Сав. А ты пока дай трубочку Ксюте, ладно?

— Я тоже арбуз хочу, мам. Давай купим? — просит он, и в этот момент я готова купить ему всё что угодно, но сначала нужно разобраться с Невзоровым.

— Купим, котик. Дай Ксюте трубку, пожалуйста.

Полуянова всё это время флиртовала с водителем такси, поэтому нашего разговора не слышала. Взяв трубку, она всё ещё хихикает, но становится серьёзной, когда я рявкаю:

— Разверни машину и езжай в новый город!

— Зачем? — удивляется подруга. — Забыла что-то? Но мы же тогда с Савкой на регистрацию не успеем! Если это не паспорт, то, может, по пути купишь…

— Ксюша! — рычу я. — Прямо сейчас едешь с Савкой в квартиру Невзорова. Код двери — сорок восемь двенадцать. Когда будете там — звони мне. Прямо сейчас, Ксень, это срочно!

Пока опешившая Полуянова пытается понять, что происходит, и сбивчивым голосом объясняет таксисту изменившийся маршрут, кладу трубку. Внутри мерно тикают часы, как в детонаторе взрывного устройства, но взрываться рано. Сначала нужно остыть. Немного, всего на пару градусов.

Ярослав. Оказывается, имя жениха тоже очень удобно рычать. Как и фамилию. Очень удачное сочетание. Какой же он всё-таки двуличный гад. Яр ведь заливал, что Савка для него — как родной, ведь иметь своих он не может. Клялся, что у моего сына будет лучшее детство. Соловьём разливался, философствуя о том, что воспитывать мальчика обязательно должен мужчина. И ведь были же звоночки, свидетельствующие о лицемерии, только я предпочитала не замечать. Слишком сильно хотела, чтобы Савка не пережил того, что пережила я. Блин-малин. Как хорошо, что для понимания некоторых вещей он ещё слишком мал.

Когда концентрация ярости снижается ещё на градус, я хладнокровно обдумываю план. Можно было бы, конечно, просто сбежать от Невзорова так же, как от Князева, а потом — от Семенова, но Яр — другой случай. Он ведь тогда не поймёт ничего, а мне во что бы то ни стало нужно, чтобы понял. И не только понял, но и запомнил на всю оставшуюся жизнь. Хотя эта оставшаяся жизнь может оказаться у него очень короткой, если ярость во мне ещё немного не поутихнет.

План созревает экспромтом. Я сейчас в таком состоянии, что действую на инстинктах и интуиции. И пока ни о чём не подозревающий водитель лимузина безмятежно крутит руль и ведёт автомобиль в сторону городского ЗАГСа, пальцы сами набирают номер:

— Кость, ты сильно занят? — огорошиваю я Семенова.

Конечно, он занят. На фоне разговора слышны крики и смех вперемешку с отборным матом. Кажется, мой предыдущий жених и несостоявшийся муж проводит эту субботу гораздо веселее, чем я. Судя по звуку шагов, Семёнов отходит туда, где потише. Хлопает дверью, и шум становится приглушённым.

— Настолько, насколько вообще может быть занят начальник отдела по тяжким на дежурстве, — деловито отзывается он, но тут же заинтересованно добавляет: — А разве ты не должна быть на своей свадьбе со своим «владельцем заводов, газет и пароходов»?

— Должна, — признаваться в происходящем не хочется, но я знаю, что Костя точно поможет. — И мне нужно, чтобы кто-нибудь забрал меня отсюда. Немедленно.

Костя молчит. Ему требуется время, чтобы переварить услышанное и свести дебет с кредитом. К счастью, Семенов очень догадливый. Иногда даже слишком. Должность обязывает.

— Ты передумала выходить замуж? Опять?

— Да. Но рассказывать обо всём у меня сейчас времени нет. Ты поможешь? У тебя же в отделе всегда найдётся пара свободных ребят за рулём, которые смогут подобрать меня по пути на выезд.

Он усмехается и, отметая всякие сомнения, решительно сообщает:

— Нет, Романова. Я приеду сам. Как минимум, чтобы пошутить про колобок, который и от бабушки ушёл, и от дедушки ушёл…

— А как максимум? — перебиваю я, потому что впереди уже виднеется здание ЗАГСА с белыми колоннами и мне нужно, чтобы Костя прекратил упражняться в стендапе и быстрее выезжал.

— Я столько лет гадал, что у тебя в голове творится, когда ты сбега́ешь со свадеб, а теперь появилась возможность узнать лично.

Перед тем как он отключает вызов, я слышу звук пиликнувшей сигнализации, означающий, что Семёнов в полной мере осознал серьёзность ситуации. Хорошо, что я позвонила именно ему. Был ведь порыв позвонить Князеву, но я не стала — у него теперь новая жизнь и новая невеста. В отличие от Кости, Лис легко мог послать меня куда подальше и был бы прав.

Лимузин въезжает на огромную парковку перед дворцом бракосочетаний и делает красивый круг, позволяя гостям рассмотреть белые полированные бока, а мне собраться с силами и отключить эмоции, оставив только холодную злость.

— Один…два…три…четыре… — шёпотом считаю я в гулкой тишине салона.

Так я всегда концентрировалась перед боями на татами. Перед сложными спаррингами. Перед реваншем с Тимом. Перед тем как сменить номер и исчезнуть из жизни Князева.

Коротко выдыхаю, когда лимузин останавливается у витой каменной лестницы.

Теперь понимаю, для чего сегодня надела ботинки. Не зря. Надо было ещё чёрные колготки в сетку надеть. Это Князев знал меня безбашенной хулиганкой. Невзорову предстоит узнать сейчас. Кажется, мне и правда ненадолго придётся стать прежней. Сжимаю кулаки и выхожу под аплодисменты и приветственные крики обступивших машину гостей.