Глава 33 Каролина

Ресторан «Метрополь». Конечно же, «Метрополь».

Сижу за столиком у окна в этом храме показной роскоши, смотрю на хрустальные люстры и позолоченную лепнину, и меня тошнит. Не от вида, не от запаха дорогих духов и трюфелей — от осознания того, что я снова здесь. Снова в этом мире, где все покупается и продается, включая дочерей.

Три дня. Всего три дня я была свободна. Три дня я была счастлива.

Папа сидит напротив, элегантный в своем костюме за несколько тысяч долларов, и спокойно нарезает стейк. Как будто мы просто ужинаем, как будто между нами не произошло ничего особенного. Как будто его дочь не сбежала и не провела три дня с мужчиной, которого полюбила.

Которого люблю.

От этой мысли сердце сжимается так, что становится трудно дышать. Богдан. Где он сейчас? Что делает? Прочитал ли он мою записку?

«Помни: эти три дня были лучшими в моей жизни».

А теперь я сижу здесь, в этом позолоченном дворце, и притворяюсь послушной дочерью, которая готова выйти замуж за человека, которого едва знает.

— Каролина, — голос отца спокоен, но в нем слышится сталь, — перестань ковыряться в салате. Ешь. Через полчаса приедут Аваковы.

Аваковы. Родители Армена.

Значит, все-таки решили ускорить процесс. Знакомство с будущими родственниками, обсуждение деталей свадьбы, размера приданого.

— Папа, — тихо начинаю, стараясь, чтобы голос не дрожал, — можно мне еще немного времени? Я не готова…

— Время? — Арам Саркисян отрывает взгляд от тарелки, и в его темных глазах не видно ни капли тепла. — У тебя было время, Каролина. Три дня в лесу со всякими бродягами — это время. А теперь пора возвращаться к реальности.

Бродяги. Он называет Богдана бродягой.

Кулаки сжимаются под столом так, что ногти впиваются в ладони. Хочется встать и крикнуть во весь голос, что этот «бродяга» стоит всех их богатеньких женихов, вместе взятых. Что он настоящий мужчина, который не покупает женщин, а завоевывает их сердца.

Но я молчу. Потому что знаю: одно неосторожное слово — и папа сделает так, что Богдану будет плохо. Очень плохо.

— Я понимаю, что ты расстроена, — продолжает отец, отрезая очередной кусок мяса. — Но давай поговорим начистоту. Что ты там делала? Играла в Робинзона Крузо? Наслаждалась романтикой дикой природы?

Что я там делала? Я там жила. Впервые в жизни по-настоящему жила.

Просыпалась от поцелуев мужчины, который хотел меня, а не мою фамилию. Готовила ему завтрак и гордилась, когда он говорил, что вкусно. Засыпала в его объятиях, чувствуя себя защищенной и любимой.

— Я отдыхала, — осторожно отвечаю.

— Отдыхала, — отец кивает с видом человека, который все понимает. — И теперь отдых закончился. Пора взрослеть, дочка. Пора понимать, что в нашей семье браки заключаются не по любви, а по расчету. Так было с моими родителями, так было со мной и твоей матерью, так будет и с тобой.

По расчету?

Я всегда думала, что они любят друг друга. Я видела, как он дарит ей цветы, как они танцуют на семейных праздниках, как мама краснеет от его комплиментов…

— Мама знает? — спрашиваю, хотя боюсь услышать ответ. — Она знает, что вы поженились не по любви?

— Твоя мать — умная женщина. Она с самого начала понимала, на каких условиях будет жить. Понимала, что получит статус, безопасность, роскошь. А взамен подарит мне наследника и украсит собой мой дом.

Украшает собой дом. Как предмет интерьера. Как дорогая ваза или картина.

От этих слов внутри все сжимается от отвращения. Неужели их брак — просто сделка? Неужели все эти годы мама просто играла роль любящей жены?

— И что, она счастлива? — шепчу.

— Она довольна, — поправляет отец. — А довольство — это намного больше, чем счастье. Довольство не проходит. Не разочаровывает. Не заставляет совершать глупости.

Как любовь. Как то, что я чувствую к Богдану.

— Армен хороший парень, — продолжает папа, не замечая моего ужаса. — Образованный, воспитанный, из хорошей семьи. Его отец владеет сетью отелей по всему Кавказу. Очень выгодный союз для вас обоих.

— А что, если я откажусь? — выпаливаю, не в силах больше молчать. — Что, если скажу, что не хочу за него замуж?

Отец медленно кладет нож и вилку, промакивает губы салфеткой. Смотрит на меня долгим взглядом, и от этого взгляда по спине бегут мурашки.

— Каролина, — говорит он тихо, — ты же умная девочка. Неужели думаешь, что у тебя есть выбор?

— У всех есть выбор, папа. Это двадцать первый век, а не Средневековье.

— У всех — да. У дочери Арама Саркисяна — нет.

Эти слова он произносит с такой холодной уверенностью, что у меня перехватывает дыхание. Это не злость, не раздражение — это констатация факта. Как сообщение о погоде.

— Я не твоя собственность, — шепчу, чувствуя, как в глазах собираются слезы.

— Пока ты носишь мою фамилию, пока живешь на мои деньги, пока ешь мой хлеб — ты именно моя собственность. И я имею право решать, как этой собственностью распорядиться.

Собственность. Он называет меня собственностью.

Слезы катятся по щекам, но мне все равно. Пусть видит. Пусть знает, что творит со своей дочерью.

— Папа, пожалуйста, — начинаю умолять, хотя понимаю: это бесполезно. — Дай мне время. Может быть, я смогу полюбить Армена…

— Время? — он усмехается, и в этой усмешке нет ни капли тепла. — У тебя было двадцать лет, чтобы понять свое место в этом мире. Двадцать лет моей любви, заботы, денег, потраченных на твое образование и воспитание. А ты что? Сбегаешь в лес к первому встречному бродяге.

Не к первому встречному. К Богдану. К мужчине, который спас меня. Который показал, что такое настоящие чувства.

— Кстати, об этом твоем… приключении. Я надеюсь, ты понимаешь, что Аваковы не должны об этом знать.

— Что ты имеешь в виду?

— Официальная версия такова: ты заблудилась во время туристического похода. Три дня провела одна в лесу, питалась ягодами, ночевала у костра. Романтично и невинно. Никакой мужской компании, никаких… лишних подробностей.

Лишних подробностей. Он про то, что я уже не девственница.

Щеки вспыхивают от стыда и злости одновременно. Как он смеет так говорить о самом прекрасном, что случилось в моей жизни?

— А что, если я расскажу правду? — спрашиваю я, сама удивляясь своей дерзости. — Что, если я скажу Армену и его родителям, что провела эти дни с мужчиной?

Папа делает глоток вина, ставит бокал на стол так аккуратно, что не слышно ни звука. Но по его лицу я понимаю: он разозлился. По-настоящему разозлился.

— Каролина, — голос тихий, но в нем столько угрозы, что кровь стынет в жилах, — если ты хоть словом обмолвишься о своих… приключениях, если ты своими глупостями испортишь эту помолвку, то твой лесной друг очень быстро пожалеет о том, что связался с нашей семьей.

Угроза. Прямая угроза Богдану.

— Что ты сделаешь? — шепчу, хотя боюсь услышать ответ.

— У меня достаточно связей, чтобы сделать его жизнь невыносимой. Проверки по всем возможным направлениям. Обыски. Подброшенные наркотики или оружие. А может, просто несчастный случай на охоте. Знаешь, в лесу так легко заблудиться. Или упасть в яму. Или встретить браконьеров.

Кровь отливает от лица. Он говорит это спокойно, как будто обсуждает погоду. Но я знаю: папа не блефует. Он никогда не блефует.

Богдан может пострадать из-за меня. Может пострадать, потому что я была эгоисткой и думала только о своих чувствах.

— Я понимаю, тебе тяжело, — продолжает отец, возвращаясь к своему стейку. — Но жизнь — это не розовые сказки, дочка. Жизнь — это компромиссы. Ты выходишь замуж за хорошего человека, получаешь статус, безопасность, детей. А твои романтические грезы… что ж, все мы были молоды.

— А если я не смогу его полюбить?

— Научишься. Мама тоже поначалу меня не любила. А теперь мы прожили вместе двадцать два года и вполне довольны друг другом.

Довольны. Опять это слово.

Хочется спросить, знает ли он, что такое любовь? Знает ли он, каково это — просыпаться рядом с человеком и чувствовать, что сердце вот-вот выпрыгнет от счастья? Знает ли он, что значит доверить кому-то не только тело, но и душу?

Но я молчу. Потому что понимаю: он никогда этого не испытывал. Для него любовь — это слабость, помеха для рационального мышления.

— А теперь улыбнись, — говорит папа, взглянув на часы. — Аваковы будут здесь через десять минут. Покажи им, какая у них будет прекрасная невестка.

Невестка. Я уже невестка, хотя свадьбы еще не было.

Достаю из сумочки пудру, подкрашиваю губы. В зеркальце отражается чужое лицо — бледное, с красными от слез глазами. Но улыбка получается почти естественной. Годы тренировок не прошли даром.

Каролина Саркисян умеет играть роли. А теперь мне предстоит сыграть главную роль в своей жизни — роль счастливой невесты.

Вижу, как в ресторан входят трое: элегантная женщина, мужчина с аккуратной бородкой и Армен. Он выглядит именно так, как должен выглядеть идеальный жених: высокий, красивый, с дорогой стрижкой и уверенной улыбкой.

И совершенно чужой. Чужой, как статуэтка в витрине магазина.

Папа встает и идет их встречать. Я остаюсь сидеть, сжимая в руках салфетку, и мысленно прощаюсь с Богданом. С его грубыми руками и нежными поцелуями. С утренним кофе на веранде и запахом хвои. С Валерой, который важничал во дворе. С жизнью, которая могла бы быть.

Прости меня, мой дорогой. Прости, что я не смогла быть сильнее.

Они подходят к столу, и я встаю, широко улыбаясь.

— Познакомьтесь, — говорит папа, — это моя дочь Каролина. Каролина, это Гагик Аванович и Анаит Рубеновна Аваковы, родители Армена.

— Очень приятно познакомиться, — говорю сладким голосом, протягивая руку. — Армен так много о вас рассказывал.

Ложь. Армен почти ничего не рассказывал. Но сейчас моя жизнь состоит из лжи.

Мы садимся за стол, заказываем вино, мама задерживается, отец нервно смотрит на часы, мы обсуждаем погоду и планы на лето. Я улыбаюсь, киваю, отвечаю на вопросы, играю роль влюбленной девушки, мечтающей о свадьбе.

А в душе я медленно умираю.

Каждое слово — как гвоздь в крышку гроба моей прежней жизни. Каждая улыбка — как предательство того, что было между нами.

Но я продолжаю играть. Потому что Богдан должен быть в безопасности. Потому что моя любовь к нему сильнее моей любви к себе.

Даже если это убивает меня изнутри.