Глава 23

— Простите! Вы мне срочно нужны, — оповестил Виктор, сразу же скрываясь за дверью.

— Черт! — рыкнул я, получив недовольный взгляд жены.

Поправил штаны, понимая, что ни хера мне уже не светит.

— Даже твоя охрана считает меня шлюхой, входя без стука, — недовольно произнесла она, поднимаясь с колен.

Ее слова неприятно резанули душу, и я перехватил за руку, задержав около себя.

— Не говори так. Ты не шлюха, а моя жена, которую я люблю.

— Угу, пусти.

— Маша, мы после продолжим.

— Пусти, — она вырвала руку из захвата, сверкнув злым взглядом, побежала по ступенькам вверх.

Я поднялся из кресла, мысленно матеря Виктора за то, что вошел без стука. Да и вообще посмел помешать. Если там что-то не срочное, отхватит по шее.

Застегнув штаны, вышел в холл.

— Витя…

— Извините, шеф, я не подумал.

— Извините, бл*дь? Думать надо, Витя, потому что в доме моя жена! — прорычал я, еле сдерживаясь, чтобы не врезать ему. — Не попадайся ей на глаза неделю, а лучше две. Иначе она сама тебя прихлопнет.

— Понял. Алан Демидович, беда случилась.

— Что? Пойдем на улицу, — не хотел, чтобы Маша услышала что-то плохое.

Не сейчас, когда она и так пережила столько волнений и боли.

Спустившись с крыльца, внимательно посмотрел на начбеза, ожидая его речи.

— В общем, шеф, тут такое…

— Не тяни. Что произошло?

— Родители Маши разбились в автокатастрофе.

— Что? — мой голос сразу же охрип, и сложилось ощущение, что меня окатили холодной водой.

— Сегодня сводку прислали.

— Они живы?

— Нет, — он покачал головой и посмотрел так, словно эти люди были ему дороги. — Оба насмерть.

— Пи*дец! Бл*дь, да как же так!

Я прикрыл лицо руками, грубо провел по нему ладонями и тут же глянул на Виктора.

— Машка не переживет…

Мне было все равно на тех людей, потому что они предали свою дочь. Но вот как об этом сказать Маше…

— А сын? У них сын есть, Степан, двенадцать лет. Что с ним?

— С ним все в порядке, он был дома.

Я кивнул. Слава Богу, хоть ребенок не пострадал. Хотя я и так не знаю, что теперь будет с Машкой.

— Шеф, может, жене не будете пока говорить? В ее-то состоянии…

— Пффф… Витя, как ей не сказать? Это же родители!

Как же я был зол на ситуацию.

Последний месяц Маша со мной была на ножах. После той сцены в кабинете она очень изменилась. Перестала быть той заботливой женой, которой была раньше. Больше не готовила еду, передумала делать ремонт в спальне и практически не улыбалась мне.

Я не винил ее. Она увидела то, что действительно могло натолкнуть на мысль об измене. Я ненавидел Аню за то, что она вообще тогда пришла ко мне. Потому что, если бы не она, все бы сейчас было иначе.

— Организуй похороны. Сообщишь мне обо всем.

— Хорошо, Алан Демидович.

— Где ребенок?

— У каких-то родственников, но, как я понял, им он в напряг.

— Бл*дь, и мне сейчас надо уехать. Сука!

— Так что…

— Иди похороны организовывай! — прорычал я, находясь в бешенстве.

Я злился, потому что просто не знал, как мне сейчас сообщить Маше трагическую новость. Твою мать! Это же даже не в измене признаться.

Я вернулся в дом.

Помня, что Маша поднялась на верх, я пошел в комнату, но девушки там не оказалось. Спустился вниз. Оглядевшись, зашел на кухню, в кабинет, но и там ее не было. А когда открыл дверь в уборную, мое сердце чудом не остановилось.

Машка лежала на полу.

— Маша? Маша! Девочка моя, — я сразу же бросился к ней, поднял голову, но она была без сознания.

Вызвал скорую и попытался привести ее в чувства, но все тщетно. Она не открыла глаза, и я едва смог понять, что она дышит. Пульс был очень слабый. И я мог думать в этот момент лишь о том, чтобы с ней и малышом было все в порядке. Чтобы все обошлось.

Господи, как же я хотел, чтобы она сейчас открыла глаза!

Да где же эти долбанные врачи! Почему так долго едут?

Внутри все разрывалось от боли, сердце колотилось с бешеной скоростью, готовое вот-вот вырваться из груди. Сил не было оторваться от Маши. Я лбом прижался к ее лбу и тихо шептал, как сильно ее люблю. Мне так хотелось, чтобы она меня сейчас слышала, чтобы мои слова ей помогли. Но она все еще не приходила в сознание. Лежала бледная, почти не дышала, и только сейчас я заметил, что ее лева рука накрывает живот.

По щеке покатилась слеза.

Даже в момент, когда ей стало плохо, Маша подумала о ребенке.

Материнский инстинкт.

Неужели она услышала мой разговор с Виктором? Неужели узнала о трагедии?

— Машенька, любимая моя девочка, только живи, я прошу тебя. Слышишь, милая? Машка, я с тобой, я только с тобой. Услышь меня, прошу.

— Мужчина, отойдите, быстрее, быстрее, — услышал где-то на задворках и, едва найдя в себе силы, смог поднять голову.

Я не отошел, я просто отполз в сторону, позволяя врачам осмотреть мою девочку. А сам постоянно целовал ее лицо, сидя возле головы, и шептал, что кроме нее мне никто не нужен.

— Он беременна, — выдавил из себя через полминуты и снова склонился нал ее головой: — я люблю тебя, слышишь? Люблю.

— Забираем в больницу. Нужен полный осмотр. Вы скажете наконец-то, что случилось?

— Я не знаю… не знаю… зашел, она уже лежала.

Дальше все происходило как в тумане. Карета скорой, Машин обморок и бледное лицо. Я ехал рядом с ней и чувствовал, как ее руки начали холодеть.

Первый ад в моей жизни произошел сегодня. Мой персональный ад — это страх потерять свою жену.

***

Едва смогла разомкнуть веки и поняла, что ужасно хочу пить. Неприятный звук каких-то приборов пронзал голову острой болью. Я нашла в себе силы осмотреться и поняла, что нахожусь не дома.

Больничная палата.

Мама с папой?! Это же неправда?

Внутри все сжалось, сердце пустилось в пляс, а приборы запищали еще сильнее.

Услышала шум, а через миг моей руки коснулась рука.

— Машка, — прошептал он и, склонившись, коснулся губами моего лба.

— Что со мной?

— Тебе стало плохо, Маш.

— Это правда? Родителей больше нет?

— Правда.

Я уже знала, но услышать — снова словно молотом по сознанию.

Я резко зажмурилась и сжала губы, чтобы не закричать от боли, которую сейчас испытывала.

— За что… — прошептала едва слышно, продолжая кусать губы и руками сжимать одеяло.

— Главное, что со Степашкой все хорошо.

— Где он? — распахнула глаза и едва сфокусировала взгляд на Алане.

— Он у бабушки вашей.

— Бедный ребенок, ему-то за что это все…

И тут я вспомнила о своем малыше.

— Алан… Алан, а наш… наш ребенок? С ним все в порядке?

Он мгновенно поменялся в лице и, отпустив руку, отошел к окну. Кажется, вот-вот и все внутренности разорвутся на части от невыносимой боли утрат. Это же не может быть правдой. Нет, я не верю… не может быть.

Это все происходит не со мной.

— Неееет! Нееет! Нееет!

Я орала, как ненормальная, выплескивая свою боль через крик. Мне хотелось что-то сбросить, швырнуть о стену, разломать, просто разрушить все на своем пути. Но я лежала, не находя в себе силы, и просто орала, раздирая горло. Я не хотела верить, что все происходит со мной, вот так в один миг.

Это не я, это точно не я. Не со мной. Только не со мной.

У меня же всегда была самая лучшая семья. И этого ребеночка я любила всем сердцем.

Ну почему, почему так произошло?

— Алан, скажи, что я просто сплю. Скажи, что это ужасный сон, правда? Просто ужасный сон… — я уже едва могла говорить после того, как мне вкололи успокоительное.

Очень хотелось спать.

— Мы справимся, любимая. Справимся.

Мне снился сон.

Я с мужем, Степашкой и нашим малышом, это был мальчик, все вместе гуляли в нашем загородном доме на заднем дворе. Было лето, светило яркое солнышко. Я развлекала нашего ребеночка под яблоней на ковре. Малыш то и дело пытался уползти от меня, но в силу его маленького возраста ему это еще не удавалось. Чему я постоянно улыбалась.

Алан со Степашкой играли с мячом. Муж соорудил небольшое баскетбольное поле с одним кольцом, и они часто вдвоем кидали в него мяч. Мне нравилось, что у мужчин сложились братские отношения.

Для меня было важно, чтобы в семье царила любовь и гармония, и именно так все и было.

А когда я проснулась, ощутила жуткую горечь, осознав, что счастье всего лишь во сне. А наяву трагедия, поглотившая все на своем пути.

Дальше я не знала, что конкретно происходило. Все было как в тумане. Даже похороны родителей я плохо запомнила.

Внутри поселилась пустота. Мой мир перевернулся с ног на голову, и оставалась лишь одна ниточка, ради которой мне стоило держаться на плаву. Эта ниточка — мой братик. Мой Степашка, который пока что жил с бабушкой. И чуть позже я планировала забрать его к себе.

И на счет Алана давно все решила.

— Ты устала, Маш, иди приляг, — предложил Давыдов, после похорон привезя меня домой.

— Не хочу, — отмахнулась и присела на диван в гостиной, — Алан, нам нужно поговорить.

— Давай поговорим.

Он напрягся, замер напротив и застыл на мне взглядом.

Мне было очень непросто озвучить свое решение, но менять его я не собиралась. Потому что… все равно ничего не изменится в наших отношениях.

— Нас больше ничего не связывает, — произнесла я безжизненным тоном, — я хочу уйти, и… теперь ты не можешь мне этого запретить…

— В смысле, уйти? Маш, ты… как не связывает? Машка, я же люблю тебя.

Я бросила на него резкий взгляд и, чтобы не расплакаться, прикусила губу.

— Ты мне до сих пор не веришь?

— Ты предал меня. Тогда я ушла от родителей, просто не хотела к ним приходить даже в гости. Ты же привязал меня к себе. Теперь нет ребенка, и штамп в паспорте тоже можно вычеркнуть. Пора начинать новую жизнь.

— Я не хочу тебя отпускать, Маш. Я впервые в жизни полюбил! И я клянусь тебе всем, что у меня есть, я не изменял тебе!

— Наши отношения изначально были обречены на провал.

— Маша, Маш, послушай, — он подошел ко мне и рухнул на колени, схватив меня за запястья. — Неужели ты ничего не чувствуешь ко мне? Неужели совсем не любишь? Маш… я же ради тебя на все готов.

— Это конец, Алан. Ты не изменишься. И нас больше ничего не связывает.

— Не говори так! — закричал он и схватил меня за плечи. — Нас связывает любовь! Слышишь? Любовь!

— Алан…

— Кому, как не мне, знать тебя и твои чувства. Нас связывает любовь, Маша!

Я отрицательно покачала головой, а мое тело начал бить озноб.

— Скажи мне, сама скажи, произнеси в слух, что не любишь меня. Скажи! — заорал он, а по моим щекам покатились слезы. — Скажи, иначе я не поверю тебе!

— Не люблю… — прохрипела и резко обняла себя руками. — Не любила.

Я была разрушена. Полностью. Я ощущала лишь боль и одиночество. И да, я врала Алану. Я любила его, но даже спустя полтора месяца перед глазами до сих пор стояла картина из его кабинета.

У меня нет к нему доверия.

Сначала меня предал Кирилл, человек, которому я доверяла и была верна. Потом родители… самые родные и близкие мне люди. Дороже которых, наверное, нет никого. Но я их простила. Простила несмотря ни на что… тем более теперь. И жалела лишь об одном, что я больше никогда их не увижу.

От этой мысли слезы покатились градом, и я резко поднялась с дивана, обходя Алана, чтобы не видеть его страдающего взгляда. Я могла сдаться, упасть в его объятия и попробовать довериться. Но что будет потом? Очередное предательство, лож и самообман? Очередное склеивание и так разрушенного сердца? От него уже ничего не осталась, и большего я не переживу.

Мне даже сейчас жить не хотелось. Еще вчера у меня все вполне себе было нормально, а уже сегодня — черное дно, тьма, которая вот-вот поглотит мою разодранную душу.

Алан поднялся с пола и вышел из гостиной. Он даже не посмотрел на меня, наверняка ненавидя всем сердцем. И я себя сейчас ненавидела. Ненавидела, потому что при живом братике я думала о собственной смерти.

— Вот, — услышала позади себя и, обернувшись, заметила в руках Давыдова папку. — Это контракт.

Он достал документы и принялся по листу разрывать его на мелкие кусочки.

— Мои чувства к тебе не по контракту, Маша, мое отношение — не по контракту, — он порвал еще один лист бумаги. — Изначально я просто хотел тебя как женщину. К тому же беременность… я желал этого ребенка, так же, как и ты. А потом… из обычной страсти мои чувства стали более крепкими. Я полюбил, понял, что женщину можно и нужно любить не только ради секса. Ты стала центром моей Вселенной, и сейчас ты уйдешь, и эта Вселенная в одночасье рухнет. Но я не виню тебя, я сам виноват, что тогда вовремя не прогнал ту тварь, разрушившую мою семью. Но знай: я ни разу ни с кем не переспал, я не предавал тебя, — он порвал последний лист и отбросил в сторону пустую папку.

Вся его боль отражалась в моей душе. Я опустила взгляд и, не найдя в себе силы сказать хоть слово, молча пошла собирать свои вещи.

Мне пора начинать свое жалкое существование без обмана. Только ради Степашки.