Глава 11

Люк, вернувшись в Глоринтийский дворец, пытался поработать — тем более, что лорд Палмер в его отсутствие принес кипу документов. Но на душе было темно, и сил на распутывание, а затем и постановку блока ушло много — и его величество, пытаясь отвлечься и успокоиться, выкурил одна за другой три сигареты, почитал проекты приказов, раздраженно откладывая один за одним, выпил кофе, снова покурил. Подумал наведаться на обед к Марине — она его и напитывала, и успокаивала, словно символизируя собой все то настоящее, которое он мог бы потерять, если бы правда желал, чтобы прошлое было другим.

Но от Марины было сложно отрываться, а впереди еще много дел… в результате Люк просто вылетел в окно ветром и поднялся высоко-высоко, чтобы восстановить силы и подумать.

После коронации свалилось столько работы, что заняться блоками на памяти участников старой истории он смог только через две недели после нее. За это время Люк успел только к Нории наведаться, спросить про божественного первопредка — и тот подтвердил, что Инлий Белый находится на перерождении.

— Когда он вернется, ты это точно почувствуешь, брат, — сказал Владыка. — Более того, думаю, что и увидишь — полагаю, что наш отец будет жаждать с тобой пообщаться.

Люк осторожно уточнил, кто же тогда проводил коронацию.

— А ты загляни как-нибудь к Четери и попроси позвать его собрата по оружию к столу, — усмехнулся Нории. — У него и узнаешь. Но не переживай, об отсутствии Отца знают только Владыки, высокое священство да ты. Никто твою корону оспаривать не будет.

Его величество при словах об оспаривании короны едва не зашипел — и потом долго посмеивался, вспоминая, как он глупо, по-детски не хотел ее принимать.

Что же, хорошо, что с Чернышом удалось пообщаться. Через несколько дней заглянет к отцу, потренируется на нем, а затем можно будет и с мамы блок снять.

Если бы не мама, Люк бы этим и не занимался. Но она была такой же жертвой в этой истории, как он сам, и она, в отличие от него, младенца, все понимала. И вынуждена была молчать столько лет.

Ради того, чтобы она наконец-то могла говорить свободно, Люк этим и занялся. Только тренироваться снимать запреты решил начать все же не с отца, а с Черныша. Почему-то. Наверное, потому, что отец тоже был пострадавшим, хотя и шел на это с открытыми глазами.

Почему-то сейчас у Люка не получалось Джона Кембритча ненавидеть. Может, из-за осознания, что тридцать шесть лет назад отец был крайне молод? Сколько ему было, двадцать два? Двадцать три? Что он, только что выпустившийся из военной академии лейтенант, мог понимать в жизни и в том, что его ждет? Сам Люк в двадцать три был тем еще идиотом… да и в тридцать пять не лучше.

А еще Люку хотелось уже размотать этот клубок до конца… и записать историю в Белой книге. Как то, что потомки должны знать, чтобы не повторять ошибок.

Интересно, у Блакори тоже были свои змеи-хранительницы и своя Белая книга? Нужно будет узнать… пока в дворец Блакори осторожно телепортировались служащие, чтобы проверить его на пригодность для жилья… скоро в Рибенштадте не останется иномирян, скоро войдут туда сводные войска, а в течение месяца-двух зачистят и всю Блакорию. И Люку волей-неволей придется работать на две страны, мотаться туда-сюда, чтобы жители обеих стран не чувствовали себя обделенными.

Да уж, проблем божественный первопредок выдал оптом, на десятки лет разбираться хватит.

Перламутровые вечные ветра приняли Люка ласково, прошили силой — и он как всегда едва смог оторваться от них. Но это было легче, чем оторваться от Марины.

Его величество летел обратно ко дворцу, рассматривая свои владения и думал — силы восстановлены, не сходить ли к отцу сегодня? Рабочего настроя все равно нет, совещание только вечером, если пропустить обед, то успеет ознакомиться с выкладками по посевной и планам на урожай.

А навестить Джона Кембритча давно пора. И поговорить. И не только о событиях, связанных с его женитьбой на маме. Но и обо всем остальном.

Разумнее всего было бы пригласить отца к себе в Глоринтийский дворец, приказать ему явиться — но при мысли об этом Люк поморщился. Конечно, в перспективе Джону Кембритчу, являющемуся аристократом двух стран, придется кланяться Люку как сюзерену. Но сейчас это были дела семейные, это раз. И во-вторых, сложные у них с отцом были отношения, сложные, что уж говорить. С момента коронации они не общались, и не хотелось бы, чтобы приказ явиться был воспринят как реванш за все те годы, когда на Люка давил отец.

В иоаннесбуржском особняке Джона Уильяма Кембритча была арка телепорта — и потому Люк, не предупреждая отца, попросил леди Викторию настроить портал — и через несколько минут вышел в телепорт-зале. Дежурный маг встретил его поклоном, лакей, дежуривший у дверей, направился доложить о том, что его величество желает видеть отца, поспешно зашел старый дворецкий и предложил Люку пройти в холл и, если его величество пожелает, выпить кофе, который он любит.

— С удовольствием, Георгий Федорович, — ответил король на рудложском, и слуга с достоинством удалился.

Здесь, в отцовском особняке, Люк бывал нечасто, хотя жил по соседству на том же Императорском переулке. Но скандалы тут случались, случались, и дворецкий не мог о них не знать.

Кофе привезли через минуту, будто Люка ждали — и он сделал несколько глотков, сидя на массивном кожаном диване, лениво скользя глазами по мраморным стенам и колоннам, по дорогой мебели и стеклянным столикам, по высоким окнам. За окнами было лето, но здесь внутри, как его величество помнил, всегда было официально, прохладно и гулко, как в музее. Ничего живого. Идеальная картинка для газет и однопартийцев, которых отец иногда собирал здесь на фуршеты.

Раньше Люк курил прямо здесь, чтобы позлить отца. Сейчас не стал. Не ребенок уже в самом деле.

Раздались поспешные шаги — по массивной лестнице с позолоченными перилами (смотрелось это, однако, не вульгарно, а тоже холодно) спускался Джон Кембритч, точнее, уже герцог Кембритч-Залесский. В сером костюме, как всегда безукоризненно аристократичный. Люк закинул в себя остатки кофе и встал.

И впервые показалось ему, что отец на этой огромной лестнице выглядит не как заносчивый засранец, а как очень одинокий человек.

— Ваше величество, — Кембритч-старший склонил голову.

— Отец, — Люк протянул руку, и лорд Джон ее пожал, удивленно глядя на него. Его величеству ужасно захотелось коснуться мыслей Кембритча-старшего, но он остановил себя. — Не на публике прошу без официоза.

— Вы… ты предлагаешь по-прежнему обращаться друг к другу «отец» и «сын»? Даже наедине? — понизив голос, изумленно уточнил лорд Джон. Предварительно оглянувшись, чтобы убедиться, что слуг вокруг нет.

— Настаиваю, отец, — отозвался Люк, и собеседник задумчиво кивнул. — Где у тебя можно поговорить так, чтобы никто не видел? И не слышал? Я, конечно, могу поставить щит, но непрозрачный я еще не умею делать.

Герцог внимательно посмотрел на него — от него тянуло озадаченностью и настороженностью. И Люк почти увидел, как в голове у лорда Джона прощелкивают мысли. В кабинет нельзя — там хозяин будет занимать доминирующее положение, это против этикета. Да и отчитывал там отец непутевого сына неоднократно — будут нежелательные ассоциации. В холле — невежливо, да и слишком много лишних глаз. В переговорную? В одну из гостиных? Может, пригласить на ужин?

— Прошу за мной, ваш… Лукас, — вовремя исправился Джон Кембритч, указывая куда-то вглубь холла, и, подождав, пока Люк двинется, пошел рядом с ним. — Тебе не стоило утруждаться, навещая меня. Я понимаю твою занятость и всегда готов прийти сам.

Они шли через дом к выходу во внутренний двор — туда, где по инляндскому обычаю был сделан большой парк. Люк бывал там на паре раутов, которые давал отец, и знал, что парк убегает далеко к реке Адигель.

— Мне захотелось отвлечься, — откликнулся его величество. Они вышли в парке через массивные двери, и там действительно оказалось жарко. Ухоженная поляна была усажена клумбами в самой патриотичной форме, в форме гербов Рудлога — между них обычно и выставлялись столы, а на сцену, сейчас деликатно уставленную горшками с цветами, поднимался струнный оркестр. Обвивающая поляну дорожка убегала в парк, теряясь среди деревьев. В стороне под навесом стояло несколько белых гольфкаров — лорд Джон иногда играл на собственном гольф-поле с министрами, однопартийцами и конкурентами.

— У меня есть место, где нас никто не увидит и не услышит, — сказал Кембритч-старший и указал рукой на гольфкар. — Прошу вас… тебя, садись. Ехать семь минут.

Вез отец молча во все густеющий парк, было жарко, и Люк закатал рукава рубашки, расстегнул верхние пуговицы. Отец покосился без эмоций, но от него плеснуло неодобрением, и его величество неожиданно развеселился, представив, как лорд Джон бы отчитал его сейчас. «Ты всегда должен быть элегантен и собран, Люк, тем более сейчас, когда ты возглавляешь сразу две страны». «Самодициплина — важнейшее, что нужно королю!» и «Может, одолжить тебе своего портного?».

Они ехали по дорожке, перед электрокаром прыгали белки. Люк закурил, с наслаждением выпуская дым — и отец снова покосился, но ничего не сказал. Вдалеке, за оградой, блеснула гладь реки Адигель, осталось позади гольф-поле. Лес стал гуще… и сквозь деревья вдруг проступили очертания деревянного дома. Одноэтажного, небольшого, с печной трубой, сложенного из бревен, как бывает у северян.

Отец остановился у дома и ступил на землю. И Люк, недоумевая, затушив сигарету, направился за ним. Что это? Для сторожки или дома парковых служащих слишком далеко от особняка.

— Слуги тут бывают раз в неделю, убираются и заполняют холодильник и погреб, — проговорил отец, рисуя на двери какой-то хитрый знак: тот вспыхнул, раздался легкий звон, и дверь отворилась.

Люк вслед за лордом Джоном вошел в дом — прохладно, пахнет деревом и смолой, одна большая деревянная комната с белой печкой, цветными половичками, кроватью, обеденным и письменным столами, парой шкафов под одежду и несколькими — с книгами. Над кроватью висит военная парадная сабля в серебряных ножнах. Полуоткрытая дверь в кухонку, еще две — видимо, в удобства. Очень простая обстановка. Рассчитанная на одного человека — один стул у стола, одно кресло. На это кресло Кембритч и кивнул, сам поколебался у выключателя — солнце светило ярко, и в дом сквозь стекла пробивалось много света — и не стал нажимать.

— Вина? — спросил лорд Джон, кинув взгляд на винный бар, из которого, как из сот, торчали горлышки бутылок.

— Сидра у тебя, конечно же, нет? — поинтересовался его величество.

— Нет, — в голосе отца послышалось недоумение.

— Тогда нет, — Люк с сожалением покачал головой, и герцог, удивленно взглянув на него, повернул к сыну стул и сел, положив локоть на стол. — Что это за место, отец? — спросил его величество, откидываясь в кресле и осматриваясь.

— Я здесь иногда живу, — ответил лорд Джон. — Мне здесь комфортнее, чем в особняке. Я привык еще со времен, когда служил в Лесовине.

Люк прямо почувствовал, как поднялись его брови.

— Тогда почему не продал особняк и не построил себе что-то такое же, как этот дом, но побольше?

— Потому что я был главой не консервативной и не аграрной партии, — проворчал Кембритч-старший. — И не монархической. А либеральной. Поэтому мой дом должен был быть стильным, достаточно классическим, чтобы не оттолкнуть консервативную часть избирателей, достаточно современным, чтобы вдохновлять молодежь, и достаточно элегантным, чтобы хорошо смотреться на фото. Считай, что это мое рабочее место.

— Но теперь-то ты можешь жить как хочешь, отец, — напомнил Люк. — Или ты хочешь вернуться в политику?

— Разве что в инляндскую, — буркнул Кембритч-старший, и Люк вдруг устыдился — действительно, отцу теперь в рудложскую политику путь был заказан. — Да и то, скорее, в благотворительность, Люк, или куда-то в министерство, потому что родственник короля в партии — неэтично. Но я и сам не хочу. Я, пока помогал партизанам, побыл в своем имении и понял, что созрел жить на своей земле. Я все брата, твоего дядю, понять не мог, что он предпочитал рисовать свои картины и ничего не делать, а теперь, наверное, понимаю. Не нужно ни под кого подстраиваться, лавировать, интриговать. Плати налоги и не нарушай закон — и на своей земле ты глава и господин, все зависит от тебя. Так что, возможно, особняк и продам. Берни вряд ли будет в нем жить. Лучше еще земель прикуплю вдобавок к тем, что пожаловала королева.

Отец говорил, отсутствующе глядя мимо Люка. Солнце косо светило ему в спину, делая его старше, от сбритых бакенбард на щеках остались полоски светлой кожи. Он был так непохож сейчас на того резкого, властолюбивого, честолюбивого Джона Кембритча, которого помнил Люк, что его величество даже слегка растерялся. И задумался — а что такого отец на войне увидел, что заставило его так измениться?

— Я тебя не узнаю, отец, — сказал он со смешком. — Где тот Джон Уильям Кембритч, который рвался к креслу премьер-министра?

— Я рвался породниться с королевской семьей, — ворчливо поправил его герцог. — Чтобы род Кембритчей никогда больше не переживал нищие времена. И рассчитывал, что на сына премьер-министра, старшего или младшего, есть бо́льшая вероятность обратить внимание кого-то из принцесс. До переворота ты был слишком скандален, чтобы я этим занимался, а Берни попросту мал. Потом королевская семья пропала, и единственным доступным способом закрепиться во власти стало премьерство. Ну а затем она появилась, а так как ты к тому времени уже шесть лет как был верным слугой Рудлога, я почти получил желаемое. Теперь-то, — он усмехнулся, — Кембритчам и впрямь ничего не грозит. Благодаря тебе я связан сразу с двумя королевскими домами… и оказалось, что в этом больше несвободы, чем я думал. Поэтому, сын, я уеду в герцогство Залесское, славься ее величество, что наградила титульными землями. И обустрою себе свое мини-государство с армией, службой безопасности и системой земледелия. А Берни попрошу взять под свою руку инляндские северные земли графства Кембритч. Они скудны, но там тоже можно развернуться при должной протекции.

И он так выразительно посмотрел на Люка, будто тот и без намеков не помог бы братцу.

— Берни не сильно склонен к политике, отец, — сказал его величество без лишней деликатности. — Он хочет уйти в ветеринарию, разводить собак…

— А ты был сильно склонен? — почти с прежним высокомерием осведомился лорд Джон, и Люк усмехнулся.

— Туше, отец.

— Берни еще ребенок, — продолжил лорд Джон. — Но он повзрослеет, ему наследовать герцогство, и ему нужно уметь управлять землями.

— Он получит Мелисент, — напомнил Люк. — Отдай Северный Кембритч Маргарете.

— Женщины в старых семьях наследуют, только если остаются единственными наследницами, как твоя мать, — проворчал герцог. — И то герцогский титул ей было не видать, — он с сожалением побарабанил по столу пальцами.

— Ты же будешь господином своему титулу, — пожал плечами его величество. — Тут все зависит от твоего желания. Подумай об этом, я не давлю на тебя и не буду принуждать к этому. Но это будет на пользу Кембритчам.

— Твои аргументы? — очень парламентским тоном вопросил лорд Джон. Солнце чуть сдвинулось и очерчивало его силуэт, заставляя Люка щуриться.

— Во-первых, она достаточно зубаста, чтобы суметь Норд-Кембритчем управлять или приглядывать за управляющим. Во-вторых, графство граничит с Таммингтоном, а есть все основания полагать, что Рита сделает отличную партию. Поставь условие, что второй ее сын получит титул Кембритч и ему отойдут эти земли. Так ты получишь еще одного могущественного родственника. А это преференции при торговле. Будет куда продавать зерно из Залесья, будешь менять его на торф под удобрения и газ, у Тамми на болотах их полно.

Лорд Джон смотрел на него сощурившись.

— Я в тебе не ошибался, — наконец, торжественно, сказал он. — Ты мне, конечно, много крови… — он осекся. — Простите, ваше величество.

— Да прекрати, — недовольно проговорил Люк. — Я же сказал, никакого официоза, когда мы наедине. Конечно, я тебе попортил много крови, потому что я был испорченным сукиным сыном, а ты давил на меня, как танк, и постоянно был мной недоволен. Было за что, — он выставил руку, останавливая что-то покаянное, что хотел сказать лорд Джон. — Отец, не надо извиняться только потому, что я теперь ношу корону. Я тебя раздражал, ты меня бесил, но, смею надеяться, дальше мы будем жить в мире. Договорились? — он наклонился в кресле и протянул отцу руку, и тот, тоже склонившись, осторожно пожал ее. — А теперь к делу. Тому, зачем я пришел сюда.

Судя по лицу герцога, он вообще забыл о том, что у Люка было какое-то дело.

— Сейчас просто выслушай меня, — попросил его величество. — Дело в том, что с короной ко мне перешли… некоторые возможности, отец. И я очень хочу узнать про обстоятельства своего рождения и вашей с мамой свадьбы, — тут лицо лорда Джона закаменело, — от непосредственных участников. Я хочу снять тебе блок… но потом вынужден буду поставить снова. Ты… поговоришь со мной? — Люк очень аккуратно подбирал слова.

Герцог молчал, глядя куда-то в сторону. Затем встал, вытянул из бара темную бутылку, ударом кулака выбил пробку — Люк удивленно присвистнул — и достав из буфета бокал, наполнил его. И сделал несколько глотков.

— Правильно, что не доверяешь никому. И мне. Правильно. Но… я хочу иметь возможность поговорить с Шарлоттой, — сказал лорд Кембритч, так же аккуратно подбирая слова. — Мы ведь никогда, вообще никогда не могли обсудить… — он замолчал и судорожно сделал несколько глотков.

Люк задумался. Луциус объяснил на бумаге принцип работы запрета — тот ставился на определенные участки памяти, блокировал речевой центр при попытке что-то рассказать, блокировал дыхательные функции и сердечные при дальнейшем упорстве. Но действительно было бы удобнее, если бы в будущем Люку можно было бы спокойно общаться с родными на эту тему, не снимая-устанавливая постоянно запреты. Ладно, мама точно не будет болтать, и ей он готов снять блок навсегда. Но отец… сегодня он преисполнился покоя и ушел от дел. Но ему еще и шестидесяти нет. Впереди еще лет тридцать активной жизни. И вдруг в голове перемкнет и решит Люка шантажировать тем, что откроет народу правду? Придется папеньку ликвидировать, а это будет крайне неприятно.

Последнее он подумал тоном Тандаджи и усмехнулся этому.

— Я подумаю, как это устроить, — пообещал он. Поднялся. — Не вставай. Мне так будет удобнее.

В этот раз получилось куда быстрее — пальцы словно запомнили, что делать. И кровь у лорда Джона не пошла — отец лишь морщился несколько раз, когда Люк расплетал срединный узел. И когда его величество закончил, лорд Джон трясущейся рукой взял бокал и допил вино. Люк проводил его тоскливым взглядом. И набросил на них обоих щит.

— А теперь расскажи мне, как ты стал моим отцом, — попросил его величество.

Герцог потер лоб, прикрыл глаза, словно вспоминая, и вновь наполнил бокал.

— Тогда я служил в Великой Лесовине, — проговорил он. — Я два года как закончил местную военную академию, имел звание лейтенанта и никаких перспектив. Я говорил тебе, что выбрал не столичное заведение, потому что будущий политик должен быть ближе к народу. Но это не так. Кембритчи были бедны, Люк, мы были на грани разорения. Я родился поздним ребенком, Александр, как ты знаешь, был старше меня на тридцать лет. Все думают, что мой отец погиб от несчастного случая, но это не так. Уже при нем наши дела были очень плохи, и отец застрелился, когда мне было десять. После этого мать слегла с неврозом и лежала четыре года, пока не отошла к Жрецу во сне. Александру, — так звали дядю Люка, старшего брата лорда Джона, — еще успели дать отличное экономическое образование, но он всегда был слаб и эксцентричен, и мы жили на то, что продавали земли до тех пор, пока продажа не лишила бы нас титульных земель.

Он вздохнул — и Люк не выдержал, встал, взял бокал и плеснул туда немного вина. И, даже не коснувшись языком, втянул винный аромат, сладкий, ягодно-терпкий, с легкой кислинкой, свежий, и прикрыл глаза.

Ну хоть так. Не дышать всласть он обета не давал.

Отец следил за этим всем с недоумением, но продолжал.

— К тому времени, как я отучился в школе и мне пришла пора поступать, мы были бедны так, что в доме оставалась одна экономка, старушка Зинаида Алексеевна, которой просто некуда было идти и которая и вела хозяйство. Аренда земли фермерами покрывала только наши долги, которые наделал отец. Я так стыдился бедности, того, что наследник древней фамилии не имеет смены одежды, чтобы ходить в школу, что ненавидел и брата, который не желал ничего делать, и тех, у кого было все, чего не было у меня. Тебе не понять этого, Люк — Дармонширы богаты, и у тебя всегда было все, что бы ты ни захотел.

— Это так, — не стал спорить Люк. Не каждому дед дарит команду трасфлая. Не у каждого в наследстве десятки деревень и виноделен, форты и замок, порты и рыбные места, и земля, которая родит, стоит только палку воткнуть.

— У нас в доме была огромная библиотека. И там целая полка — история Кембритчей. Все от первых Кембритчей до получения нами статуса аристократов двух стран и дальше — великая история, история свершений, путешествий, завоеваний, торговли и вознесения. Я читал ее у камина, в который мы не могли купить дрова, и мечтал о том, что когда-нибудь я возрожу величие семьи.

— Чтобы никогда больше не быть в нужде, — подсказал Люк.

— Не подвергаться насмешкам. Не испытывать стыд, — лорд Джон поставил бокал на стол. Встал. Прошелся туда-сюда по комнате, остановился у кровати, глядя на саблю. — У меня было два выхода. Жениться на беститульной, но богатой девице, дочери крупного купца, например, и обменять титул и разбавленную кровь детей на деньги. Или пойти в армию, там заработать звание, сделать карьеру… чем выше звание, тем больше возможностей получить деньги. Да и Рудлоги всегда были щедры с теми, кто защищал их земли от нечисти и разбоя. На нижних должностях денег не сделаешь, но дослужись до майора — и уже на жалование можно и жить, и восстанавливать поместье. Богатые девицы от меня воротили носы, но в целом, если задаться целью, можно было найти вариант. Но мне было шестнадцать, я был молод, и решил, что офицер и виконт Кембритч будет более достойной партией, чем просто нищий виконт Кембритч. В столицу поступать я не мог: да, везде выдавали обмундирование, паек, довольствие, но дети высоких домов всегда шили себе форму, сами покупали оружие, да и для поступления при короле Константине нужны были взятки… так я оказался в Лесовине, среди таких же как я нищих сыновей обедневших родов и простолюдинов.

Он протянул руку и погладил саблю даже с какой-то нежностью.

— Военная академия сделала из меня другого человека. Я остался служить в Лесовине, и должен был вот-вот получить звание капитана. Мой начальник, полковник, обещал протекцию для перевода в королевскую гвардию, потому что я пахал как проклятый, чтобы этого достичь. А там, — он посмотрел на Люка, — сам понимаешь, близость к трону, жалование, возможность получить должность выше и выбирать из невест побогаче. К тому времени я научился общаться с женщинами, но с женитьбой уже не торопился, потому что была одна… простолюдинка, конечно, но она так меня любила, что это казалось неважным. И она была сильной, не по крови, нет, но знаешь, есть такие люди от земли, которые крепки телом и душой? Вот в ней этой силы было столько, что она бы подняла захиревшую ветвь Кембритчей. Если бы мне дали место в гвардии, возможно… я бы мог обдумать это…

И снова Люка настигло это ощущение — того, что отец очень, очень одинок.

— Но потом… потом почти одно за другим случились два события, — продолжал герцог. — Полковник сказал мне, что мою кандидатуру отклонили, потому что взяли кого-то из столичных протеже. Это раз. Тогда я понял, что как бы ты ни старался, всегда будет кто-то, кто обойдет тебя просто потому, что родился в более благоприятных условиях. Тогда я задумался о том, что нужно идти с другой стороны, идти в политику.

И второе — я навестил брата, которому отправлял практически все деньги с жалования, чтобы он потихоньку распахивал земли, взращивал урожай. Но Александр… он всегда был больше художником, чем практиком. И если бы его картины были хороши или продавались… так нет же!

В голосе лорда Джона прорезалось раздражение и досада, и он отвернулся от стены, сел на кровать, устеленную зеленым вышитым покрывалом.

— Брат сказал мне, что так больше не может, что это все бесполезно, и что он готовит соглашение о продаже титульных земель герцогу Симонову. Что мы все равно останемся с титулом учтивости — лорд — но зато у нас будет столько денег, что мы спокойно сможем жить до конца жизни. Что он бесплоден, и все достанется мне, и я смогу выйти за единственную наследницу, например. Да, придется взять ее фамилию, но зато я буду жить в достатке и приличествующе моему статусу. Что у нас столько долгов, что еще немного — и мы оба окажемся в тюрьме. Что он надеялся, что его картины начнут продаваться, и потому набрал кредитов. Сейчас я понимаю, что у него всегда было что-то с головой, он будто не понимал реальность, будто не от мира сего был. Хотя, может, он был прав и надо было не сопротивляться неизбежному. А тогда я был в отчаянии — потому что все это время я жил надеждой, что когда-нибудь мой титул и мои возможности будут совпадать. Кредиторы отца и брата добрались и до меня — и я рисковал, несмотря на отличную службу, потерять свободу. Да, — усмехнулся он, — служба оказалась лучшим, что было у меня в тот момент. Она… и еще девушка, с которой я тогда встречался.

Люк вновь понюхал бокал, поболтал вино, тягуче-рубиновое, по прозрачным стенкам. Снова хотелось курить — семейные тайны и драмы с некоторых пор воспринимались им болезненно.

— Сам понимаешь, — сказал лорд Кембритч, — что когда на меня вышел человек Кристофера Дарморшира и сказал, что у герцога есть ко мне разговор, я удивился и всего лишь. Мелькнула мысль, что, возможно, меня хотят взять в герцогскую гвардию, и я был в таком отчаянии, что согласился бы. Но, — он помолчал, — мне предложили сделку. От которой я не смог отказаться. Все долги семьи Кембритч закрывают, выплачивают все кредиты, плюс кладут на счета миллион руди.

Люк вновь присвистнул.

— Меня спросили о дополнительных условиях, и я попросил протекцию в Либеральную аристократическую партию Рудлога. Видимо, инляндские агенты работали хорошо, и мне пообещали сначала место помощника заместителя главы партии. А потом, через пять лет, — заместителя. «А дальше, — сказал мне Дармоншир, — все зависит от вас». И я действительно сделал все, что зависело от меня. Как ты понимаешь, я не мог отказаться.

— Я понимаю, — согласился Люк. — Действительно, понимаю.

— Взамен я должен был в тот момент, в который мне укажут, жениться на твоей матери. Я подписал магический договор, и в тот же день наши долги закрылись, а на счетах оказалась пятая часть суммы… на эту часть мы бы вполне могли жить. Не роскошно, но прилично. Шли дни, и я начал надеяться, что все сорвется. Задаток по условиям оставался мне. Однако в один из дней за мной пришли. Я даже переодеться не успел — так и был в рудложской форме, когда меня доставили в замок Вейн. Там мы и познакомились с Шарлоттой… за полчаса до нашей свадьбы. Там мне объяснили, что твоя мать беременна. Что я должен буду прикрыть это женитьбой. И за это на мой счет положат еще пять миллионов.

— Меня дорого оценили, — заметил его величество и, не сдержавшись, лизнул край бокала.

Отец посмотрел на это, встал и направился к столу. Налил себе снова, снова глотнул, не садясь.

— Конечно, я согласился, — сказал Джон Кембритч. — Мне уже некуда было деваться.Мне объяснили условия: я приезжаю в Мелисент раз в неделю, Шарлотта становится моей женой не на бумаге, а на деле, не ранее, чем тебе исполняется три года. Я не имею права увозить вас в Рудлог, вопросы воспитания решает герцог Дармоншир. Ты наследуешь титул Дармоншир, но чтобы я не остался без наследников, Шарлотта обязуется родить мне хотя бы одного ребенка.

Он покачал головой, поморщился.

— Она была такой тоскливой и безразличной, — проговорил он, — что мне стало ее жалко. Я попытался как-то развлечь ее беседой, приободрить, а она улыбнулась, как умеет улыбаться твоя мать, положила руку мне на локоть и сказала: «Спасибо, лорд Кембритч, за вашу доброту».

Люк слушал все внимательнее — наконец-то лорд Джон подобрался к самой сути.

— Нас поженили, и я сразу после церемонии вернулся в часть, — продолжил Кембритч. — Я не очень понимал, что теперь изменится, а оказалось, что изменится все. — Он посмотрел на Люка. — Я не дурак, сын. Через несколько дней меня снова вызвали в Дармоншир. И там объяснили, что ребенку нужно дать мою ауру. Чтобы никто не подозревал, что я не твой отец. Заверили, что для всех это безопасно. Твой дед предупредил, что на меня будет наложен магический запрет об этом говорить. Когда происходил перенос ауры с носителя на тебя, я хотел взять твою мать за руку… мне было жаль ее, но она не захотела. Однако я до сих пор помню, какой холодной была ее рука. Я не дурак, Люк, не дурак. Там присутствовал Луциус Инландер, он и наложил запрет. Никто мне ничего не объяснял, но мне было достаточно сложить два и два, чтобы понять, чей ты сын. Правда, — он усмехнулся, — сначала я думал, что ты — сын Луциуса-старшего, и лишь потом, когда до меня дошли слухи инляндского двора, когда узнал, что Луциус-младший отсутствовал до этого несколько месяцев, все понял.

Люк молчал.

— Я снова уехал, — говорил Джон Кембритч. — Мне нужно было разбираться с множеством дел, с которыми не хотел разбираться мой брат. Как раз пришло письмо с приглашением на должность в Либеральной партии. Я подписал прошение об отпуске на службе, вернулся в Иоаннесбург и взял на себя все дела по землям и имению, заодно осваивался в политической жизни… каким же я тогда был болваном, — он сухо рассмеялся. — Но ничего, всему научился. Всему. Мой брат, кажется, воспринял мой приезд с облегчением — он полностью посвятил себя искусству и становился все более эксцентричным… из этой эксцентрики он переписал на тебя свой капитал — когда появились деньги и положение в обществе, его картины, как ни странно, стали продаваться за большие суммы, — и часть купленных нетитульных земель. Так и не знаю, что он хотел доказать мне, передавая тебе исторический особняк Кембритчей.

— Я отдал его Тандаджи, — сообщил его величество очень кстати. И уныло подумал, что, может, для Майло стоило купить новый. Уж впарил бы как-нибудь, а этот можно было преподнести отцу в знак примирения.

— Я знаю, — сухо ответил лорд Джон. И с явным усилием проглотил все то, что явно хотел сказать.

— Что было дальше? — ушел с опасной темы Люк.

Джон Кембритч снова приговорил вино в бокале и продолжил:

— Дальше все просто. Удивительно, как все просто, когда у тебя есть несколько миллионов, Люк. Я, пользуясь деньгами, за которые продал свою свободу, восстанавливал графство Кембритч. Сложнее всего было расстаться с девушкой, с которой я тогда встречался — я так и не смог с ней поговорить, все откладывал и откладывал возвращение в Лесовину. Я исполнял свои обязательства — ездил в Мелисент раз в неделю, но с твоей матерью мы оставались чужими людьми. Я был там чужой, меня там не ждали. Нет, — он увидел взгляд Люка, — твоя мать всегда была сердечна и приветлива. Слишком у нее хорошее воспитание. Но я отчетливо знал, что без меня ей лучше, чем со мной, и мои приезды она терпит. Так же, как я тяготился необходимостью навещать ее. И так, Люк, — он отпил из бокала и вновь посмотрел в стену, — продолжалось долгие годы. Когда родился ты, я стал ощущать себя очевидно лишним. Мне пришлось поговорить с Шарлоттой и ее отцом, объяснить, что если ты — мой сын, то будет странно и нелепо, если ты вырастешь, едва перемолвившись со мной парой фраз. И моей репутации, и репутации Дармонширов это повредит и вызовет ненужные подозрения. Так мне позволили хотя бы брать тебя на руки и проводить с тобой время.

Он усмехнулся.

— Не скажу, что я жаждал этого. Я до сих пор с трудом понимаю, как обращаться с детьми. Но я твердо был настроен исполнить свою часть договора. С Шарлоттой мы продолжали оставаться чужими людьми, хотя для всех периодически спали в одной постели. Я понимал, что она любит другого мужчину, и старался сделать наше взаимодействие хотя бы сносным. Мы были заложниками, случайными соседями, которые на всю жизнь оказались рядом, и вынуждены были к этому приспосабливаться. Нам не о чем было говорить, и мы вели светские беседы, нам просто неинтересно было друг с другом. Все ее внимание, вся ее любовь оказались направлены на тебя. И через три года мы оставались такими же чужими — когда пришел срок, я просто не смог настоять на исполнении супружеского долга. Это было бы насилие, а я, при всех своих недостатках, не насильник.

Люк вздохнул и снова лизнул вино. Откровения о личной жизни матери его по-прежнему не радовали.

— Прямо говоря, — продолжил лорд Джон, — по-настоящему мужем и женой мы стали только после того, как ты уехал в училище, Люк. Я старался быть тебе достойным отцом, но, похоже, слишком пытался в короткое время вложить в тебя, каким нужно быть. Мы иногда ссорились из-за этого с Шарлоттой, ты же злился на меня, я для тебя тоже был чужим.

Люк слушал, сравнивая свои детские впечатления, и то, что рассказывал отец. Люк действительно его не принимал. Да и как он мог воспринимать родным человека, которого видел раз в неделю, и который постоянно пытался читать нотации?

— Шарлотта после твоего отъезда была сама не своя, она безумно переживала, и я тогда смог стать ей… не другом, нет, но, скажем, человеком, который поддержал ее. К тому времени мы привыкли друг к другу, как привыкают старые дальние родственники, мы смирились, что надолго рядом. Не скажу, что мысли о разводе не посещали меня — я думал, что когда умрет Луциус Первый и твой дед, мы сможем с твоей матерью обговорить развод… но я был уже заместителем главы партии и он собирался уходить с должности, и я был одним из претендентов. Развод мог бы уничтожить все мои амбиции. Да и я уже стерпелся. И мать твоя не хотела развода. Ее почему-то устраивал брак со мной.

Он поколебался, но все же продолжил.

— Мы с твоей матерью обсудили сложившееся положение, и она согласилась, что мне нужен наследник. Это была просто сделка, но, кажется, мы с Шарлоттой поладили. Так появился Бернард… и оказалось, что мы с Шарлоттой… что у нас все неплохо, потому что потом родилась и Рита. И, возможно, были бы еще дети, но я в этот момент получил пост главы партии. И, кажется, в какой-то момент стал невыносимым. Меня раздражало то, каким избалованным вырастили тебя и то, что твоя мать очевидно любила тебя больше всех, я боялся, что мои дети станут такими же, и иногда срывался на угрозы — что заберу Берни с Ритой себе. Да и в остальном — я слишком увлекся властью. Слишком.

— Я помню, — не стал помогать отцу Люк.

— Однако Шарлотта удивительно умела все это сглаживать, — лицо лорда Джона смягчилось. — В конце концов мы снова пришли ко взаимопониманию. Да, между нами не было любви, но мы уважали друг друга, принимали особенности друг друга и притерлись, особенно после того, как уехал ты, и вынужденно перестал быть частью ее Вселенной. У нас было несколько весьма приятных лет. Потом умер твой дед и она перестала быть частью семьи Дармоншир и стала частью Кембритчей. Но тут появился ты с требованием развода — а я в партии был уже на своем месте, и никто не мог бы меня сместить, поэтому я решил, что можно заплатить эту цену. Тем более, что уже не было никого, кто мог бы нас остановить. В целом, — он прикрыл глаза, — все сложилось неплохо для нас всех. Об одном я жалею, — лорд Джон вновь помолчал. — Через три месяца после нашей с Шарлоттой свадьбы я вернулся в Лесовину — подписать заявление на увольнение, забрать вещи и попрощаться с сослуживцами. И там я встретил девушку. Ту самую, которую оставил. Простолюдинку. Понимаешь… твоей матери я был чужой, брат был от меня далек. У меня не было никого, а она… она так любила меня. У нас с ней случилась ночь… одна последняя ночь, а когда утром я проснулся, ее уже рядом не оказалось.

Солнце село, в доме потемнело, и лорд Джон сидел, сгобленный, на стуле, качая в бокале вино.

— Я не стал ее искать, — сказал он. — Решил оставить прошлое в прошлом. Мой поступок был непродуманным, ведь увидь кто нас с ней, те же журналисты — и на весь мир прошла бы новость, что муж дочери герцога Дармоншир изменил ей спустя какие-то три месяца после свадьбы. Герцогу Дармонширу пришлось бы отреагировать, и моя жизнь могла снова пойти под откос. В нашем соглашении не было слов о том, что мне запрещено иметь любовниц, но я всегда был осторожен. Кроме того раза.

— Не очень понимаю, зачем ты мне про это рассказываешь, — честно сказал Люк. — Было и было, отец. Я знаю, что ты не хранил матери верность.

— Это другое, — махнул рукой герцог. — А рассказываю я потому, что многое обдумал, пока лежал после ранения, Люк. И когда встал, решил найти ту, с кем был тогда… я действительно был влюблен. Наверное, не любил, иначе не отказался бы так легко… да, наверное, я не любил ее. Но во всяком случае, мы могли бы расстаться иначе… мои люди узнали, где она сейчас. И, знаешь, Люк, у нее есть дочь. Ей тридцать пять и родилась она в конце мая. Чуть больше, чем через три месяца после того, как родился ты.

— То есть, — Люк отчего-то стал соображать медленнее, чем обычно, — ты хочешь сказать, что у меня… то есть у Берни и Риты есть сестра?

— Скорее всего, — проговорил лорд Джон. — Энни была не из тех девиц, что могут крутить одновременно с несколькими мужчинами, но сам понимаешь, нужно проверить.

— И как эту сестру зовут, знаешь? — осведомился Люк, который с некоторых пор стал ощущать, что семейных тайн, пожалуй, в эту единицу времени ему уже с избытком.

— Люджина. Люджина Дробжек.

— Постой, — Люк ухватился за знакомое имя, мысленно повторил его несколько раз — и как крючком выудил знакомым звучанием из недр памяти крупную, налысо бритую, со страшным шрамом на голове северянку в коляске, которую он видел на награждении во дворце Рудлог. Северянке со Стрелковским вручала тогда награды принцесса Полина, сейчас уже королева Полина. А Люк тогда пошел за Мариной…мда… — Он спохватился. — Капитан Дробжек? Сотрудница Зеленого крыла и помощница Стрелковского?

— И живет с ним. И беременна от него, — сухо ответил отец. — С неделю назад, в самом конце июня, улетела к матери на Север.

Люк с минуту переживал то, как тесен мир.

— И что? — осторожно спросил его величество. — Ты хочешь признать ее?

Для Джона Кембритча это было бы несвойственно — подставить свое имя под удар.

— Ты же знаешь, что Кембритчи никогда не оставляли своих бастардов без защиты, — проговорил лорд Джон. — Я всю жизнь стремился не стать таким же безответственным, как мой родитель. Я не идеальный отец, но мои дети всегда должны, в отличие от меня, иметь возможность поступить в любые учебные заведения, жить в достатке и получить достойные должности.

— У нее все это есть, — заметил Люк. — И ты же понимаешь, что если эта история выйдет наружу, то все сложат два и два и поймут, что ты изменил маме через три месяца после свадьбы? Это не очень-то бьется с образом благородного жениха… и на чужих богов уже не спишешь.

Кембритч-старший посмотрел на него взглядом политика, понимающего иронию момента.

— Но я ей задолжал, Люк, а я не люблю долгов, даже если о них никто не знает. Я придумаю, что сказать публично. В конце концов, после известий о тебе новость о том, что я встретил старую возлюбленную и сердце дрогнуло, встретят с пониманием. И понимание это будет зависеть от того, сколько я заплачу журналистам по всему миру.

— Да, — согласился Люк, — долги нужно платить.

С отцом они попрощались почти сердечно. Люк поставил ему блок на место и пообещал, что напишет, как только снимет запрет матери и узнает, как ставить частичные блоки.

Узнавать его величеству предстояло еще очень много.