Глава 10

Начало июля, Ренсинфорс, Данзан Оюнович Черныш

Данзан Оюнович Черныш мирно читал последний, еще довоенный выпуск научного журнала из Йеллоувиня, сидя в камере в замке Бермонт. И был вполне доволен происходящим.

Свое заключение маг воспринимал как возможность побыть в тишине. Слишком долго он находился среди людей, и сейчас, что в подвальной камере Константиновского дворца в Иоаннесбурге, на которую Свидерский то и дело накладывал дополнительные щиты и плетения, а Черныш развлекался тем, что постепенно расплетал их, что здесь, окруженный живым камнем замка Бермонт, он наслаждался одиночеством.

Единственный человек, с которым ему хотелось бы общаться, погиб, а все остальные не вызывали у Данзана Оюновича желание к ним возвращаться. Разве что он поговорил бы с Таис еще раз… но ничего. Успеет еще.

Сейчас, когда он потерял почти все, когда почти побывал за гранью и вернулся, когда проводил туда брата, он чувствовал себя более живым, чем много-много лет до этого. Даже в терроре против правителей Черныш участвовал хладнокровно, оценивая все с точки зрения глобальной цели. Последним, что волновало его, была магнаука да соревнование с Алмазом. Но друга больше нет, глобальная цель достигнута, а наука, развитие которой он считал своей миссией, вдруг стала чем-то второстепенным.

Первой целью стало обещание Алмазу позаботиться о его учениках — и желание снова ощутить себя живым. Как тогда, когда они со Старовым стояли плечом к плечу, защищая портал от тени бога.

Что же, ученики получат доступ к его изобретениям и патентам. А вот жить… жить нужно начинать с чистого листа.

— Слишком благополучен я стал, Алмазушко, — пробормотал он, — слишком закостенел. Сомневаюсь, конечно, дружище, сомневаюсь… Но, думаю, пора мне перевернуть эту шахматную доску.

Мальчишка Бермонт использовал затейливые методы давления, и Черныш даже слегка оживился, ощутив после того, как его с помощью Свидерского конвоировали в камеру, что стихийные потоки недоступны. Максимум Данзан Оюнович мог себе подогреть остывший чай в кружке или вызвать легкий ветерок, чтобы освежил лицо — воздух в подземелье был стоячий, сыроватый, пахнущий мхами и камнем, и иногда хотелось движения. И это при том, что весь немалый резерв был при маге — но мощь стихийного духа, в котором находилась камера, глушила все сильные заклинания.

Что же, это была загадка для ума, это был вызов, и Данзан Оюнович его принял.

«Ты бы думал о том, как выбраться отсюда, Данзанушко, — почти слышал он голос Алмаза. — Будет жаль, если тебя тут раздавит в лепешку».

Да, глава безопасности Бермонта, пожилой здоровый медведь, от которого явственно несло желанием свернуть старому магу шею, показал Чернышу, как медленно зарастает камера напротив, и объяснил, что времени на раздумья — принимать или нет условия дома Бермонт, — у заключенного достаточно. Но с каждым месяцем они будут проходить во все более стесненных условиях.

— В случае согласия, — сказал генерал Ульсен при первом допросе, — вам предоставят жилье и обустроят научно-магический институт на окраине Ренсинфорса.

Взамен на это нужно было всего лишь подписать магический договор на вечное служение дому Бермонт и передачу ему всех своих открытий.

— Я уже не в том возрасте, чтобы кому-то служить, — ответил Черныш равнодушно. — А мои открытия должны принадлежать мировой науке.

— Вы не в том положении, чтобы торговаться, — напомнил Ульсен спокойно.

И был неправ. Они оба знали, что магу есть что предложить, чтобы смягчить условия. Не все можно охватить магдоговором. Более того, в любом из них можно найти лазейки. А если Черныш вдруг резко поглупеет и не совершит после подписания ни одного открытия? А если будет служить, выполняя приказы буквально? Что можно противопоставить хитроумному могущественному магу, если тот захочет саботировать сотрудничество, не отступая от буквы договора?

Поэтому лояльность его нужно было купить, и старый маг, если не получится то, что он задумал, намеревался ее дорого продать.

Генерал, которому было уже под шестьдесят и с дедом (или прадедом?) которого Данзан Оюнович был когда-то знаком, умел держать лицо, умел, и допросы о покушениях на короля вел лично, спокойно и дотошно. Вел бы, если бы Черныш отвечал на вопросы.

Впрочем, в длинной жизни Данзана Оюновича бывали и тюрьмы, в том числе тогда, когда он не был еще столь могущественен, поэтому они оба знали, что через некоторое время заключенный заговорит — просто потому, что это будет единственной возможностью поговорить.

Черныш мог бы и рассказать все — как придумал план с берманским бешенством, как получилось найти того, кто исполнит его. Все равно всех заговорщиков, кроме тех, кто непосредственно участвовал в терроре, помиловали, да и тех, кто участвовал, не будут держать в тюрьмах пожизненно. Всех, кроме собственно Данзана Оюновича — слишком зол на него был Бермонт.

Мог бы он рассказать и от него отстали бы, тем более что человеческого общества ему не хотелось совсем. Однако он уже общался с людьми Тандаджи и самим Тандаджи, и они утомили его сверх меры.

Тидусс Чернышу был почти приятен — было в Тандаджи что-то близкое, вот это «все для дела» и «дело превыше всего». Правда, дела у них были разные.

C тидуссом было интересно торговаться — тот умел заинтересовать. Так, для того, чтобы Черныш снял блок с барона Макроута, Тандаджи предложил устроить снабжение книгами из научно-магической библиотеки и собственный переносной эмагкин.

— Используете это время, для того, чтобы написать еще одну монографию, Данзан Оюнович, — тонко улыбнулся тидусс. — Если желаете, за пять ваших патентов, переписанных на Рудлог, мы обеспечим вам доставку ваших наработок из вашего института, — и Тандаджи положил перед ним список патентов.

Амулеты невидимости, в том числе встраиваемые в листолеты и прочие аппараты. Способ считывания и записи на накопитель воспоминаний умершего. Экспериментальный, недоработанный, с жесткими побочками аппарат, «раскачивающий» слабые магспособности с единички до троечки. Сильнейшими считались десятки, большинство магов не добирались и до пятерки. И еще парочка таких же полезных для тайной службы патентов.

Черныш, подумав, согласился. И блок снял не только с Макроута, но и с Константина Львовского, покушавшегося на королеву Василину, оговорив, что в этом случае Тандаджи договорится с бермонтским коллегой, что эмагкин и доступ к разработкам и научной литературе сохранятся и в Бермонте.

Данзан Оюнович даже подумывал предложить Тандаджи оставить его в Рудлоге, и — не надо было быть менталистом — видел, с каким сожалением тидусс отдает его в Бермонт и как уже представляет, как бы заключенного приспособить на нужды Рудлога. Но затевать эту игру Черныш не стал. А Тандаджи, по всей видимости, не решился инициировать межгосударственный скандал.

А было бы интересно посмотреть.

— Но мне полезнее быть в Бермонте, да, Алмаз? — пробормотал Черныш. Он частенько теперь общался вслух со Старовым и плевать ему было, что это выглядит как сумасшествие.

Свидерский не будет ходить в Бермонт так же часто, как в Рудлог. Да и сохранность оков Черныша его больше не волнует. А, значит, он не помешает сбежать.

Оставаться тут, в камере, Данзан Оюнович конечно же не собирался.

Камера была маловата, но Черныш исправно ходил по ней по два часа утром и вечером, читая на ходу. Резерв он вливал в тело, постепенно омолаживаясь. А когда наконец в руках и ногах появилась сила, начал заниматься и упражнениями с собственным весом.

В конце концов, когда-то он бегал марафоны и был неплохим спортсменом.

Охрана, периодически проходящаяся по коридору, в котором занят был один каземат — его, и наблюдавшая за ним через камеры, приносившие каждое утро зеркало и предметы для бритья, и каждый день — пищу, явственно его опасалась. Но с берманами Черныш был сама любезность.

Мало ли кто из них ему потом понадобится.

На шее у него все еще болталась связка амулетов Брина, исчерпавших себя полностью и признанных Свидерским бесполезными, на запястье — часы Алмаза. Кого бы другого раздели до тюремной робы, но его не хотели настраивать против. Слишком ценным приобретением он был. Да и относились к нему не как к преступнику, а как к ценному ресурсу, который нужно приспособить к делу.

А пока у него оставалось время, Данзан Оюнович заканчивал свои исследования.

— Конечно, я позабочусь о том, чтобы они не достались мальчишке Бермонту, Алмаз, — бормотал он, дописывая выводы в очередную работу. Иногда он окликал охрану и требовал принести ему или накопителей, или чемоданчик артефактора, или дополнительный большой стол. Или подборку научных журналов со всего света. Или редчайшие травы и минералы.

Ему предоставляли — в обмен на уступки, в обмен на ответы на вопросы. Предоставляли, потому что думали, что сбежать у него все равно не получится, даже с наличием кристаллов и инструментов.

И сейчас они даже не ошибались.

Черныш так привык к тому, что его окружает исключительно стихия земли и крохи других первоэлементов, что когда ощутил легкое, свежее, как ветер, давление белой стихии, даже на мгновение отвлекся от браслета, который создавал из амулетов Брина, и поспешно потянул ее в резерв и парочку накопителей. А затем, когда расслышал шаги, даже изволил повернуться к посетителям.

Одним из них был генерал Ульсен, который слишком аккуратно для того, кто одобряет происходящее, поставил перед камерой пластиковый стул. На второго, остановившегося в пяти шагах от решетки, Черныш недоуменно посмотрел в третьем магическом спектре и качнул головой, почти ослепнув от серебристого сияния и возвращая себе обычное зрение. Увиденное так захватило его, что Черныш, поставив паяльный аппарат на стол, снял тончайшие перчатки и подошел к решетке камеры.

Видимо, нужно потребовать приносить ему и подборку газет — все же некоторые новости могут быть весьма занимательны.

— Ваше величество, я полагаю? — спросил Данзан Оюнович сухо, оглядывая бывшего герцога Дармоншира. — Я с неделю назад ощутил волны белой энергии, какие бывают только при коронации. Значит, выбрали вас… наслышан, наслышан о ваших деяниях на фронте.

— Лукас Бенедикт Дармоншир Инландер, — подтвердил его величество, дернув губами в усмешке. — Король Инляндии и Блакории, Данзан Оюнович.

Черныш лишь приподнял брови, но спрашивать ни о чем не стал — политическую обстановку узнает из газет. Будет заодно о чем поторговаться с Ульсеном.

— Генерал Ульсен, — тем временем новоявленный король к берману, с каменным лицом взирающим на Черныша, — оставите нас?

— Конечно, ваше величество, — очень почтительно проговорил начальник бермонтской разведки и пошел по коридору через сверкающие щиты к посту охраны. Видно было, что он бы любимый гъёлхт отдал, чтобы узнать, о чем будет разговор.

Его величество сел, закинул ногу за ногу. Осмотрел Черныша, который так и стоял в нескольких шагах от решетки, жадно проверяя то, что он видит, во всех спектрах.

— А вы помолодели, Данзан Оюнович. Я бы вам сейчас лет сорок дал.

— А у вас изменился цвет глаз, — в тон ему ответил маг. — Расскажете, как это случилось?

— Влияние божественного артефакта и моей крови, — развел руками король Лукас. — Оказалось, что я сын Луциуса Инландера. Представляете, Данзан Оюнович?

Черныш разглядывал один из самых своих удачных и при этом почти закончившихся крахом проектов почти с умилением. Сколько потом усовершенствований в своей методике он смог произвести, наблюдая за тем, как приживается аура у подопытного!

— Любопытная информация, — ответил Данзан Оюнович, вновь переходя в третий магический с фильтром сияния и жадно осматривая ауру. Никаких следов наносной ауры, никаких, чистейший инландеровский поток с инландеровскими же знаками. — Но как вам это удалось?

— Расскажу в обмен на информацию о вашем участии в моей судьбе, Данзан Оюнович, — многозначительно отбил вопрос мальчишка Инландер. Лицо его при этом было вполне серьезным, только в глазах вспыхивал азарт.

— Не представляю, о чем вы говорите, — отозвался Черныш, чувствуя, как начинает покалывать в мозгу старый запрет.

— Это понятно, — хмыкнул новоявленный король. Оглядел камеру, похожую на крохотную лабораторию. — Смотрю, вы тут хорошо устроились. Жаль, что не получится вас выдернуть в Инляндию, Данзан Оюнович. Но зато могу снять с вас блок, который поставил на вас Луциус Первый. Правда, уж не обессудьте, я сниму, а после разговора поставлю снова.

— Не понимаю, о каком блоке речь, — проворчал Черныш и шагнул почти вплотную к решетке.

И понимал ведь, что рискует — ну чему там успел этот юнец научиться? Но с некоторых пор риск Данзана Оюновича оживлял. Ему хотелось узнать о результатах своего эксперимента и о том, как все же сгорела наведенная аура, из первых уст, и маг готов был взамен рассказать то, что знает сам.

Новоявленный Инландер поморщился с некоторой неуверенностью, посмотрел на свои руки и встал. Тоже подошел к камере, просунул ладони сквозь решетку и положил на виски Чернышу.

Маг прикрыл глаза, готовясь к боли — но боли почти не было.

Король смотрел сквозь него и глаза его светились серебристо-белым, а Черныш сквозь опущенные ресницы рассматривал нового Инландера и вспоминал и его отца, и деда, и прадеда, и прапрадеда… и прапрапрадеда. Похож, похож, разве что не рыжий, а черноволосый. Но глаза типично инландеровские.

В голове будто кто-то осторожно, неспешно, иногда замирая, развязывал и раздвигал узлы запрета. Поэтапно, долго-долго. От внешних, отдающих тягучей вибрацией в виски и зубы, ко внутреннему сплетению, от которого заломило сначала затылок, затем глаза, а от неловкого рывка заложило ухо и потекла из ноздри кровь.

Но Черныш не шевелился. Немного в его жизни было магических воздействий, которые он не мог снять. И все — от потомков богов. С заклинаниями от стихийных магов он справлялся, а вот с потомками богов… как было бы интересно, наоборот, скопировать ауру Инландера и пересадить обычному человеку. Если бы, конечно, удалось бы заранее аккумулировать такую мощь белой стихии. Прижилась бы?

Наконец, Лукас Инландер открыл глаза и отступил.

— Получилось? — хрипловато спросил он. Всмотрелся недоверчиво туманным взглядом. — Получилось! — Он опустился на стул и с силой потел лицо руками. — Чертовы узлы. Получилось!

«И вот этому недорослю, Алмазушко, я доверил свой драгоценный мозг», — с усмешкой подумал Черныш. Развернулся к раковине, останавливая кровь из носа, смыл ее с лица, вытерся полотенцем. Посмотрел на часы — почти два часа прошло.

— Теперь поговорим, Данзан Оюнович? — спросил хрипловато Лукас Инландер, перекатывая в ладони неизвестно откуда взявшуюся сигарету. С большим сожалением огляделся, не обнаружил вытяжку, но сигарету не убрал.

— Поговорим, ваше величество, — согласился Черныш благодушно. — Не боитесь, что наш разговор услышат?

— Я поставлю щит, — пообещал король. — Так вы согласны на то, чтобы после разговора я поставил вам запрет обратно?

— А если я не соглашусь? — с интересом исследователя поинтересовался Данзан Оюнович.

Король усмехнулся.

— Придется сделать это без вашего согласия.

Он, конечно, блефовал, но внешне это никак не отражалось.

— Я бы поспорил, — невозмутимо ответил маг. — Но с некоторых пор, ваше величество, я устал от споров и борьбы. Так что мой мозг к вашим услугам. Постарайтесь только его не повредить, Демьян Бермонт вас за это по голове не погладит.

— Приложу все силы, Данзан Оюнович, — с той же иронией пообещал Лукас Инландер.

Черныш поманил к себе стул, сел у решетки — а его величество небрежно повел рукой, и вокруг них двоих действительно засиял перламутром весьма недурной щит, которому и стихийный дух земли не помешал. Этому новый король, очевидно, научился лучше, чем снимать блоки.

Данзан Оюнович отпил воды из подлетевшего стакана и заговорил:

— Но прежде, позвольте, угадаю, как вам удалось снять ауру Джона Кембритча. Какой-то божественный артефакт? Влияние крови Марины Рудлог?

— Не понимаю, о какой крови вы говорите, — невозмутимо отозвался Инландер.

— А, оставьте, ваше величество, — сварливо проговорил Черныш. — Я слишком давно живу, чтобы об этом не знать, но, заметьте, ни с кем еще не поделился. Так что сработало?

На мгновение взгляд Инландера стал острым и жестким — в голове Черныша мазнуло ментальным считыванием, и маг покачал головой.

— Хамите старшим, ваше величество.

— Простите, Данзан Оюнович, — без тени раскаяния отозвался гость. — Но я должен был убедиться, что вы и правда знаете, а не пытаетесь добыть из меня информацию. Что же, полагаю, сработало все вместе. Сначала кровь Марины, после употребления которой… обстоятельства вам не нужны… я инициировался в змея воздуха. Затем брак с ней. Затем, увы, моя смерть. Божественный артефакт, суть которого я не имею права озвучивать, и который, фактически, меня оживил. Именно после моей смерти и возвращения леди Виктория Лыськова сказала мне, что у меня инландеровская аура.

— Значит, — с любопытством отметил Черныш, — ничто кроме смерти не способно сорвать пришитую ауру.

— Мы не знаем, как подействовала бы коронация, — пожал плечами его величество. — Если бы я был уже инициированным змеем воздуха, корона бы все равно, как я понимаю, выбрала бы меня.

— Да, вы правы. Ее воздействие могло снять чужую ауру, — согласился Черныш задумчиво. — И если бы вы были на Арене, то корона выбрала бы вас. Наносная аура может обмануть людей, может обмануть потомков богов или сильнейших магов. Но не божественный артефакт. Особенно когда ваша истинная аура усилена огненной кровью. Что же, я рассчитывал понаблюдать за вами до вашей смерти, но вы и так предоставили мне хороший материал. Спасибо.

— Был еще кто-то, кому вы приделали чужую ауру? — поинтересовался Люк.

— Из людей — только вы. — Черныш заметил, как скептически сощурился Инландер, и усмехнулся. — Я предпочитаю иметь полноценные результаты до испытаний на людях, ваше величество. К сожалению, даже у животных мне не удалось полностью добиться ментальной стабильности. И, следя за вами, я, уж простите, видел, что и вы, мягко говоря, нестабильны.

— Это очень мягко говоря, — согласился его величество невесело.

— Вы можете не верить мне, но суть моих разработок в этой области — в увеличении количества магов. Чтобы мы прекратили отдавать это на волю случая и стали регулировать. Я бы хотел скопировать для кого-то перспективного свою ауру… для кого-то такого же толкового и интеллектуально развитого, как я.

В глазах Инландера мелькнула ирония, но Черныш давно перестал стесняться слов о своем превосходстве.

— Но зачем миру нестабильные, психически неустойчивые маги? — продолжал маг. — Это станет не решением, а проблемой. Я никуда не спешу… не спешил, — поправился Данзан Оюнович. — И лет через пятнадцать пришел бы к решению. Не знаю, как будет сейчас. Так что вы — уникальный эксперимент, ваше величество. Уникальнейший. Признаться, я рад, что вы выжили и дали мне пищу для наблюдений.

— Вы не отличаетесь человеколюбием, да? — усмехнулся Инландер.

— Я стараюсь пройти по грани, ваше величество, и перехожу ее только когда другого выхода нет. Не стоит делать из меня чудовище.

— Да, о ваших делах я тоже наслышан, — проговорил король Лукас задумчиво. — Расскажете мне то, что помните о нанесении на меня чужой ауры. Я знаю все со слов Луциуса Инландера… моего отца, хотелось бы увидеть и с вашей стороны.

Черныш не стал спрашивать, до смерти или после батенька собеседника ухитрился все рассказать. Ему это было не слишком интересно.

— Почти тридцать семь лет назад ко мне обратился ваш дед, Кристофер Дармоншир. Мы с ним приятельствовали, он всецело поддерживал мой институт, дал мне максимальную свободу исследований, никогда не мешал. Он тоже горел идеей увеличить количество магов в стране. Он взял с меня клятву о неразглашении и поделился государственной проблемой. И я согласился с этой проблемой помочь. В один из дней мне привели вашу мать и вашего будущего отца, мужа вашей матери. Сначала я сделал слепок его ауры, записал его на носитель — к слову сказать, потом я запатентовал эту методику. Затем я продублировал ауру Кембритча, изменил так, чтобы она отличалась как у отца и сына, добавил слабых знаков Дармонширов, скатал до детской, рассчитал, какой она должна быть на эмбриональном уровне, и надел на вас, прошив вашу образующуюся ауру. При процедуре присутствовал и второй ваш дед, Луциус Инландер-старший. Он и наложил на нас всех ментальный запрет.

— Почему вы его до сих пор не сняли? — поинтересовался его величество.

— Мне он не мешал, — пожал плечами Черныш. Не будет же он говорить, что не смог. — И это было условием, на которое я согласился, чтобы иметь возможность провести этот эксперимент. Затем я наблюдал вас каждый месяц, делал замеры и записи — без указания имен, конечно же. После вашего рождения пришлось закреплять и усиливать слепок, потому что он стремительно начал разрушаться. Все же сила божественной крови, — добавил он задумчиво, — на обычных детях аура должна держаться. И далее я приходил в гости к вашему деду, когда вы с матерью гостили там и наблюдал вас.

— Я вас не помню, — покачал головой Лукас Инландер.

— После того, как вам исполнилось три года, мы оговорили с лордом Кристофером, что я буду наблюдать вас тайно. Вы, смею сказать, уже тогда показывали признаки живого и любопытного ума, и вполне могли в будущем что-то заподозрить.

— Я и без этого заподозрил, — усмехнулся мальчишка. Инландеровского самодовольства в нем тоже хватало.

— Были опасения, что в период полового созревания ваша аура снова попробует пробиться сквозь наносную. Но к тому моменту я уже понимал, что давление истинной ауры проявляется в вас всплесками эмоций, адреналина, ненормальном стремлении к риску. Хотя для Инландеров он нормален… но вы даже для Инландера постоянно пытались обо все убиться и получали от этого удовольствия.

Новоявленный король мечтательно улыбнулся. А Черныш продолжал:

— И поэтому я посоветовал вашему деду, когда вам исполнилось двенадцать, обеспечить вам канал выплеска этой энергии. Иначе в какой-то момент при всех моих предосторожностях ауру Кембритча могло снести.

— То есть это благодаря вам я оказался в военном училище, — пробормотал король Лукас.

— Насколько я знаю, ваш дед и так собирался вас отдавать в кадеты, — Данзан Оюнович пожал плечами. — Просто выбирал заведение после моих слов так, чтобы вам наверняка было тяжело. В результате, насколько я помню, отдал туда, где учился сам?

Его величество поиграл желваками, но ничего не сказал.

— Я наблюдал за вами дальше. И понимал, что давление ауры нарастает. Ваше увлечение гонками отсрочило кризис на несколько лет и, смею заметить, если бы не наркотики, вполне возможно, что до нынешнего момента вы бы сливали энергию в трасфлай и нашли бы свою точку баланса. И были бы счастливы. Но увы, увы. Вы, ваше величество, мой самый удачный эксперимент — хотя он и закончился неудачей. Потому что время показало, что он привел вас к самоуничтожению. Но для обычных детей… для обычных детей это был бы шанс. Не скрывать, а дополнять их ауру. Не надевать сверху, а модифицировать имеющуюся. Не надевать более слабую ауру на более сильную, как случилось с вами. Да… жаль, что я так и не добился стабильных психических результатов на животных.

— А как же этика, Данзан Оюнович? — задал король банальнейший из вопросов. И смотрел он внимательно-внимательно. — Нет, я о вас и ваших делах тоже наслышан и знаю, что с этикой вы не дружите. Хотелось бы знать, почему? Почему вы не отказались ставить на младенце, которым я тогда был, эксперименты?

— Этика и наука несовместимы, ваше величество, — ответил Черныш едко. — Все величайшие открытия, касаемые жизни, здоровья и способностей человека, делаются на грани этичного. А иногда и за гранью. Несовместимы. Как этика и политика. Но вам это предстоит узнать. Поверьте, через пару-тройку десятков лет вы вспомните об этом разговоре. Когда Инляндии потребуется больше магов, например. Договоритесь с Бермонтом, придете ко мне и предложите попробовать… для начала на взрослых. Добровольцах. А потом войдете во вкус. Грани этичного гибки и удивительно легко сдвигаются, если это нужно для дела… для счастья других людей, для благополучия страны.

Инландер не стал отрицать. Точно не дурак.

Черныш помолчал. Потому что слишком напомнило это споры с Алмазом.

— Вы хотели еще что-то узнать, ваше величество? — наконец осведомился он. Разговор начал его утомлять.

— Да. Как вела себя моя мать при этих… процедурах?

Голубые инландеровские глаза чуть сузились, и Черныш подумал, что нынешний король, пожалуй, мог бы захотеть и прикончить его. И, возможно, здесь, в закрытом пространстве, у него бы могло получиться.

— Ей было страшно, — ответил маг честно.

— А мой дед?

— Как человек, который выполняет болезненную, но необходимую операцию. А вот его величество Луциус сомневался. Но не отступил.

Черныш вспомнил, как Луциус Первый отводил взгляд от дочери Дармоншира, как напряжен был все это время. Эмоции, эмоции… проблему нужно убирать. Скрываешь проблему — она наберется сил и обернется куда большими потерями.

— А отец… Кембритч? — не унимался его величество.

— Как человек, чье самочувствие и отношение к происходящему никого не волнует, — ответил Черныш, и король кивнул.

— Что же, — Инландер поднялся, — благодарю. Теперь мне нужно поставить вам запрет обратно.

Данзан Оюнович не стал спорить — вновь подошел к решетке. Блок новый Инландер ставил куда дольше, чем его отец, бледнел, недовольно морщился… магу было довольно забавно и свежо ощущать уже себя подопытным, на котором очевидно тренировали новоприобретенные навыки.

— И вы не будете мне мстить, ваше величество? — уточнил Черныш с усмешкой, когда король Лукас отступил и, выдохнув, все же сунул сигарету в рот, но, спохватившись, не стал поджигать. — За испорченную жизнь?

Лукас Инландер сигарету изо рта вынул.

— Какая бы она ни была, это моя жизнь, — ответил он, в упор глядя на мага. — И я не хотел бы другой даже со всеми ошибками, которые я допустил, и со всей несправедливостью, которую допустили вы… и мои родные. Вы — исполнитель, а я не склонен к бессмысленным ритуальным действиям. Да и месть — не мой стиль. Однако, рассчитываю, что мы с вами еще сможем пообщаться, Данзан Оюнович. По делам магической науки.

— А я рассчитываю, что меня оставят в покое, — пробормотал старый маг, когда в коридоре затихли шаги новоявленного короля. Подошел к умывальнику, умылся несколько раз. Застыл — с лица капала вода. Усмехнулся, глядя на себя в зеркало, помолодевшего, набирающего физическую силу.

— Вот такие дела, братишка, да? Вот это я наворотил.