Глава 9

Начало июля, Люджина Дробжек

На Север пришла жаркая погода — такая, что сосновый смоляной дух, аромат малины и сена с кошеных логов держался круглые сутки, а вода в озере, у которого стояло хозяйство Анежки Витановны, прогрелась так, что ребятня целыми днями плескалась у берега, возвращаясь в дом только чтобы поесть да поспать.

Дом мамы Анежки раньше состоял из пристроенной к дому баньки, санузла и двух больших комнат — в дальней жила Люджина, в ближней к выходу, которая одновременно была и кухней, и столовой, спала хозяйка. Большая печка изначально была построена так, чтобы греть обе комнаты: это потом уже Люджина выучилась на дипломированного мага и научилась изготавливать из речной гальки нагревательные артефакты, которые вставлялись в стены.

Мужики во главе с бывшим пленным партизаном Милославом Вотжечем споро подняли пристройку к дому на три комнаты, затем и второй этаж сделали, превратив дом в хоромы, а сейчас ставили вторую печь и наводили брус под высокую крышу, пока покрытую брезентом. Понадобится — и под крышей можно будет сделать комнат.

В комнате Люджины Анежка Витановна поселила детей — мужчины собрали там три двухъярусные кровати, чтобы разместились шесть сирот от пяти до четырнадцати лет. Но стало, прямо сказать, тесновато. Свою комнату хозяйка хотела отдать дочке, но та уперлась так, что даже мамино «Как я сказала, так и будет» не помогло.

— Мам, ну у тебя же своя личная жизнь, — напомнила Люджина тихо. Анежка Витановна как раз сразу после приезда отпаивала ее чаем с пирогами с малиной и творогом, и пока дочка пила и отвечала на вопросы, в комнату-кухню прошел Милослав Вотжеч, сверкая плотными покрасневшими от солнца плечами, достал из-под подушки свою футболку, надел и вышел, коротко улыбнувшись беседующим.

Сразу стало понятным то, что только подозревалось.

— Да, как-то случилось все, — махнула мама рукой будто бы даже изумленно. — Еще когда я с ними после госпиталя ушла кашеварить. Я как поняла, что он ко мне по серьезному, говорю, Мил, ты голову отморозил, что ли? Люди ж смеяться будут! Мне пятьдесят шесть, тебе сорок два, я ж тебя почти на пятнадцать лет старше, я едва ли родить смогу, а тебе бы деток да жену молодую. А он говорит — жена была, но ушла от меня, бесплоден я. А что на четырнадцать лет старше, так я ж, говорит, не на цифру запал. И что мне люди и их смех?

Она покачала головой.

— Гоняла я его, гоняла, да потом поняла, что как уходит на бой охонгов уничтожать или ловить шайки иномирян, что здесь остались, так у меня и сердце не на месте. Так и сладилось. Я уж подумала — будем вместе, сколько получится, ну уйдет потом к кому помоложе, так спасибо ему, что сердце мое тронул. Я уж думала, что после твоего отца никто… — Она осеклась. — Милослав потом сюда наших, с кем бы партизанили, привел — сначала нам дом доделают, затем на зиму для себя один поставят, а затем и все отстроятся потихоньку. Некоторые-то хутора сожгли дотла, парням возвращаться некуда, а нам повезло.

— Все твой Милослав правильно сказал, — твердо проговорила Люджина. — Плевать, что люди скажут. Тебе не с людьми жить. А ты с ним расцвела, мам.

Старшая Дробжек и правда словно чуть помягчела, в глазах появился блеск. Такой же Люджина наблюдала ранее у себя по утрам, когда у них с Игорем случались жаркие ночи, и это чуть смущало ее — все-таки мама. Все-таки привыкла, что они с мамой только вдвоем.

Но Вотжеч, который каждый вечер ложился спать с матерью, казался добрым и надежным, главенство хозяйки принимал спокойно и в целом был выдержан, как все северяне. Работал ранее плотником, так что и здесь пригодилось.

В результате Люджине поставили старую кровать в одной из новых комнат, где между толстенных ошкуренных бревен торчала пакля. Сон теперь проходил на свежем воздухе, потому что окна еще не вставили — нужно было ехать в ближайший районный центр на машине, искать магазин, который уже открылся, смотреть, остались ли там стекла… а пока можно было закрываться ставнями, но Люджине не хотелось.

От комаров и мошкары работали ее старые артефакты — она в свое время, еще обучаясь в Военно-магической академии Лесовины, всем соседям такие сделала. Заряжай перед летом и радуйся. И с собой в лес можно носить.

Ей нравилась лесная тишина и туман, ложившийся на озеро и окрестности к вечеру, таявший на первых лучах солнца. Нравилось слушать ночных птиц и воркование сонных кур, а то и, если не спалось, выходить с утра на рыбалку — садиться на мостках с удочками и ловить до завтрака крупную плотву, щучек, из которых потом так славно крутить котлеты с салом и луком, толстых карасей и окуней, которых мама тушила в горшке с морковью и томатом долго-долго, так, чтобы ни косточки твердой не осталось и детям было безопасно есть. А бывало, попадались жирненькие сиги, и тогда рыбу жарили кусками, в сухарях и яйце.

То ли от близости озера, то ли оттого, что мама, выслушав Люджину в первый день и узнав, что ее мучают кошмары и страх за ребенка, поставила рядом с ее кроватью изображение Синей богини-млекопитательницы, полулежащей на кровати и кормящей малыша с красными волосами грудью, плохие сны почти отступили. Прорывались иногда под утро — но тогда и шла капитан рыбачить, смотреть на воду, на дымку тумана, на домики хутора вокруг озера и соседей-рыбаков, которые так же, как она, сидели каждый на своих мостках, а то и вовсе, неслышно работая веслами под пронзительные крики и токование птиц, уходили на лодке куда-то к своим заветным рыбным местечкам.

Сколь суров и темен был Север зимой, столь щедр и благодатен он был летом. И за лето это, за долгие дни и серые ночи, розовые восходы и закаты, за сверкание солнца в каплях росы, медвяный дух цветочных лугов и изобилие лесов, можно было претерпеть черные месяцы зимы.

Каждый раз на рыбалке Люджина вспоминала Игоря Ивановича. Почтовый телепорт, который он передал ей, стоял теперь на подоконнике на кухне, и каждый вечер туда приходило от него письмо. Очень коротенькое, на пару-тройку фраз.

«Узнавал, как дела у пациентов, которых ты вела. Все хорошо, не переживай. Я объяснил руководству госпиталя ситуацию, они передали их другому психологу».

«Заезжал к Тамаре Марковне. У них все хорошо, электрогенератор работает, приезжала мобильная амбулатория. Продуктов занес, кошачий корм для уличных котов тоже, меня напоили чаем. Передает тебе привет.»

«Вершинин в помощниках у Тандаджи работает так бодро, что скоро точно подсидит Майло. Судя по благодушному настрою и хищному взгляду, а также тому, что Тандаджи берет его на все совещания, наш тидусс очень на это надеется».

Люджина была благодарна Игорю, что он не спрашивает «как дела» и «как ты». На письма у нее не было сил отвечать, хоть и понимала она, что это нелепо, неуважительно к их общему прошлому и тому, что они пережили вместе, невзросло и глупо. Все казалось ей, что ответь она — и снова протянется ниточка туда, где она каждую ночь задыхалась от страха.

Но он все равно писал, просто писал, не требуя отвечать.

Здесь, у мамы на Севере, Дробжек оказалась в параллельном мире, где жизнь текла размеренно и тихо, словно все беды и войны остались далеко-далеко. Здесь до сих пор не было электричества, и потому молчало и радио, и телевизор, здесь мало говорили о войне, словно все многочисленные жители дома решили выкинуть ее из памяти. Вода и лес успокаивали растревоженную нервную систему. Люджина купалась с детьми, следя за самыми младшими, иногда уходила одна в лес. Грибов пока не было — они обычно шли с середины июля, с пышного цветения иван-чая, но она иногда выходила на малинник и тогда возвращалась с туеском ягоды за спиной.

Сын должен был родиться в конце августа. Почти два месяца оставалось до родов, и Люджина хотела сделать так, чтобы он появился не в страхе. Достаточно и того, что она не уберегла его. Тот пинок в живот мог его и убить — и пусть матка и амниотическая жидкость смягчили удар, кто знает, сколько ужаса и боли перенес еще не сформировавшийся малыш. У Катерины Симоновой Дробжек не могла заставить себя спросить, что было с ребенком. Главное, что он сейчас был жив и развивался по сроку.

Маме она про случившееся на хуторе рассказала лишь общими чертами. Да, иномиряне напали на маленькую областную военную часть, когда Люджина была там со Стрелковским, пришлось отбиваться, вовремя пришла помощь. Анежка Витановна хоть и была суровой и крепкой, но надо ли, чтобы она так же переживала о дочери, как та сейчас — о не родившемся еще сыне?

Мама, всегда требовавшая от дочери работы и считавшая, что лучшее лекарство — это хорошенько потрудиться, — сейчас ее не трогала, а от попыток помочь в чем-то трудоемком, сердито гнала прочь.

— Лежи, плавай да гуляй, дочка, — повторяла она. — Наработалась уже, хватит, прилетела, а в глазах тоска черная. — А один раз добавила: — Это я с тобой до самых родов училась, и то нелегко было, а потом, если бы не соседи да матушка, не вытянула бы. Хоть ты нормально роди.

Анежка Витановна была храмовым подкидышем — подкинули ее летом в часовню недалеко от хутора, и воспитала ее старушка-священница, которая и оставила воспитаннице этот дом. Люджина помнила ее смутно — бабушке на момент родов было за сто десять лет, и она умерла, когда внучке было пять. Может еще и из-за профессии бабушки дом всегда давал капитану силы.

Дробжек-младшая, не привыкшая ничего не делать, доила коз и учила доить их детей, изготавливала простейшие амулеты (на сложные у нее не хватало ни умений, ни резерва) — согревающие на второй этаж на зиму, от плесени и насекомых, охлаждающие вместо холодильника, — готовила, если была охота и успевала раньше мамы — тоже с помощью детей. Вот их Анежка Витановна к делу приспособила жестко — на стене висело расписание, кто что сегодня делает, и пусть подавляющая часть работы была за взрослыми, но и младшим находилось дело: задать корма курам, принести яиц, вымыть полы, почистить картошку или накрыть на стол.

Впрочем, все детки были северянами, черноволосыми и синеглазыми, почти все — деревенскими, и ни у кого работа протеста не вызывала.

— Мне сначала Лукаша и Любенку Мил привел, — рассказала мать, кивая на двойняшек, которые сосредоточенно, пусть и криво, плели на большом столе, выставленном на улице, плетенки из трех жгутов теста, посыпая их маком и выкладывая на противень. — Нашел их в единственном доме сгоревшего хутора, худющих, больных. Мамка их пневмонию схватила, видимо, и померла, а отца в партизанах убили. Потом привели Аленку, — и она кивнула на пятилетнюю девочку, которая шла по двору к озеру за руку с парнем лет четырнадцати. — Она сюда к бабушке погостить приехала, в соседний хутор, а родители жили под Лесовиной, ну и попали под первый удар. Бабушка недавно почувствовала, что ей плохо, сама к партизанам дитя вывела. Мил бабульку в Сребозеро отвез к врачам, а девочку вот мне. Не говорит только, — вздохнула мама, — ну ничего, разговорится. Парень, — мама кивнула на долговязого черноволосого подростка, который, как Люджина видела, то за мелкими приглядывал, то мужикам на стройке помогал, — это Зденек, он, как на их хутор еще в марте иномиряне напали, с двумя соседскими ребятишками, Викусей и Мшишеком, ухитрился сбежать. Потом вернулись — а там уже в живых нет никого. И он детей все месяцы в лесу кормил, сам охотился, жили в избушке охотников, прятались от иномирян. Их уже военные нашли, ну и слышали, что у меня тут уже дети есть, сюда и привели. Теперь вот расширяемся. И не думала я, — Анежка Витановна развела руками, — что на старости лет многодетной матерью стану.

Дети Дробжек-старшую слегка побаивались, это было видно, но младшие на руки шли с удовольствием, да и она то одного погладит, то другого обнимет, то одобрительно по спине похлопает. А вот вокруг Вотжеча дети так и вились. Бывают такие мужики добродушные и спокойные, которым дети хоть на голову сядь — не рявкнут. Так что дисциплину обеспечивала мама, а Милослав их баловал.

Люджина смотрела на это будто бы со стороны и думала — а какой родительницей будет она? И каким отцом будет Игорь — если она все-таки к нему вернется?

Мама про Стрелковского не спрашивала. В начале только, при встрече, поинтересовалась:

— И как он отпустил-то тебя?

— Да я, скорее, сбежала, — призналась Люджина.

— Обижал тебя? — сощурила глаза мама.

— Что ты, — вздохнула капитан. — Наоборот. Почти на руках носил.

Мама не стала спрашивать, что ж тогда убежала. Лишь кивнула и положила дочери еще пирога. И меда налила целую плошку, в которую так сладко макать свежий белый хлеб с маком.

Иногда в почтовый телепорт от Игоря приходили два письма. Одно — подписанное «Люджине», второе «Анежке Витановне».

Мама свое читала, хмыкала, косилась на Люджину, но ничего не говорила. Не спрашивала, что пишет дочке, не спрашивала, почему та не отвечает.

Но иногда после этого Дробжек-старшая садилась у окна в рассеянном свете белого северного вечера и что-то писала в ответ. И отправляла, вводя на бортике почтового телепорта номер магического аппарата в доме Стрелковского.

В начале июля, через неделю после одного такого письма у хутора снова завис листолет, на этот раз средне-грузовой, с гербом Рудлога и эмблемой Зеленого крыла, двумя скрещенными мечами остриями вниз, увитыми шиповником. Люджина была на озере с детьми — плавала у берега, наблюдая за тем, как они прыгают с мостков, балуются, сохнут на берегу, накупавшись и дрожа, закутавшись в пушистые полотенца. На мгновение возникла мысль, что прилетел Игорь, и стало некомфортно.

Она боялась, что он прилетит и будет уговаривать ее вернуться. Она так расслабилась тут, словно наконец-то вдохнула полной грудью, и ей страшно было даже думать о том, чтобы возвращаться. И при этом она, конечно же, скучала. Ей не хватало его — они, в конце концов, стали отличными товарищами, друзьями и любовниками. Она привыкла к тому, как Игорь ходит, как хмурится, читая сводки, как шутит или обсуждает с ней что-то, как ест ее пирожки и как обожает ее грудь.

Но она словно выгорела, ей будто перестало хватать на любовь ресурса. Как и на все остальное — на работу, на Тамару Марковну, на королеву Полину. Люджине здесь, на родной земле, хотелось закуклиться, обернувшись в силу Севера, и пролежать так, пока снова не срастутся многочисленные разрывы где-то в душе и снова не станет уверенно и легко.

На садящийся листолет Люджина смотрела, стоя по грудь в теплой воде, чувствуя, как греет мокрые волосы солнце. Сыну тоже нравилось плавать, и он легко ворочался в животе. Из-за малинника и деревьев не было видно, что происходит, но у дома творилась какая-то суета, мужики что-то носили.

Один из двойняшек, Лукаш, сбегал голышом во двор и, вернувшись, закричал:

— Это стекла привезли! И еще материалы какие-то!

Люджина, уже вернувшись домой, чтобы готовить ужин, застала, как мать кормит и мужиков-северян, и пилотов с грузчиками во дворе борщом. А у пристройки к дому стояли стекла и замечательная зеленая гибкая черепица — похожую она видела в и Бермонте, и в зажиточных пригородах Иоаннесбурга. Много-много черепицы.

Листолет улетел. Анежка Витановна подошла к дочери, вместе с детьми затеявшей жаркое из грибов и зайчатины, похлопала ее по спине, обняла, ничего не сказав, и ушла смотреть, как мужики устанавливают стекло в первое из окон.

Вечером от Игоря пришло два письма. Мама открыла свое, как обычно хмыкнула и ушла мыть детей в натопленную баню. Люджина открыла свое.

«Пилотам очень понравился борщ Анежки Витановны, и они не против слетать к вам еще несколько раз. Как думаешь, может, сделать у вас ведомственный санаторий? Мама обеспечит уставшим сотрудникам отличное питание и трудотерапию на свежем воздухе».

Капитан улыбнулась и уже было взяла листок, чтобы написать ответ.

Но не смогла.

Она знала, что дорога ему, она знала, что они могут прожить прекрасную жизнь вместе. Ей уже не болело то, что он не полюбит ее так, чтобы в его глазах горел огонь, когда он смотрит на нее. Просто что-то оборвалось в душе и никак не срасталось.

С тех пор еще несколько раз прилетал этот же листолет. Мама с Игорем вели свои дела, и Анежка Витановна с практичностью человека, знающего, что такое северная зима, использовала возможности потенциального зятя по полной. Люджина не знала, каких усилий стоило Игорю раздобыть в восстанавливающейся столице, в стране, где каждому пятидесятому дому требовался ремонт, где множество людей все еще оставались без электричества и своей крыши над головой, тот же электрогенератор и топливо к нему, благодаря которому часть работ строители смогли начать делать электроинструментами, сантехнику и трубы, проводку и электрику.

С последним листолетом Стрелковский прислал, помимо материалов, одного из ее вязаных зайцев. Игоря не было рядом, но он словно говорил: «Я здесь, я помню о тебе, я забочусь о тебе».

И Люджина, которая все не могла привыкнуть, что о ней заботятся, всегда опиравшаяся только на себя, чувствовала, как становится теплее внутри. Она понимала, что рано или поздно он появится здесь. Но была благодарна, что сейчас он не приезжает.

Будто он правда понимает, что ей нужно понять, кто она и чего хочет дальше, склеиться снова в цельную Люджину, прежде чем возвращаться в большую сложную жизнь, в которой со всех сторон до сих пор так много боли и горя от потерь.

Прошло несколько дней. Розовый заяц крупной вязки с глазами-пуговицами лежал на лоскутном красном покрывале кровати, и Люджине все время хотелось улыбаться, когда она смотрела на него. Однажды днем, во время обеда, снова раздался приглушенный свист листолета. Все обедавшие за огромным столом во дворе подняли глаза, те, кто сидели спиной, повернулись, глядя, как шагах в тридцати от них приземляется аппарат.

Листолет был не грузовой, двухместный, сияющий хромом и красной эмалью. Неужели Игорь? Люджина вздохнула, не понимая, что испытывает — радость или желание снова сбежать.

Поднялась вверх боковая дверца, и на землю ступил человек. Не Игорь.

Дробжек только успела осознать разочарование и всмотрелась в прибывшего, недоумевая. Тот сделал вперед несколько шагов, остановился, словно не уверен был, что хочет этого. И снова пошел к столу.

И тут из-за стола медленно поднялась мать. Лицо ее было белым, как полотно.

— Мам, кто это? — спросила Люджина недоуменно.

— Никто, — как-то блекло отозвалась старшая Дробжек, перешагнула через лавку, и как была — в легком старом платье, с волосами, заплетенными в косу и закрученными на затылке, пошла навстречу чужаку.

Игорь Стрелковский

«Вершинин ездил на хутор и притащил оттуда трубу гранатомета, из которого стреляла Дорофея Ивановна. Поставил ее у своего кабинета. В курилке его спросили, зачем, и он сказал, что она великая женщина и он хочет ей установить памятник у входа в Зеленое крыло. В результате ему за три дня заполнили эту трубу бумажными руди, да так, что стало вываливаться — тогда-то он и заметил. Я скинулся за тебя и за себя. Думаю, ты поддержишь».

Стрелковский дописал очередное послание — ту тонкую ниточку, что связывала его с Люджиной, сложил листок, подписал его — и, выйдя в холл, отправил через почтовый телепорт. Вернувшись в кабинет, покосился на бар с несколькими бутылками конъяка и вина. Но пил он всегда неохотно, предпочитая пару бокалов вина разнузданному пьянству — должность обязывала, — а уж после того дня, когда он проводил Люджину и напился, алкоголь вызывал у него отвращение.

Но иногда хотелось, что уж скрывать. Теперь он тосковал по двум женщинам, и если тоска по Ирине была приглушенной, привычной, словно занявшей место в сердце и не понимавшей голову, пока он не вспоминал, то отсутствие Люджины проявлялось во всем. Игорь набрал себе заместителей вместо нее, и они работали слаженно и четко, но ему все равно не хватало ее участия, внимательного взгляда, сдержанности и понимания. Он ловил себя на том, что то и дело хочет обратиться к Дробжек, что-то обсудить или согласовать планы — и только потом вспоминал, что рядом ее нет.

Она не отвечала на письма, но Анежка Витановна отписалась ему, что Люджина их читает и иногда улыбается. Со старшей Дробжек он начал переписываться, чтобы все-таки узнать, как Люджина и нужна ли какая-то помощь, и был готов к тому, что Анежка Витановна или не ответит, или выговор ему напишет за то, что довел дочку до того, что она опять сбежала. Но нет, будущая, как он надеялся, теща, округлым почерком сообщала ему, чем дочь занимается, как чувствует себя. А на вопрос, чем помочь — написала целый список, чем.

Что же, он мог сделать хотя бы это.

Тандаджи, когда Игорь сообщил ему, что Дробжек уехала, равнодушно качнул головой. И лишь через несколько дней словно невзначай бросил после одного из межведомственных совещаний, касавшихся дел с иномирянами, когда подчиненные ушли:

— Послушай меня, Игорь Иванович, как человека, который больше тридцати лет женат. Если женщина тебя любит, но от тебя убегает, ей нужно, чтобы ты ее догнал.

— Я не уверен, что она меня любит, — неохотно отозвался Стрелковский. — Может, у нее наконец-то глаза раскрылись?

— Что за детский сад ты тут устраиваешь, Игорь? — Тандаджи посмотрел на него, как на дурака. — Да даже дереву видно, что она на тебя смотрит как принц-консорт на нашу королеву. Преданней собаки.

— Она ведь не ко мне приехала, а к своим иллюзиям обо мне, — заметил Игорь Иванович.

— И спала она с иллюзиями, — ехидно заметил Тандаджи, ставя на стол две чашки под кофе и щелкая чайником. — Забеременела тоже от них. Вот что я тебе скажу, коллега. Хочешь быть с женщиной — будь. Дай ей то, что она хочет.

— И чего же? — проворчал Стрелковский.

Тандаджи подождал, пока закипит чайник, засыпал растворимого кофе с сухим молоком, залил кипятком. Он почему-то, имея возможность и поставить кофемашину, и даже нанять сотрудника, который будет варить ему настоящий кофе, на работе предпочитал именно растворимый. Тидусс жестом фокусника достал из стола маленькую коробочку, источавшую сладкий коричный запах. Взяв специю кончиком ложечки, сыпанул ее в кофе. И зажмурился от удовольствия.

— Откуда же я могу это знать, — заговорил он, когда они уже минуту молчали, попивая из чашек. — Это же не я на ней жениться собираюсь. Кстати, а почему ты собираешься? Нет, я знаю, что она тебе идеально подходит и носит твоего ребенка. Без ребенка бы женился?

Игорь сам об этом несколько раз думал.

— Мне с ней хорошо и легко, — отозвался он. — Очень комфортно. Однозначно бы женился.

— Хорошо, легко и комфортно с подушкой, Игорь, — жестко сказал Тандаджи. — Жениться надо на той, кого любишь. И говорить ей об этом каждый день. Я вот Таби каждый день говорю… когда бываю дома, и ей все равно мало. А «удобно» это не человек, а функция. Может, она себя рядом с тобой чувствовала функцией, а, Игорь? Ты ей говорил, что любишь?

— Я не знаю, люблю ли, — с трудом ответил Стрелковский. — Я знаю, что такое любовь, и она другая. Но с Люджиной я хочу прожить всю жизнь. Любовь ли это? Я не знаю. Она говорила, обещала мне, что будет со мной в любом случае, и я верил в это. И я хочу этого. Хочу быть с ней, Майло.

— А, женщинам свойственно верить в то, что они не смогут исполнить, — махнул рукой тидусс. — Разберись с этим, друг. Вдруг то, что ты считаешь любовью, называлось одержимость? А если ты и действительно ее не любишь, то несправедливо держать ее при себе. Женщина перегорит, смирится, и найдет того, кто будет ее любить.

— Не слишком ли нерабочую тему мы обсуждаем? — осведомился Стрелковский. Ему было неуютно, словно нужно было встать лицом к лицу с чем-то страшным. И снова чувствовался во рту вкус горечи, поражения и предательства.

Хотя, может, это просто был дурной кофе.

Тидусс отхлебнул из чашки и посмотрел на коллегу черными блестящими глазами.

— Нет, конечно. На самом деле все, что мы делаем — делается ради любви, Игорь. Я делаю все ради своей жены, матушки, детей и внуков. Даже то, что руковожу Зеленым крылом — я делаю ради любви к ним. Чтобы они жили в спокойной стране. А ради чего ты живешь, Игорь?

— Ради долга? — ответил Стрелковский через несколько минут.

Тандаджи усмехнулся.

— Я не буду делать вид, что я ничего не знаю и не понимаю. Просто подумай вот о чем, друг мой. Долго ли продлилась бы та твоя любовь, если бы не закончилась так… кроваво? Было ли у вас будущее и был бы ты счастлив с тем, что она могла тебе дать? И сейчас будь честен. Если бы… твоя любовь была жива. Но и с Люджиной вы прошли все, что прошли до сих пор. Кого бы ты выбрал?

И как бы ни хотелось Игорю свернуть этот разговор, он проговорил:

— Невозможное условие, Майло. Выбрать одну значит предать другую.

— Как хорошо, что тебе сейчас не нужно выбирать, правда? — заметил тидусс тоном мудреца и допил кофе. — Но если бы ты сейчас выбрал не Люджину, то, может, стоит отнестись к ней с уважением и отпустить ее? Сам не верю, что это говорю, но воспитывать ребенка можно и не находясь в отношениях с его матерью. Наверное, — он покачал пустой кружкой, — это моя слабость к Дробжек.

Стрелковский после этого разговора несколько дней ходил беспокойный. Ходил на могилу к Ирине, смотрел на надпись на ее надгробии. Пошел с работы пешком по мосту через Адигель и долго глядел на воду, вспоминая, как хотел прыгнуть — и понимая, какую ошибку бы совершил, если бы сделал это.

Дома было тихо. Слуги умели быть незаметными.

Он написал Люджине очередное короткое письмо — а потом подумал, что плевать на то, как называется то, что он чувствует к ней. В конце концов, какая разница? Ей нужна помощь и забота, а уж он как-нибудь в чувствах разберется.

И все же каждый день он вспоминал вопрос Тандаджи.

«Кого бы ты выбрал, Игорь, сейчас? И если это не Люджина — может, стоит ее оставить?»