Глава 8

Небольшая часовня Синей и Белого была в каждом Белом дворце — строилась она или на колодце, что уходил в глубину, либо на роднике, что пробивался из пола и тек по канавке, уходя через стену в сад. Окна в часовнях были обязательно высокие, с цветными занавесками, которые постоянно трепетали от ветерков или шевелились от лениво текущих воздушных змей. Алтарь выкладывался общий, мозаичный — в широкой нише в человеческий рост были изображены божественные супруги, взявшиеся за руки, стоявшие близко-близко, прижавшись друг к другу так, что ни у кого не вызывал сомнений характер их отношений. Они улыбались, и хвост Инлия обвивал одну из ног богини, одетой в синее платье, а крыло Матушки приобнимало супруга за плечо.

Во дворце Нории часовня располагалась на первом этаже в ближней к парку части, отходящей от роскошного холла под гигантским купололом. Была она изнутри лазурной и бело-серебристой, с высокими ажурными окнами и широкими подоконниками с подушками на них, сценками на стенах из жизни первых драконов и богов в человеческом обличье, чашами для масел и высокими подставками с песком для свечей, с полом, выложенными синими изразцами, и канавкой в нем, по которому весело бежала напоенная силой вода. А изображения божественных супругов занимали всю стену напротив большой деревянной двери.

Нории склонился, зачерпнул из родника, вытекающего из-под ступни богини, воды, выпил ее — сладковатую, вкусную, холодную, мгновенно прояснившую голову и снявшую усталость. А затем, как водится, вылил масла ландыша в чашу у ног отца, поклонился ему, вылил масла водяной лилии богине и склонил голову.

— Что за дар ты сделала мне, матушка? — спросил он тихо. — Чего ждать дальше мне и Пескам, раз и мои дети от человеческих женщин оборачиваются, и сын Четери от Светланы тоже будет?

Родник, льющийся из стены из-под ног мозаичной богини, засиял лазурью, и шагнула из своего изображения полупрозрачная Серена, улыбнулась сыну. Положила руку ему на голову — ей, маленькой, пришлось тянуться, и Нории сильнее склонился, — погладила его по волосам.

— Выпрямись, сын мой, — сказала она, и голос ее прозвучал шепотом волн. Богиня взяла дракона за руку и подвела к подоконнику, села сама — и показала, чтобы садился Нории.

Всегда, когда он обращался к Матушке, в часовне ли, ныряя глубоко в воду или поднимаясь высоко в небо, Нории захлестывал океан материнской любви, и снова ощущал он себя ребенком, беззаботным и счастливым.

— Это не мой дар, — говорила богиня, улыбаясь и рассматривая своего сына, — это дар вашей любви с твоей огненной женой, укрепленный возвращением моего брата и супруга, Ворона. Ты, сын мой, силен и взял в жены сильнейшую, ту, которая должна была весь Рудлог держать. А ваша любовь и страсть твою силу, что ты отдаешь Пескам, увеличили настолько, что еще шесть лет после вашей свадьбы дети, появившиеся от драконов и людей, будут оборачиваться драконами. Если бы мой брат не вернулся, то этого бы не случилось, ибо слаба одна стихия — слабы все. Но он здесь, и все идет как должно, чтобы все на Туре вернулось к равновесию.

Нории слушал в ошеломлении. Да, вернувшихся из горы драконов и дракониц уже хватило бы, чтобы драконье племя восстановилось через пару сотен лет. Но теперь срок сокращался до тридцати пяти-сорока лет — до тех пор, пока дети, зачатые в эти шесть лет, не достигнут совершеннолетия. И это помимо тех драконят, которые будут зачаты в день начала года, когда цветет эльвиэль.

— Спасибо, матушка, — сказал он тихо. — Я передам твои слова всем драконам. Это счастье для нас.

— Но дитя родится со способностью к обороту, только если связь была не насильной, по истинной страсти, — добавила богиня строго, хотя мало было среди драконов безумцев, кто мог бы взять женщину против ее воли. За все века таких нашлось считаные единицы. — А уж если дракон и человеческая женщина или драконица и человеческий мужчина зачнут ребенка в любви, то родится не рыжий, а красноволосый дракон, дракон первой крови.

Нории смотрел на свою прародительницу и любовался ею — не мог не любоваться, потому что чудились ему черты Ангелины в ее лице. И благоговение испытывал, как всегда, когда говорил с ней, и тоску по собственной матери, которую они с Энтери очень сильно любили и так недавно вместе с отцом похоронили.

— У любви лицо того, кого ты любишь, — с улыбкой ответила на его мысли Матушка и погладила сына по плечу. Встала, склонилась к нему и с нежностью поцеловала в лоб. — Иди же к ней, раз думаешь о ней и тревожишься.

И она растаяла в воздухе — лишь серые мозаичные глаза ее изображения на миг сверкнули лазурью.

Жаркий день сменялся ласковым теплым вечером. Нории прошел купальню их с женой покоев и из окон увидел, что Ангелина плавает в бассейне. В большой чаше отражалось темнеющее небо, мягко шевелились разноцветные занавеси, кидая на воду блики, и маленькая белокожая Ани, неспешно и уверенно плывущая к противоположному краю, будто светилась в прозрачной воде, подпитываемой подземными источниками. А ее аура здесь, рядом с ней, питала силой не хуже, чем вода Матушки.

Нории отпустил Сурезу, которая ждала госпожу с мягким халатом, и сел на софу, откинулся на обитую цветной тканью спинку, наблюдая за женой. Ему тоже хотелось окунуться, но было бы неправильно заставать ее в минуту расслабления там, где она не будет иметь возможность увеличить дистанцию, чтобы подумать.

Он слишком хорошо знал свою жену, но даже ради ее спокойствия не стал бы воздействовать на нее сенсуально. Пусть испытает все чувства, пусть они прорвутся сразу, а не будут тлеть долго, отравляя изнутри.

Ангелина, доплыв до края бассейна, схватилась за бортик, встряхнула головой и развернулась. И увидела Нории. Улыбнулась, подняв руку с брачным браслетом — Владыка улыбнулся в ответ, — и поплыла к нему. Поднялась по мраморным ступенькам, — он смотрел как вода стекает по ее прямым плечам, по небольшим, но таким отзывчивым и острым холмикам грудей и медальону-ситории меж ними, по животу и бедрам к маленьким ступням, и понимал, что желает ее и будет желать всегда. И с удовольствием, поднявшись, накинул ей на плечи голубой, расшитый желтыми пташками халат, коснулся губами лба и губ.

Он любил прислуживать ей и любил, когда она отвечала ему тем же — иногда и ему, и ей хотелось отпустить власть, побыть ведомыми, и они щедро давали это друг другу.

— Как сходила к сестре, Ани-эна?

— Каролина учится и рисует как одержимая, — откликнулась Ангелина, проводя ладонями по его плечам. Глаза ее были расслабленными, и Нории на секунду заколебался, не желая разрушать редкий момент отдыха супруги. — Ждет, когда артефакт позволит ей выйти снова, и очень хочет подгадать так, чтобы попасть сюда на мой день рождения. А там и ее через несколько дней, и она уже придумала целый список, что ей нужно. Но, как ни трудно мне это признавать, отрыв от семьи пошел ей на пользу. Она стала вдумчивей и самостоятельнее. Поужинаешь со мной? Я к детям заходила, пообщалась с ними за нас двоих. У нас есть сегодня время побыть вдвоем.

И она абсолютно однозначно погладила кончиками пальцев его шею и блеснула зубами в улыбке, полуприкрыв глаза. Нории с ума сходил, когда она так выражала свое желание — и ощущал его мягким, тягучим, как затаившийся хищник перед прыжком.

Он взял ее ладонь в руку и поцеловал пахнущие водой пальцы.

— Я приказал Сурезе накрыть нам в покоях, — проговорил он, глядя ей в глаза. И потянул на софу, на которой сидел ранее. — Но сначала выслушай, меня, Ани-лиша.

Ангелина чуть недоуменно сдвинула брови, и в ауре ее появился едва заметный привкус грозового озона. Но ее самообладание, как всегда, было на высоте — она сложила руки на коленях, будто сидела не тут, полуобнаженная, в неподвязанном халате, не скрывающем грудь, а на каком-нибудь совещании.

— Ты знаешь, что часть женщин из моего гарема забеременели и были отправлены домой еще до того, как я, Четери и Энтери полетели на ваши поиски? — спросил Нории.

— Нани-шар говорили мне об этом, — кивнула Ангелина. От нее все еще тянуло недоумением, но спокойным, без нервозности. Она ему доверяла.

— Их было пятеро, — продолжил Владыка. Небо темнело, и ему становилось тревожнее, и он как зверь отслеживал состояние жены. — Все они родили детей около двух месяцев назад. И сегодня ко мне прибыл отец одной из бывших нани-шар и сказал, что мой сын недавно обернулся драконом. Я привез ребенка и его мать сюда. Матушка сказала, что остальные тоже будут драконами.

Сначала он почувствовал паузу, будто она не понимала, что он сказал, а затем от нее ударило болью. Расцвела на груди ситория, принимая на себя выброс огненной силы, вдохнул Нории, впитывая остальное и накрывая ее спокойствием. Зрачки Ангелины сузились — а через мгновение халат осыпался пеплом, а она, переплавившись в красную соколицу, по чьим перьям пробегали огоньки, с криком, который не мог означать ничего иного, кроме как «Не следуй за мной!» оттолкнулась от скамьи, хлопнув большими крыльями и взмыла огненным росчерком в небо.

Нории смотрел на то, как она летит от дворца — это было красиво и завораживающе.Но как бы ему ни хотелось полететь за ней — потому что зачем муж, если женщина при нем не желает проявить истинные чувства, — как бы ни хотелось догнать, уговорить, укутать спокойствием, рассказать, что для ее страха и боли нет повода — он оставался на месте. Очень отличается решение, принятое в свободе, от решения, принятого в присутствии того, кто просит тебя о нем. Владыка растер меж пальцев пепел, что осел на софу и рядом с ней на мрамор, и высвистал коротенькую мелодию. К нему тут же слетели с десяток ветерков-анодари.

— Последите за моей женой, — попросил он, указав ей вслед. — Не приближайтесь, просто сообщите мне, когда она будет возвращаться.

Воздушные котосовушки улетели, а он смел вихрем пепел в сад, в корни деревьев, кликнул служанок и приказал принести одежды и столик с чаем и сухофруктами и принялся ждать. Ждать он был готов не слишком долго — не вернется Ани до восхода луны, полетит за ней.

Но и часа, по его ощущениям, не прошло, когда на его плечи опустились анодари, зачирикали взволнованно.

— Спасибо, маленькие братцы, — сказал он, чувствуя, как тяжелое ожидание падает с плеч.

Ангелина сама не заметила, как оказалась далеко-далеко от Истаила. Над Песками в темном покрывале неба цвели звезды, а там, где пролетала Ани, леса, поля и озера озарялись красноватым сиянием.

Ее гнали прочь ярость и страх. И пусть мысли были короткие, птичьи, она осознавала, почему сорвалась с места.

Страх был ее слабостью, ее уязвимостью, которую она никак не могла победить. Страх возникал там, где она была невластна — во время смерти мамы, или когда она не могла помочь Полине, или когда неслась наперегонки со смертью к терновнику, пившему Нории, или когда летела к порталу, не зная, жив ли ее муж или нет.

Несмотря на все доводы разума, страх никогда не родить ребенка останется с ней до тех пор, пока она не возьмет своего сына или дочь на руки. И можно сколько угодно говорить себе, что и без детей жизнь полноценна, но одно дело — когда это твой сознательный выбор, другое — когда этот выбор сделали за тебя. И конечно же, она найдет чем и зачем жить и ее жизнь будет мощной и прекрасной, да и в конце концов, она воспитала уже сестер, а сейчас у нее на руках девять детей, и малыш Нери занял особое место в ее сердце несмотря на то, что она всем старалась давать одинаково внимания.

Но Владычице Ангелине, урожденной Рудлог, невыносима была даже мысль о том, что что-то случится не так, как она желает. Ей невыносима была собственная слабость, хотя Нории и говорил ей: «Слабость — то, что делает нас живыми, Ани-лиша». И потому известие о том, что какие-то женщины, побыв с Нории всего несколько раз, смогли забеременеть, ударило в ее страх так, что заболело сердце — и от этой боли, от нежелания разрушить дворец и напугать детей, подданых и слуг улетела она, неосознанно перекинувшись: тело нашло способ рассеять боль не в разрушение, а в движении.

Хорошо, что Нории не последовал за ней — поначалу она была совсем невменяема. И жаль, что он не последовал — тогда она могла бы перекинуться драконицей, и подраться с ним, и скинуть напряжение так. А затем он бы, конечно, успокоил ее.

Но Нории иногда знал, что ей нужнее, лучше ее самой.

Обратно она возвращалась уже собранной. Ей еще многое нужно было обдумать, но боль ушла, и страх она вылетала, вымотала его и снова загнала его туда, где она могла его контролировать.

Нории она увидела издалека — он так и сидел на софе. Пил чай и глядел в небо, будто точно знал, что сейчас она вернется. Она опустилась, обернулась, и муж поднялся, подал ей платье.

— Выпьешь чаю, Ани-эта? — спросил он, когда она оделась, и протянул ей чашку, от которой тек насыщенный чайно-цветочный аромат.

И за это она его тоже любила — ему не нужны были объяснения. Он и так все понимал.

Нории

Ангелина кивнула и приняла чашку. И пригубила напиток, прикрыв глаза. А затем села на софу, от которой улетела час назад.

— А теперь расскажи мне все, Нори-эн, — попросила она. — Как и почему так могло случиться? Ты говорил, что дети драконов и людей не могут стать драконами, это невозможно.

— Да, это было невозможно, — согласился Нории, глядя ей в глаза и видя, как она сосредоточенно мысленно перебирает свои возможные действия и последствия. — Я говорил с Матушкой…

И он пересказал супруге все, что сказала ему богиня.

Ангелина слушала, а он слушал ее — и слышал, как подавляет она свою боль, как расходятся от нее удивление, и задумчивость, и радость, и тепло, когда он говорил, что рождение детей-драконов от драконов и людей стало возможным только из-за ее с Нории любви. Он видел, как смягчается ее взгляд, как смотрит она на него с острой, почти болезненной нежностью, и колет ее иголочками страха — наверняка вспоминает, как они чуть не потеряли друг друга.

— Что же, — усмехнулась она, — раз мы с тобой тому причиной, нам и отвечать, да? Когда ты привезешь во дворец остальных?

— Завтра я пошлю к остальным родившим драконов, которые узнают, были ли уже обороты. Детям нужен присмотр драконов, поэтому я поселю их здесь, на детской половине, в бывшем гареме, — ответил Нории. — Детям нужны матери, поэтому их матери тоже поселятся с ними. Теперь, когда ты знаешь все, согласна ли ты стать им всем покровительницей и матерью, Ани-эна?

Она помолчала, пригубив чаю. Но в душе ее не было больше бури чувств — Ангелина пришла в равновесие, и это всегда восхищало его в ней.

— Если я не соглашусь, что ты сделаешь? — спросила она, остро взглянув на Нории.

— Я поселю их в больших домах недалеко от дворца, — ответил он и тоже отпил чаю из круглой пиалы, расписанной синим и золотым орнаментом. — И буду навещать их по очереди. Попрошу дракониц из тех, кто остался во дворце, взять матерей под опеку — драконицам будет это тяжело, но зато всегда рядом будет та, кто подскажет и поможет. Но…

— … но когда дети подрастут, они начнут спрашивать, почему наши приемные дети растут во дворце рядом с тобой, — продолжила Ангелина. — А родные растут вне дворца. Это вызовет негатив ко мне и к тебе и принесет в будущем проблем. И ревность к нашим общим детям, если… — ее голос чуть дрогнул, — они появятся.

— Все так, — согласился Нории.

Она отставила чашку и поднялась.

— Мне нужно на немного к моим розам, — почти мягко сказала Ангелина. — Я ненадолго. Я хочу подумать и привести мысли в порядок, а потом поужинать с тобой, Нории. Поплавай без меня. А завтра я хочу познакомиться с твоим сыном и его матерью.

Он тоже встал. Подошел ближе, склонился к ней, положил ладонь на спину.

— Хочешь, — так же мягко, рокочуще сказал он, и по телу ее прошла дрожь удовольствия, — я увезу тебя на две недели в Лонкару? Оставим все на советников и будем жить там, не принимая никого и не думая ни о чем. И я тебе обещаю, что мы привезем оттуда нашего ребенка, моя Владычица.

Он говорил, и лицо ее становилось еше мягче, и улыбка появилась на губах.

— Обязательно увезешь, — пообещала она ему почти шепотом. — Похитишь меня и не будешь отпускать, пока я не расслаблюсь. Но только после того, как в каждом городе Песков будет электричество.

Нории тоже улыбнулся — в этом была вся Ангелина. И отступил. И Ани, уже совсем уравновешенная, пошла ко входу в купальню их покоев. Владыка, проводив супругу взглядом, снял рубаху и шервани и с удовольствием нырнул с бортика в чашу бассейна.

Через полчаса Нории сидел в их гостиной за накрытым столом. Пахло цветами, мясом и лепешками, печеным перцем и острым мясным салатом. Нории пил чай, прислушиваясь к переливам ауры жены и смотрел на ее фигурку из высокого окна, расположенного прямо напротив софы.

Его жена, надев большие перчатки, чуть ли не по локоть, стояла на коленях у своего розария, к которому запрещено было приближаться всем, кроме нее, и никто не мог потревожить ее, когда она была у своих цветов. Нории иногда улетал в небо подумать и побыть одному, она — уходила к розам. И, как сейчас, усердно полола сорняки с той же разрушительной силой, с какой она могла уничтожить весь дворец.

Нории не знал, о чем она думала, но буйство ее чувств обжигало, заставляло скалиться и желать схватить ее, взять там же, у роз, чтобы переработать полыхающую в ней бурю в страсть и успокоить ее. Но он терпеливо ждал. Не в этот раз. Не так. Не все можно решить плотской любовью.

Ангелина

С той же размеренностью, что она вырывала сорняки, Ани раскладывала в голове свои чувства, уже не ограниченная птичьим разумом, и спрашивала себя, есть ли в ней что-то, кроме страха, что мешает ей переступить эту проблему как одну из многих и пойти дальше.

Ревность? Нет, точно нет. В глазах Нории Ани — единственная, да и кто может сравниться с ней? Она знала это так же точно, как то, что ее зовут Ангелина, и ко всем женщинам, которые были в его жизни до нее, относилась снисходительно и спокойно. Слишком неравны они были.

Обида? Нет, не то. В действиях мужа не было оскорбления, более того, Ани сама бы испытала к нему презрение и недоумение, если бы вдруг случилось так, что он отказался бы от своих детей, когда им нужна была бы его помощь. Но Нории никогда бы так не сделал, а узнай она о том, что такое случилось, первой, в его отсутствие — она сама бы приказала привезти мать с ребенком сюда.

И то, что если она не родит, кто-то другой унаследует Ключ Владыки, не играло роли — в Песках Ключ давала богиня, и его мог получить любой из красноволосых драконов, не обязательно он должен быть сыном кого-то из Владык. Если она проживет дольше Нории, что вероятно — Нории девяносто восемь лет, а доживают драконы до ста пятидесяти, а ей тридцать, а люди могут жить до ста двадцати, — то она уйдет из дворца, займет какую-нибудь должность министра или советника при новом Владыке Владык или вовсе вернется в Рудлог. Рождение ребенка на это не влияло.

Зависть? И снова нет. Ей больно, да, потому что она хочет своего ребенка и боится, что не сможет забеременеть, что никогда не будет у нее своих детей, но эта ее боль не перерождается в злость на женщин, которым это удалось, и на Нории, который брал в свою постель кого-то до нее.

Тут руки ее сжались на сорняке, и Ани все же поняла, что лучше не думать о том, что Нории бывал еще с кем-то, потому что пусть она прекрасно владеет собой, но желание схватить его и долго-долго на их супружеской постели доказывать, что он только ее, все же поднимается в груди.

— Отец ревнив, и я, видимо, тоже, — пробормотала она со смешком и покачала головой. К детям это не относилось — да и к нани-шар, которые оставались во дворце после того, как Нории гарем распустил, а Ангелина принялась растить из них помощниц и придворных дам, наняла учителей обучать грамоте и этикету, тоже ничего она не испытывала ревностного.

Тогда остается только страх? Но и для него, если подумать, нет причин. Еще и полугода не прошло с того времени, как они с Нории начали жить как муж и жена. Не то, что беспокоиться еще рано — даже думать об этом пока не следует. В конце концов, она в стране виталистов, замужем за сильнейшим виталистом мира. Медицина в родном Рудлоге тоже давно уже решает такие вопросы.

А если не решит?

И тут ее пробрало холодом, и она застыла в темноте на коленях над розами, согнувшись и уперевшись руками в землю. А затем встряхнулась. И продолжила методично выпалывать почти невидимые уже сорняки.

Если ее так это тревожит, если тянет силы, может, и правда разумно послушать Нории и сбежать туда, где не будет дел и забот? Если вернется уже тяжелой, то страх будет побежден. Она успокоится и просто продолжит делать, что делала.

Проблема была в том, что Ангелина никогда не сбегала от страха, а всегда шла ему навстречу. И здесь есть уже ее дети — те, которые только недавно стали привыкать к ним с Нории, те, кто будут скучать, если они улетят надолго. И нужно запустить полноценно маховик восстановления Песков, запустить электростанции, закончить планы развития всех сфер и поставить ответственных за них людей… и тогда и дети подрастут, и она сможет отвлечься.

Ани выпрямилась, повернула голову — в окне в пятидесяти шагах от ее клумбы стоял Нории и смотрел на нее, поднося к губам чашу с вином. Он свято берег ее право на уединение — даже когда ей хотелось, чтобы он подошел.

Ангелина сняла перчатки, аккуратно заткнув их за пояс. Штаны ее были все в земле. Подошла к окну, взяла из рук мужа чашу, и с наслаждением вдохнула ягодный аромат вина.

— Для Песков благо, если будут рождаться драконы от людей, — проговорила она. — Больше драконов на нашей земле — плодороднее она. Сильнее Пески. Весомее мы на международной арене.

Нории улыбнулся.

— Да, Ани-эна.

— Нужно будет проработать закон, чтобы драконы знали, что они отвечают за своих детей и обязаны их воспитывать. И раз у нас здесь детская станет еще больше, то нанять еще женщин в помощь, и нам самим строго уделять всем детям время. Никто не должен быть обижен. Даже если, — она выше задрала подбородок, — родятся наши собственные дети. Мы берем на себя большие обязательства и должны выполнить их с честью и любовью.

Нории смотрел на нее так, словно ничего прекраснее в мире не видел никогда.

— Тебе понадобится больше помощников и по управлению страной, — проговорил он. — Ты не осилишь все это одна, Ани. Тебе нужно что-то снять со своих плеч и переложить на чужие.

Она хотела было сказать, что осилит — но все же разум уже взял верх.

— Да, моей матери удавалось все это потому, что у нас был штат нянек, охраны, учителей, и у нее каждый министр сидел на своем месте. Ты прав, Нории. Я займусь этим. Ты же подумай вот о чем. Здесь будут жить не только твои дети и их матери, но и их родственники. Неизбежно через несколько лет начнутся интриги за то, чтобы стать ближе к тебе, чтобы получить теплое место, пользуясь родственной связью. Возможно, кто-то захочет убрать меня, чтобы освободить своей дочери, матери твоего ребенка, место Владычицы. Люди глупы и жадны, а я бы не хотела тратить на это время, Нории. Сделай так, чтобы меня они не касались.

— Это я могу тебе обещать, — сказал он. Протянул руку и погладил ее по щеке. — Теперь ты поужинаешь со мной, моя Владычица?

Ангелина отпила еще вина и окинула мужа взглядом.

— Я вся в земле, — ответила она медленно. — Сначала помоги мне обмыться, муж мой. А потом уже корми меня. И люби меня.

— Как прикажешь, моя госпожа, — сказал он, глядя на нее сквозь полуопущенные ресницы. Взял у нее из рук чашу и, глядя Ани в глаза так, что ей стало жарко, лизнул тот край, которого она только что касалась губами.

Все же как хорошо и удивительно так желать своего мужа. Принимать его с его прошлым и его силой и знать, что и он принимает ее.

* * *

С утра на завтрак они пошли к детям. Накрывали всем в большой столовой — дети заспанные, теплые, розовые, в сопровождении тех нани-шар, кто решил быть у них нянями, выходили из комнат, и Ани склонялась к ним, обнимала, целовала, спрашивала как дела и как спалось у тех, кто умел говорить. И Нории, пусть и не в драконьей традиции это было, делал то же самое.

Вышел и наставник Уми, который решил жить тут же, пришла из парка Огни, которая сидела ночь на яйцах. Все рассаживались за большим столом, галдели и смеялись, и пахло молоком и лепешками, кашей и запеканками, и было здесь весело и радостно. Лишь иногда кто-то из детей замыкался — и Ани понимала, что вспоминает малыш родителей, которых никогда не увидит. Но от Нории шла волна спокойствия, и ребенок чуть веселел.

Но долго еще, очень долго будет болеть у них эта рана. И не зарастет она никогда, потому что можно смириться, но не забыть. Ангелина это знала по себе. И видела в рисунках Каролины маму — много-много мамы.

Вышла из своей комнаты и новенькая черноволосая девушка с ребенком на руках, сопровождаемая матерью. Видно было, что обе они трясутся от страха — и, не сделав и пяти шагов, они обе упали на колени.

— Владычица, — проговорила девушка, — меня зовут Хебеда, а это мой сын Нордини. Прошу тебя позаботиться о нас.

— Встань, пожалуйста, — велела Ангелина, — и больше не становись передо мной на колени. Матери сына Владыки не пристало это делать.

Бывшая нани-шар неуверенно поднялась. И Нории взял из ее рук младенца, передал Ангелине.

Ани смотрела на спящего мальчишку — нос-кнопка, пухленькое лицо, цветные пеленки, рыжие волосы. Ничего общего с Нории, но ощущается от ребенка прохлада, свойственная драконам. И славный он до невозможности, и маленький, и пахнет от него молоком.

Сердце сжалось, но она едва заметно покачала головой, загоняя вновь поднявший голову страх внутрь.

— Какой красивый, — сказала она и улыбнулась. Отдала его тревожно глядящей матери. — Пусть вам с ним тут будет хорошо, Хебеда. Я позабочусь о вас. Занимайте место за столом. И знайте, — Ангелина оглядела всех, — здесь скоро появятся еще четыре ребенка и их матери. Живите дружно, и я буду довольна.

— Хорошо, Владычица, — отозвались и дети, и взрослые.

Ани посмотрела на Нории — и они опять друг друга поняли без слов.

Конечно, проблемы будут. Но они с ними справятся.