Глава 12

Север Рудлога, хутор Анежки Витановны, два дня спустя

— Мама, кто это? — спросила Люджина.

— Никто, — ответила побледневшая мать и, перешагнув через лавку, направилась к человеку, который шел навстречу ей.

Люджина вгляделась — немолодой, несет себя горделиво, волосы черные хорошо тронуты сединой, серый костюм, на запястье, когда он остановился и поправил манжету, словно нервничая, мелькнули дорогие часы.

Она снова перевела взгляд на его лицо — тяжелый взгляд, морщины у рта и на лбу, уголки рта вниз, словно он чем-то недоволен. Лицо показалось очень-очень знакомым, пока ее не осенило — это же как его… Кембритч, бывший глава Либеральной партии, он даже в академию как-то приезжал, но Люджина тогда была на практике — да и не любила она политических агитаций.

Гость оглядел стол, задержал взгляд на Люджине и затем выпрямился, глядя на идущую к нему хозяйку дома.

Но зачем он здесь? И почему такой статусный человек один, без охраны? Судя по поведению матери, они очевидно знакомы — но не в позитивном ключе.

Люджина, натренированная Игорем на аналитику, перебирала версии, но ничего адекватного в голову не приходило — кроме того, что, возможно, гость с мамой пересеклись во время войны и он прилетел, чтобы договориться о чем-то личном.

За столом все перестали есть и наблюдали, как Анежка Витановна, не сбавляя шага, не здороваясь, схватила новоприбывшего за локоть и потянула за собой за дом. Кембритчу ничего не оставалось, как последовать за ней.

Люджина посмотрела на затаившихся от любопытства детей, на нахмурившегося Вотжеча, на переглядывающихся мужчин.

— Схожу-ка я за чаем, — сказала она, вставая. — Кто поможет мне принести чашки и пирог?

И под дружное детское «Я, я, я!» она тяжело поднялась и пошла к дому. Мама все равно расскажет, кто это и зачем прилетел, как раз к пирогу и вернется.

Анежка Витановна остановилась за домом, за его новой частью — пахли деревом ошкуренные бревна, из которых была сложена стена, поблескивали новенькие стекла окна. Тянуло сеном и землей, слышно было блеянье коз, у деревянной стены стояла скамья. Отпустила локоть нежеланного гостя, который шел за ней послушно, не упираясь, сложила руки на груди. Ей было тревожно. А вот Кембритч выглядел спокойным, хоть и слегка напряженным.

— Уж не знаю, зачем ты прилетел, Джон, — сказала она весомо, — но садись в свой листолет и улетай обратно, пока я не взяла ружье.

— Хорошего дня, Энни, — ответил Кембритч с великосветской снисходительностью. — Я сюда шесть часов летел, так что будь добра выслушать меня.

— А что же поверенного своего не послал, как тогда? — усмехнулась она тяжело.

— Поэтому и не послал, что знал, что с ним и разговаривать не станешь, — лорд Джон отряхнул несуществующую пыль с рукава. Огляделся, переступил с ноги на ногу и поморщился — долгий полет дал о себе знать ломотой в мышцах и суставах. — Я не ссориться прилетел, Энни, а поговорить.

— А я тебе еще раз скажу — не о чем нам разговаривать, — рассердилась Анежка Витановна. — У меня своя жизнь, у тебя своя! Улетай, Джон!

Кембритч помнил, что у Анежки всегда был нелегкий характер.

— Послушай, — сказал он таким сдержанным, выверенно доброжелательным, но настойчивым тоном, каким говорил бы с политическим оппонентом, которого очень нужно склонить на свою сторону и с которым нельзя допускать конфликта. — Мне не хочется идти официальным путем и предавать дело, по которому я приехал, огласке, потому что я не хочу навредить тебе… вам. Я обещаю, мы только поговорим. А там как решишь. Обещаю.

Анежка Ивановна озадаченно качнула головой.

— Я и забыла, что ты всегда мог уболтать кого угодно, Джон, — проворчала она, — немудрено, что ты пошел в политику.

— Поверь, не всегда, — Кембритч вспомнил старшего сына, нынешнего короля, и позволил себе иронично улыбнуться. — Так что, поговорим? — он оглядел бывшую возлюбленную с ног до головы.

Настоящая богатырша — с него ростом, а Джон Кембритч был высоким, — крепкая, раза в полтора шире той, какой была в юности, но не рыхлая: руки мощные, задница обильная, как и грудь — та пониже, чем была, но все еще привлекательная. Возраст, конечно, взял свое: заматерела, появились морщины, но синие глаза такие же ясные, как когда они встретились.

— Что, не нравлюсь? — спросила Дробжек-старшая, в ответ разглядывая его. И похож, и не похож на себя прошлого — веселого и легкого. От нынешнего Джона шла тяжелая властность, высокомерие, снисходительность. Сердце дернулось — как же она его любила! Но давно это было, слишком давно.

— Ты хорошо выглядишь, — сказал он скупо, но Анежка Витановна лишь хмыкнула.

— Я постарела так же, как и ты, Джон. Не надо мне твоих светских заходов. Так чего ты хочешь?

Не то, чтобы она не догадывалась, но надеялась, что этот день никогда не наступит. Слишком разными тропами они ходили.

— Я узнал, что ты тридцать пять лет назад родила дочь. Она моя?

— Тебе что до того? — пожала она плечами, хотя в сердце кольнул холодок. — Даже если твоя, то все эти годы без тебя прожили и дальше проживем.

Анежка Витановна слишком долго стирала любую память о том, кого любила, чтобы не было больно, и сейчас ей очень не хотелось, чтобы налаженная, понятная жизнь была порушена.

— Энни, я могу напрямую с ней поговорить, — предупредил Кембритч, — но, повторюсь, не хочу с тобой ссориться. Я ведь не обижал тебя, ты сама от меня сбежала и написала тебя не искать, что все была ошибка и ты не будешь любовницей при законной жене.

— Это ты со своего аристократического насеста думаешь, что не обижал. А ведь я дура дурой была, — в сердцах высказалась Анежка Витановна. — Я ж решила, что ты за мной вернулся, раз пришел ко мне в училище. А потом помнишь, что ты мне сказал? Уже под утро?

«Переедешь в столицу, Энни? — спросил он тогда, и ее сердце затрепетало. — Я куплю нам дом. Придется скрываться первые лет пять, но ты ни в чем не будешь знать нужды».

— Я думала, что ты приехал, чтобы сказать, что разводишься. Что будешь со мной, — говорила она, и ей самой смешно было от этого. — А потом даже не сразу сообразила, что ты любовницей мне предлагаешь быть. Думала, что хочешь тайно пожениться.

«Мои обязательства таковы, что я не могу жить с тобой постоянно, это навредит моей карьере и вызовет гнев тестя, — добавил он тогда. — Но, если ты согласишься на это, обещаю, ты не пожалеешь».

Она действительно долго соображала — а он лежал рядом в гостиничном номере, такой горячий, голый, серьезный, обеспокоенный, красивый, и ждал ответа. И когда сообразила, так больно стало, что все, кто говорил ей, что зря она на что-то надеется, были правы, что матушка, которой она рассказала, тоже была права, что она так любит, так любит, а этой любви недостаточно — что решила не завершать эту последнюю ночь скандалом и слезами, а дождаться, пока любимый уснет, и уйти. Теперь уже навсегда.

— Я не смог бы на тебе жениться в любом случае, — покачал головой Кембритч. Десятилетия в политике, казалось, избавили его от чувства стыда, но сейчас ему было некомфортно. — Мне казалось, ты это понимала.

— Сейчас понимаю, — усмехнулась она горько, — но кто не верит в чудо в девятнадцать лет, Джон? Зачем тогда год со мной встречался, зачем слова о любви говорил, спал со мной зачем? Хотя, — она засмеялась, — чего это я. Все вы мужики кобели — девчонка в рот с восторгом смотрит, сиськи есть, жопа есть, отчего бы не попользоваться?

— Энни, — поморщился Кембритч.

— Так я деревенская, хуторская, — развела руками Анежка Витановна, — Такой всегда и была, Джон. Дочь уже повыше статусом — военная, как и ты, с высшим образованием. Умная. В Зеленом крыле работает. Да ты узнал все уже, наверное.

— Узнал, — согласился он. Походил туда-сюда, досадливо качая головой.

— Почему ты мне не сказала, когда узнала, что беременна?

— А зачем? — вновь пожала она плечами. — Ты свой выбор сделал, я сделала свой. Да и подумала я: вот родится ребеночек, напишу я тебе. Ты, может, даже возьмешь на себя заботу о нас, и он будет звать тебя папой. Но даже моего ума тогда хватило понять, что раз мне ты предлагал жить вместе только тайно, то и ребеночек будет у тебя тайным. Ты с ним за руку никуда не выйдешь, на людях не покажешься, и ему тебя папой при других не назвать, на людях не обнять. Он всегда будет понимать, что есть дети правильные, от жены твоей, а есть он, неправильный, которого миру показывать нельзя. И каково будет ребеночку? И решила я, что лучше уж у него будет одна мамка да бабушка, чем отец, который как бы есть, но про которого говорить нельзя. Но, — она вздохнула, — не знаю, не дрогнула бы я, если бы ты решил сам узнать, как я, а не поверенного совесть свою оплатить послал.

Кембритч вновь поморщился. Через месяц после расставания в Лесовине он и впрямь послал поверенного с драгоценным подарком, деньгами и запиской: «Прости меня, Энни, и спасибо, что была со мной, это было счастливое время». Но Анежка, как увидела деньги, и слушать не стала — поверенного вытолкала за дверь комнаты общежития, в котором тогда жила, и пригрозила вызвать полицию. Тому ничего не оставалось, как ретироваться, чтобы не привлекать внимания.

А вот послал бы человека месяцев через шесть — и живот был бы уже виден, и все вышло бы иначе.

— Да и что же ты ни разу после нашей встречи не захотел узнать, как я, Джон? — с насмешкой продолжила Анежка Витановна, хотя внутри было горько. — Или ты не знаешь, отчего бывают дети, даже если ты серьгу носишь?

Он отвернул голову в сторону, рассматривая дальний соседский хуторок.

— Я решил, что не хочу портить тебе жизнь, — наконец, глухо сказал он. — Я же видел, как ты ко мне относишься. Да и мне с тобой было хорошо, слишком хорошо. Я же вообще не хотел с тобой встречаться больше, но когда вернулся в Лесовину, дал слабину. Сначала подумал, что надо хотя бы поговорить с тобой, чтобы не совсем уж плохо расстаться. Пришел к общежитию. Шел и думал, что не надо, а шел. А потом ты вышла, и я увидел, как ты на меня смотришь. А мне тяжело было, правда тяжело. И я решил сначала — проведу хотя бы вечер с тобой. А потом, когда все случилось, стал думать, как быть. Развестись я не мог, но подумал, что может повезет и будет у меня вторая семья с тобой? Для души. Многие аристократы так живут, чем я хуже? Вот и предложил тебе жить тайно.

Анежка Витановна рассматривала его, чувствуя, как в груди ворочаются и жалость, и отторжение, и старая тяжелая обида.

— Да и сама я виновата, — сказала она наконец. — Уж и дура бы сообразила, что если от мужика три месяца ни слуху ни духу, а по телевизору его физиономия с женой, так и не нужна ему. Но так мне погано без тебя, Джон, было, что когда тебя увидела, потерянного, серого всего, сразу в сказку поверила. Что разведешься, женишься на мне… ай, что об одном и том же говорить. Я ж на повара так и экзамены не сдала, а потом уже не до того было. Работала помощником егеря, потом егерем здесь, да по мелочи соседям помогала… Что же до дочери. Много я думала, как это вышло — ты же с серьгой был, да и я с двумя. Вот я и решила потом, что никак Синяя похлопотала. Говорят, и предохранение не поможет, если любовь большая, а как я тебя любила, Джон! Только ты меня не любил.

— Может, и любил, — отозвался он тяжело. — У меня много женщин было, Энни, но ни к кому я так не относился, как к тебе.

— Ай, — она махнула рукой и устало опустилась на скамейку. Похлопала рукой рядом с собой, и Кембритч, поколебавшись, тоже сел, — это мы молодые были. В молодости все ярче, Джон. Сейчас я понимаю, что не ровня я тебе. Я деревенская, простая, а ты хоть и деньгами не швырялся, но как принц себя вел. Я еще первые годы верила, что соскучишься, вернешься, увидишь меня и Люджинку и… — Кембритч отвел глаза, и она засмеялась. — Ничего, привыкла. Все хорошо. Мы хорошо жили. Небогато, это да, но хорошо. Злилась я на тебя долго, да только потом уже по привычке. Любила долго, замуж так и не вышла, а потом как отпустило меня. Я вдруг представила, что тот Джон, которого я знала и любила, умер. И стало легко.

— В какой-то степени, — сказал он со вздохом, — это так и есть. И дочь не знает? — лорд Джон покрутил плечом, в котором от долгого сидения вновь запульсировала боль.

— Что, кости? — тут же заметила Анежка Витановна.

— Ранение, — не стал скрывать он. — Я у себя на Юге в поместье с партизанами в вылазки ходил, вот и подстрелили меня стрелой с какой-то дрянью, что до сих пор нервные окончания не восстановились, несмотря на все усилия виталистов.

Дробжек-старшая помолчала, но в душе ее потеплело.

— С партизанами, надо же, — проговорила она. — Так я, Джон, тоже с партизанами была. Только ты на Юге, а я здесь, на Севере. Гляди-ка, как давно расстались, а одними дорогами ходим. Я уж думала, ты совсем пропащий с этой политикой. Смотрела на тебя иногда в телевизоре — чисто маска лоснящаяся, слова так и льются, души нет. А она есть, да, Джон? — и она хлопнула его по здоровому плечу. Поднялась. — Подожди, сейчас мазь на пчелином яду принесу да на травах. Она и обезболит, и полечит. Меня матушка научила.

Она ушла, и лорд Джон просто сидел, бездумно глядя на северную зелень и слушая пение птиц. Рука пульсировала болью, но здесь было хорошо. А ведь мог бы действительно развестись с Шарлоттой раньше. Прилететь сюда. Энни хороша, на герцогиню она, конечно, не потянет, но ему и жениться сейчас смысла нет…

Вернулась Анежка Витановна с подносом, на котором стояли контейнер с белесой мазью, две кружки чая и тарелка с нарезанным пирогом. Умостила поднос на скамью меж собой и Кембритчем.

Лорд Джон принюхался — пахло малиной и творогом. Очень вкусно пахло.

— Пилота твоего к столу позвали, — проворчала она и взяла кружки, — раз уж ждать придется. На, мажь. Я уж тебя, извини, мазать не буду.

— Мужчина есть? — вяло поинтересовался Кембритч.

— Да вот, — усмехнулась она и отпила чаю, — завелся. Хороший, Джон.

— Будь счастлива, — просто сказал он, подавляя некстати вспыхнувшую ностальгию.

Он расстегнул пиджак, рубашку, взял прохладную мазь лопаточкой, стал вмазывать в кожу.

— Сейчас холодит, потом печь начнет, — сказала Анежка Витановна, деловито осмотрев его плечо и грудь, и лорд Джон вдруг подумал, что надо бы вернуться к спорту, к фехтованию и боксу, а то так и в старика скоро превратится. — Главное, водой не смывай, попечет и перестанет. Зато болеть не будет. А Люджинке я ничего не говорила, — переход был неожиданным. — Она, Джон, душа такая же простая как я. Вбила бы себе в голову, что нужно с тобой познакомиться, а ты бы ее обидел или на порог бы не пустили — и вот было бы горе. А теперь ты чего хочешь? Спохватился-то чего? У нее все есть, она всего сама добилась. Да и сам понимаешь, сколько лет прошло.

— Прежде всего, — проговорил он, натянув рубашку на плечо и застегивая пуговицы, — я хотел бы извиниться, что не участвовал в ее судьбе. Да, ты тоже виновата, не спорь, Энни, виновата гордость твоя, что я не знал. Но ты права, что я мог бы подумать об этом и поинтересоваться хотя бы как ты. Во-вторых, справедливо дать ей титул. Внебрачные дети не могут наследовать фамилию Кембритч, но у нас в роду принято было давать им дальние титулы. У меня в герцогстве на юге есть баронство Волынское, на реке Волыне, и я бы ей его отдал вместе с фамилией. И капиталом, конечно же, чтобы она жила свободно. И внука или внучку… нашего с тобой, Энни, воспитывала спокойно. Да, знаю, знаю, — он поднял ладонь, — что она со Стрелковским, но мужчина сегодня есть, завтра нет, сама знаешь.

— Да уж знаю, — усмехнулась Анежка Витановна.

Он укоризненно покосился на нее. Плечо действительно стало припекать.

— Ввел бы в высшее общество. И с братом и сестрой бы ее познакомил. Они воспитанные дети и не обидят ее.

— А зачем, Джон? — весомо поинтересовалась Дробжек-старшая. — Ты пойми, у нас своя жизнь. Ты человек не последний, я даже в своем медвежьем углу знаю, что сын у тебя — ныне король Инляндии и Блакории. Как станет известно о нашем прошлом, так Дробжеки как под фонарем окажутся. Надо оно мне и ей? Твоя жизнь не изменится, ты откупишься и все, а наша полетит к блудникам болотным.

— Я умею делать все очень аккуратно, Энни, — ответил лорд Джон. И взял пирог. — Ты не хочешь, я понимаю. Но, может, поинтересуешься у нее, вдруг она согласится? У меня ведь, когда меня ранили и я парализованный лежал, вся жизнь перед глазами пролетела. Думал все, не выкарабкаюсь. А сама знаешь, на перерождение с долгами идти неправильно, иначе следующая жизнь будет тяжелой. Да и предки не посмотрят на меня одобрительно. Никто из Кембритчей своих детей не бросал, в браке или внебрачных. Кроме моего… — он осекся и вздохнул. — А я, получается, дочери за тридцать пять лет много чего задолжал. Мы вряд ли станем близкими людьми, но и ей хорошо бы узнать о предках по моей линии, и мне не посрамить Кембритчей.

— Хорошо плетешь, Джон, — беззлобно отозвалась Анежка Витановна. — Ну, положим, не буду я тебе препятствовать. Но, может, подождешь до того, как она родит? Она и так нервная, надорвалась там, на работе своей. В боях пришлось поучаствовать, чуть ребенка не потеряла. Ко мне, видишь, сбежала отдохнуть.

— А куда Стрелковский смотрел? — нахмурился Кембритч. — Я с ним поговорю.

— Не вздумай, — махнула рукой Анежка Витановна. Она расслабилась и на мужчину рядом смотрела горько-сентиментально, потому что вспоминалось все, как за мутным окном, будто в другой жизни была и любовь, и слезы, и горе. — А то она точно тебя знать не захочет. Война, Джон, не разбирает мужчин и женщин, и дочь у тебя военная, не первый раз под ударом ходит. Здесь, на Севере контрабандистов да бандитов ловила, потом в Зеленое крыло позвали, так я хоть выдохнула. А вот видишь, и там нашла себе бой, порода, видно, такая, наша, Дробжековская. Да и с ней он там был. Мужик хороший, подранный только. Любит она его как я тебя любила. Потому и не думала, что у них сложится, а нет, заботится о ней, спрашивает каждый день. Помогает нам.

— А вам помощь нужна? — заинтересовался лорд Джон, ощутив наконец привычную почву под ногами.

— Игорь Иванович все делает, — проговорила она с удовольствием.

— А все же? — настойчиво повторил он.

— Разберемся, — усмехнулась она. — Подумаю, Джон. И ты подумай. Точно не отступишься? Нужна тебе взрослая дочь сейчас? Ты ей чужой человек, она тебе чужой, слушаться не будет.

— Разберемся, Энни, — повторил он.

— Тогда я подумаю, как ей сказать, — проговорила Анежка Витановна со вздохом.

Раздался скрип отворяемого окна, и из него выглянула Люджина.

— Я уже все услышала, — сказала она серьезно. — Не думай, мам, я не специально подслушивала — уже после того, как ты за мазью приходила, у меня голова закружилась, пошла полежать, а тут вы говорите.

— Да знаю, что не специально, — проворчала Дробжек-старшая, отчего-то смутившись. — Я тебя подслушивать не учила, не принято это у нас в семье.

Лорд Джон поспешно встал, протянул Люджине руку через оконный проем.

— Я рад познакомиться, — сказал он как можно доброжелательнее. — Повторю, мне жаль, что так вышло. Я не оставил тебя бы, если бы знал, что ты есть.

Люджина рассматривала его спокойно, но руку пожала.

— Я не знаю, рада ли я, — сказала она честно. — Но раз мама вас любила, значит, вы как минимум неплохой человек. Я поначалу рассердилась, но почувствовала, что не врете и без тайного умысла все это предлагаете. Может, — она посмотрела на мать, — пойдемте к столу? Там и расскажете мне все, что я должна знать.

— Ну пойдем, раз приглашаешь, — вздохнула Анежка Витановна. — Может, и к лучшему это, да.

За столом, под стук молотков и звук дрелей, под смех и крики детей, за которыми вызвался присмотреть Вотжеч, кидающий на беседующих внимательные взгляды, Люджине рассказали всю историю. И лорд Джон повторил свои предложения.

— Мне титул не нужен. И деньги не нужны, — покачала головой Люджина.

— Мы это обсудим потом, — уклонился от спора лорд Джон. — Но, может, ты согласишься иногда встречаться со мной, когда вернешься в город? Например, обедать раз в две недели? И я бы сюда приходил, например, через две недели, если ты здесь еще будешь? Я расскажу тебе про Кембритчей. И если у тебя будет какая-то проблема, смело пиши и звони, когда восстановят связь, — он достал из кармана золотую визитницу, из нее — золотую же визитку с его телефоном и координатами личного почтового телепорта. И ты, Энни, обращайся, — и он отдал Дробжек-старшей вторую визитку. — Дадите мне свои номера?

— Ну что, — с неловкостью сказала Анежка Витановна Люджине, когда листолет скрылся за горизонтом, — жалеешь, что я не сообщила ему? С детства бы жила, как принцесса, была бы столичной штучкой…

Они с дочерью стояли вдвоем там, где и попрощались с неожиданным гостем. А вокруг по-прежнему кипела жизнь.

— Я никогда не мечтала о богатстве, мам, — отозвалась Люджина, поглаживая живот: сын весело толкался там внутри. — И я люблю Север. Ты же знаешь, в Иоаннесбург я переехала только из-за Игоря.

— И не злишься, что я скрывала?

Люджина прислушалась к себе.

— Я понимаю, что такое, когда болит. Это лучше не трогать, мам. А ты, — она повернулась к Анежке Витановне, — совсем его больше не любишь? Думаешь, такая любовь может пройти?

Она говорила — а думала об Игоре о том, как он был для нее всем, и только ее боль и страх стали больше ее любви к нему.

— Все может пройти, если не питать, — сказала Анежка Витановна тяжело. — Не скажу, что ничего в сердце не екнуло, доча. Но у него своя жизнь, у меня своя. Он к нам на хутор не поедет, я в его дворцах с ума сойду. Да и Мил мне всем хорош. С ним мне не надо учиться быть кем-то еще, я ему и так хороша.

— И все же, — Люджина обняла мать и положила голову ей на плечо, — мне тебя жалко.

— А неча меня жалеть, — проворчала Анежка Витановна, но руку подняла и голову дочери погладила. — У меня все хорошо, Люджина. Вот родишь здоровенького внучка и совсем хорошо будет. А пока дом есть, работа в нем есть, война закончилась — да и слава Богам.

Вечером от Джона Кембритча в почтовый телепорт пришла толстенькая книжка — иллюстрированная краткая история Кембритчей и всех их ветвей. И Люджина несколько дней листала ее, вглядываясь в лица своих предков — конечно, как все внебрачные дети аристократов, она была в мать, но все равно стало ей казаться, что она и в себе находит какие-то черты Кембритчей.

Были в этой книге и фотографии ее брата и сестры, и нынешнего короля Инляндии и Блакории еще под титулом «виконт Кембритч». Люджина его помнила и удивлялась тому, как же сталкивает людей судьба. Если он не родной сын ее отца, то кто он ей? Сводный брат? Или сводные — это только если родители были женаты?

Она листала книгу, дремала, купалась, читала вечерние записки от Игоря, улыбалась и грустила, гуляла и ела крупную сладкую землянику. Вспоминала, как тяжело маме было в детстве и Люджина мечтала, что папа найдется и станет полегче. Но мама стала ей и матерью, и отцом, и дочь так же воспитала. Очень долго Люджина не знала, что это такое — полагаться на кого-то, кроме себя. А мама вот только-только оперлась на Милослава, и то видно, что непривычно ей это. Хорошо, что Вотжеч типичный спокойный и основательный северянин, и за власть в доме не борется, но и если что, терпеливо оттирает маму от стройки, говоря «Твое дело — указания давать и работу принимать, Анежка, а не бревна таскать».

Хотя мама может и бревна, да.

Люджина гладила живот и думала, что Игорь точно будет хорошим отцом. Но решится ли она вернуться?

Перед сном она смотрела на белеющую у кровати статуэтку Синей, и представляла, что она так же будет кормить своего ребенка грудью и ждала этого. В дреме перед ее глазами проходили лица ее предков — и бастардов Кембритчей, которым в этой книге тоже нашлось место. Она узнала, что раз в три-четыре поколения среди Кембритчей, особенно среди младших детей, появлялись стихийные маги — как она, и что почти все ее предки выбирали либо военную, либо целительскую стезю — то есть все то, что выбрала она сама.

И в мире ее самоидентичности, там, где напротив слова «отец» зияла пустота, которую Люджина в свое время заполнила фанатичной влюбленностью и поклонением перед Стрелковским, вдруг все стало на свое место.

А Игорь окончательно перестал замещать ей отцовскую фигуру. И стал просто мужчиной. Таким, какой он есть — не больше, но и не меньше.

Через неделю после прилета отца, незадолго до середины июля, когда до предварительной даты родов осталось чуть менее полутора месяцев, Люджина снова читала письмо от Игоря.

«Мама пишет, что ты купаешься по пять раз на день. Это правильно. Я же, кажется, приклеился к своему креслу в Управлении — обучаю еще двух заместителей. Побывал в поместье в Рыбацком, решил установить там детскую площадку на случай, если решим жить за городом. Скучаю по тебе, Люджина».

Она смотрела на это «скучаю» несколько минут. А затем взяла бумагу и ручку и стала писать.

«Здравствуй, Игорь. У меня все хорошо, я отдыхаю. Мне здесь очень хорошо и спокойно. Представляешь, несколько дней назад я познакомилась со своим отцом. Не знаю, как это изменит мою жизнь, пока я менять ничего не готова. Это удивительная и грустная история. Его зовут Джон Кембритч, герцог Джон Кембритч-Залесский. Не мог бы ты подобрать мне на него досье? Я должна понимать, с кем имею дело…»

«Скучаю» она так и не добавила, хотя рука дернулась дописать и сердце сжалось.

Она скучала, конечно же, она очень скучала. Но в Иоаннесбург ей не хотелось, ей хотелось прожить это душистое, исцеляющее, доброе лето здесь. Так долго, как это будет возможно.