Глава 14

Близился сезон Хозяина Лесов, до августа оставалось всего пара дней, а устранение последствий войны и едва не случившейся планетарной катастрофы все еще требовало огромных усилий — и пусть кое-где уже появилось электричество, восстановили водопроводы и коммуникации, понятно было, что займет ремонт не месяцы, а годы. Лето еще не кончилось, а уже нужно было решать, как не дать замерзнуть людям зимой там, куда не успеют дойти ремонтные бригады, как обеспечить питанием там, где не успеют вырастить урожай.

Много дел было у всех жителей Туры: и простых людей, и правителей. Владыка Четерии лично под присмотром Медейры высадил росток дерева хидавари на площади у дворца и накрыл его щитом.

«На кого укажет ветвь этого дерева, тот станет героем, коему суждено выполнить важное и опасное задание. Дам это задание я, Мастер Клинков», — написал дракон вокруг щита.

Росток под жарким солнцем пошел ввысь — и к нему потянулись воины, драконы и обычные люди, те, кто хотел испытать себя. За пару недель отдельные охотники за удачей превратились в разрастающийся ручеек, начали прибывать и желающие из других стран, где напечатали воззвание в газетах, но дерево не отзывалось никому. Говорят, видели возле дерева даже несколько иномирян в сопровождении конвоиров — Владыка велел к дереву пускать всех. Им дерево тоже не отозвалось.

Были эти иномиряне из тех, кто просил Владыку оставить их в городе и клялся ему в вечной верности, а также обещал отработать все зло, что принес этому миру.Говорят, что Четери, получив прошение, подумал недолго и сказал управляющему Эри:

— Выстрой тех, кто хочет остаться, перед дворцом. Я сам загляну в каждого и скажу, кто здесь людям Тафии мешать не будет, а кто возьмется за старое, как только получит чуть свободы.

Желающих нашлось несколько сотен — и Четери, проходя перед строем с птицей на плече, видя страх и благоговение в глазах смотрящих, касался одного из трех-четырех. Остальных велено было отправлять Ренх-сату.

— Они у нас не приживутся и законы наши не примут. Слишком неповоротлив их ум, они неизбежно ввяжутся в стычку или разбой, и я вынужден буду их казнить. А я воин, а не палач, — объяснил Чет.

Четери, оказавшийся хранителем перекрестья двух миров, после того, как вернулся с пира с богами с новыми дарами и новым зрением, за дела взялся с утроенной силой.

— Быстрее разгребемся, быстрее пировать будем, — говорил он. И успевал везде — и приласкать жену, и покачать сына, который радовался отцовским рукам, и отслеживать, как отстраивается город, и знать, сколько пленных иномирян с Блакории и Инляндии приводят в Тафию. Пролетел через Город-на-реке уже Виса-асх, тиодхар, поклонившийся Ворону, и его сподвижники. Колонны сдавшихся иномирян из Инляндии еще шли к Тафии и достичь ее должны были вот-вот, но самые быстрые, те, что были на охонгах и стрекозах, уже прибыли в Тидусс.

Почти два месяца прошло с момента встречи Ренх-сата и Лукаса Дармоншира, ныне короля Блакории и Инляндии, и многое из того, о чем договорились тогда, уже исполнялось или было исполнено. Тысячи заложников с Лортаха, пригоняемые жрецами к порталу на равнине у трех вулканов, выходили в Тафии. Жрецов ловили, поили отваром травы хешозис и передавали Ренх-сату, чтобы тот внушил им, что снаружи, в новом мире, все еще идут бои, и они видели это своими глазами — как и то, что люди, выведенные ими, были принесены в жертву.

Тафия превратилась в гигантский перевалочный узел с большим базаром на заросших травой пепельных склонах храмового холма, с координационным штабом международного отряда и лагерем помощи заложникам, с работающими на восстановление города пленными.

Вернулось за это время больше пятидесяти тысяч человек, но еще десятки и десятки тысяч оставались на Лортахе. В Рудлоге и Инляндии с Блакорией очень приблизительно посчитали угнанных: жителей опрашивали и просили заявлять в администрацию, если они предполагали, что кого-то угнали на Лортах. И вышло, что общее количество заложников превысило сотню тысяч. Более всего пострадали, конечно, те области, которые находились недалеко от порталов или долго были под властью иномирян.

Сколько из угнанных людей были принесены в жертвы чужим богам, Четери думать не хотелось. И так было понятно, что немало.

Выходили из портала и беженцы с Лортаха — жители поселений, находившихся под защитой Ворона. Здесь их встречали тидуссы и темные, чтобы сопроводить после надлежащего отдыха в Тидусс. Четери качал головой — Жрецу предстояла огромная работа, чтобы всех их прокормить, дать кров, помочь вжиться в новую страну, научить жить бок о бок как с веселыми тидуссами, так и со старыми врагами — иномирянами. Четери общался с пришедшими: чтобы достичь портала,беженцы с большим страхом, пусть и под защитой отрядов бескрылых дар-тени, шли по землям прокнесии Волаши. Пока им везло — да и Ренх-сат не бросал слов на ветер и все это время отвлекал соседа то пожарами, то разбойничьими нападениями, то потравой источников.

Четери иногда думал, что не иначе как и Хида-Роженица помогает заложникам и тем, кто был под защитой Жреца на Лортахе, и усыпляет бдительность жрецов и тха-норов, потому что план был очень рисковый и мог посыпаться из-за одной случайности или ошибки. Но пока все работало.

За деятельностью иномирянского генерала Четери следил с любопытством — иллюзий о том, что тот надежный союзник, дракон не питал. Но Ренх-сат был лучшим из возможных соседей, и Чету импонировала его жесткая жажда к выживанию. Отчеты, составляемые наблюдателями с Туры, еженедельно доставлялись в координационный штаб международных войск, и Владыка ознакамливался с ними одним из первых. И одобрительно кивал головой — все Ренх-сат делал правильно — и укреплял свою твердыню, и собирал продовольствие, и торговых людей привлекал, и крестьян, и войска обеспечивал. Все для того, чтобы не снесли его тут же другие кнесы, как узнают, что война на Туре давно закончилась гибелью их богов, а Ренх-сат стал предателем, заключив союз с врагом и обманывая и жрецов, и кнесов.

Конечно, рано или поздно они узнают, и ему придется отбиваться. Выстоит ли он? Четери бы посоветовал ему бить первым… но каждый должен прокладывать свою судьбу сам, если только не связан с учителем как ученик.

Знал Четери и то, что лазутчики Ренх-сата ходят по поселениям и смотрят, не утаил ли кто раба или рабыню с Туры, и выкупают их, если нашли, или крадут. Ренх-сат свои обязательства выполнял точно. Но и получал он за каждую тысячу заложников по десять автоматов и ящики с патронами, так что ему было ради чего работать.

Присылал он и лорташских женщин для империи Ворона: были среди них и рабыни, и выкупленные у отцов, и те, кто сам решил уйти в новый мир, соблазнившись на речи зазывал, тоже нанятых Ренх-сатом. Женщин на этой стороне успокаивали, обихаживали, но следили за ними строго, чтобы не убежали обратно и не сорвали возврат заложников. И вместе с жителями поселений отправляли в Тидусс к Жрецу. А он уж их там отдавал на попечение своих помощников: всех селили в хижинах в области вокруг столицы, давали еду на первое время, коз и семена на огород и объясняли, что пока нужно обживаться и учить язык.

Ренх-сату же взамен женщин слали зерно из Йеллоувиня, овец, верблюдов и коз из Песков — за все расплачивался Жрец золотом, которое жертвовали ему раджи. Насколько добровольно жертвовали — неизвестно — но кто бы мог отказать Ворону?

Много дел было и у Владыки Нории с Владычицей Ангелиной — под Четери был один город, пусть и самый многолюдный, а под ними — все Пески, и города нужно было восстанавливать так, чтобы никому не было обиды, и людям помогать, и потихоньку налаживать торговлю с соседями. И детей воспитывать — теперь, помимо сирот-драконят, жили во дворце пять бывших нани-шар, родившие Нории детей — двух мальчиков и трех девочек, которые либо уже обернулись, либо вот-вот должны были обернуться в драконят. Всех их, матерей с детьми и их семьи, Ангелина приняла, и всем детям, как общая матушка, уделяла время.

Тоже не было бы у Нории и Ани ни минуты на праздность, если бы Владыка иногда по-прежнему не выкраивал им день-два отдыха.

Приближался день рождения Ангелины, и пусть пышное празднование сейчас было не ко времени, хотелось Нории жену побаловать, удивить ее — он очень любил, когда сквозь строгую и могущественную женщину проступает восхищенная девочка, на плечах которой не лежит весь мир и десяток детей в придачу. Так что задача стояла перед ним сложная.

Королева Василина же с нетерпением ждала, когда рудложские войска (и примкнувшие к ним батальоны йеллоувиньцев, которыми командовал принц Вей Ши) добьют иномирян, которые растеклись по предгорьям Милокардер, прятались в лесах и ущельях.

Боевая работа подходила к концу — уже все города были освобождены и зачищены, сотни инсектоидов уничтожены и тысячи лорташцев взяты в плен. Но армии предстояло еще проверить каждый лес, каждый овраг на Юге и ближе к Центру, чтобы никто из врагов там не затаился и никакое чудовище в мирное время не вылезло жрать людей или не свило гнездо, чтобы размножиться.

Королева же вместе с Марианом, как и все правители, посещала города своей страны. Люди должны были знать, что их беды видят, и не оставят без крова и еды на зиму, а чиновники понимать, что нужно усердно работать и ни в коем случае не класть себе в карман предназначенное для восстановления.

Говорят, в Изле́сье, что между Лесовиной и Иоаннесбургом, ее величество устроила такой разнос, что часть городской администрации и комитета по строительству потеряла места, а часть — и свободу. А все потому, что дома ремонтировали не по спискам, а вперед двигали тех, кто главе комитета заносил взятку.

Газеты тут же вспомнили и приступы гнева матушки королевы, и то, как сестра ее, Марина Инляндская, в бытность герцогиней, сняла с должности мэра Виндерса за мошенничество с гуманитарной помощью. Достойные чиновники просто продолжали работать дальше, а вороватые — получили наглядный пример того, что будет с ними, если не прекратят.

Посетила Василина и Великую Лесовину, и пришла туда с Марианом и детьми — ведь помимо рабочих встреч планировала и встреча с матушкой и теткой Мариана, которые так и пережили войну под городом, недалеко от того самого района, где жил великий маг Алмаз Старов. В прошлое посещение Лесовины королевской семьей родственницы были на водах ближе к Северным пикам, поэтому увидеться не удалось.

Зигфрид перенес семью прямо в гостиную дома, в которой пахло блинами, творогом и вареньем, и вышедшие пожилые сестры принялись с охами «ах, как вы выросли», «да еще белее у мальчишек головы стали» и улыбками обнимать детей. Мартинку так и вовсе передавали из рук в руки, пока она не запротестовала. Вокруг стелились коты, обтираясь о гостей, и Василина подумала, что придется Зигфрида, который понятливо отступил в уголок и не шевелился, просить почистить одежду.

Лишь потом матушка, крепкая, как все северянки, обняла Мариана — они были почти одного роста, но казалось, что прижимает она его к сердцу. Подержала сына у сердца, отпустила с неохотой и повернулась к Василине с улыбкой.

— Про тебя, — сказала она одобрительно, — до сих пор по городу рассказы ходят, как ты на огненном звере летела и как закрыла портал и спасла Лесовину.

И она обняла невестку почти с тем же теплом, что обнимала сына.

Матушка Гана, женщина строгая, до сих пор носящая фиолетовый по умершему почти десятилетие назад мужу, известие о воцарении Василины в прошлом октябре приняла со сдержанностью. Она регулярно отказывалась от переезда в Иоаннесбург и едва-едва согласилась на охрану и то из соображений безопасности сына и внуков.

Матушка, как вдова офицера и мать офицера, без дела в войну не сидела: вместе с сестрой и другими почтенными северянками они плели маскировочные сети, подкармливали детей в приютах и беженцев, ухаживали за ранеными в госпиталях. Жила она скромно и до коронации, и после, и в городе ее за это уважали. Но все же служба безопасности организовала ее охрану на высшем уровне так, что матушка и не подозревала, что новый дворник, электрик и владелец крохотного магазинчика наискосок от ее дома, а также соседи — чудесная молодая пара и несколько одиноких мужчин — живут и работают тут только потому, что тут живет она. И потому что им приказал Тандаджи, конечно же.

На крайний случай дамы были обеспечены и эвакуационными амулетами, а если б те не сработали — женщин бы вывезли, но слава богам, все обошлось.

С невесткой матушка Гана общалась ласково, насколько позволял характер вдовы офицера, но без излишней сентиментальности: ей было важно, чтобы сын был счастлив, а то она уже не чаяла увидеть внуков. И когда родился старший, Василь, приехала в поместье Байдек помочь невестке — и, увидев, что Василина справляется, уехала через месяц. Так и приезжала на рождение детей, помогала без напора и сварливости, будто службу несла. А затем уже регулярно слала подарки и навещала семью раз в полгода на недельку «чтобы не мешать, да и с сестрой мне привычнее». Привычек своих она после коронации менять не собиралась и планировала прийти телепортом во дворец в феврале, но началась война и стало не до того.

Мариан, конечно, навещал ее чаще — до войны раз в месяц Зигфрид переносил его к матушке, иногда с детьми, и они чинно пили чай с бабушкиными пирогами и рассказывали, чем живут. А вот после войны дети с бабушкой еще не виделись ни разу — так что посещение было очень кстати: пока родители принимали отчеты о положении дел в городе, дети провели время с родственницами. Но прежде состоялся семейный завтрак с блинами с творогом, что напекли бабушки Гана и Маришка: за завтраком сестры рассказали обо всем, что творится в Лесовине, где еще нужна помощь, а где кто отлынивает, и к отчетам королевская семья приступала уже вооруженная знаниями.

Пахал как проклятый и новоиспеченный его величество двух стран Лукас Инландер. Казалось бы, чуть больше месяца прошло с его коронации, а он уже ощущал себя так, будто много лет на троне. Хотя, признаться, на троне-то он посидел за все это время один раз — во время принятия вассальной клятвы инляндских аристократов.

Впереди было такое же мероприятие, но уже в Блакории, почти зачищенной от иномирян — только в горах шло жесточайшее сопротивление, — но Люк откладывал принятие вассальной клятвы как мог. Она заняла бы целый день вместе с последующим обедом, а слишком многое нужно было сделать до зимы.

Говорят, что по ночам на побережье Инляндии и Блакории поднимался такой сильный ветер, что чудом не сносило крыши домов, а по утрам люди стали обнаруживать установленными в песок или меж скал десятки больших затонувших судов, которые ранее перекрывали бухты и заливы. Его величество распорядился обследовать судна, и те, которые не подлежали восстановлению, распиливать на металлолом, а те, которые можно было отремонтировать малыми усилиями, пометить и приступать к ремонту. Таковых оказалось немного — но Люк обещал, что каждое судно, которое выйдет отремонтировать, будет возвращено на воду его помощниками.

Возможно, работоспособности его величеству придавал тот факт, что супружеская жизнь его стала с некоторых пор исключительно платонической, а энергию куда-то нужно было девать. Но народу такие интимные детали были неизвестны и потому усердие короля неизменно всех поражало и восхищало.

Много забот было и у Демьяна Бермонта, а несколько дней назад прибавилась еще одна. Приснился ему первопредок-Михаил в человеческом обличье, только лапы медвежьи, ростом с гору — и сам Демьян тоже такого роста был. А стоял бог в Медвежьих горах, радом с тем местом, где нынче зияла пустота, а раньше спала медведица-Статья.

— Я проведу Михайлов день и как только солнце коснется горизонта, помогу брату в отделении его земли и уйду на несколько лет, — умиротворенно сообщил Хозяин лесов. — Так нужно, чтобы меньше раздора было в будущем. Но я и не нужен тебе — правишь ты крепко, сил у тебя благодаря жене как у твоих предков тридцать поколений назад. Со спокойной душой я уйду. А тебе оставлю дело.

Великий Пахарь сунул лапу за пазуху и достал крошечного дремлющего медвежонка. Положил его на место матери — и тот, заворочавшись, превратился в каменный холмик высотой с пятиэтажное здание.

— Довыносить бы мне его, да дело нужное не отложить, следующий раз в такой силе я только через год буду, — проворчал Михаил. — Поэтому тебе быть ему нянькой. Раз в неделю приходи сюда и корми его своей кровью, и тогда через год вырастет он горой и стена вокруг Бермонта восстановится. А чтобы слушал тебя, запоминай его имя. Звать его Берьегор, а пока кличу его Горушка, будет он стране охранником, тебе помощником, жену свою с ним познакомь, пусть уважит, и детей приводи, как будут.

— Все сделаю, отец, — поклонился Демьян, во все глаза глядя на каменный холм и видя мощные потоки своей стихии, что потекли от медвежонка вокруг — вырастет Великий дух земли и будет ощущать каждую пядь земли Бермонта, оплетет потоками как сетью и в любом месте на помощь придет, силой поделится. И к алтарю скоро пуповина дотянется, соединится с ним. Его величество, захваченный благодарностью и восторгом, не выдержал — наклонился и тихонько погладил медвежонка-холм по спине. Тот едва заметно заурчал.

— Вот и славно, вот и познакомились. Не думай, — мягко прорычал Михаил, — не тороплю тебя с детьми, всякому плоду свое время. Ну, все я сказал, иди к жене своей, сын.

И он мягко коснулся лба Демьяна — и тот проснулся уже поутру рядом с Полиной.

В эту же ночь императору Йеллоувиня Цэю Ши тоже приснился первопредок. Гуляли они с первым Ши по чудесным садам, слушая пение небесных птиц, долго гуляли молча, и только в конце Вечный Ученый поведал, что предстоит ему уйти, и потомка благословил.

Цэй Ши проснулся и после короткой молитвы утром приказал принести ему кисти, шелк и цветные чернила, и набросал то, что помнил он из небесных садов бога. Пусть император был военным и чиновником, во всех Ши жило стремление творить и запечатлевать красоту.

Недавно доложили ему, что совсем скоро закончится служба сына, Вея Ши, в Рудлоге, что враг со дня на день будет окончательно разбит, и думал Цэй Ши в честь подвигов сына устроить ему и его воинам полагающуюся встречу. И подарок сделать — а что может быть лучше подарка, изготовленного рукой отца и благословленного им же?

Говорили в народе, что не только у людей, но и у богов было множество забот — еще бы, столько молитв им поступало в это время, столько служб служилось. Но одно дело — подозревать, а другое видеть.

Служащие дворца в Тидуссе к явлению богов к своему господину уже привыкли, и если поначалу захлебывались в священном восторге, то теперь деловито занимались своими делами, лишь прислушиваясь иногда к громовым раскатам хохота или вдыхая нежное благоухание, разливающееся вокруг. Иногда у дворца бросались в рост цветы и трава — садовники ворчали, что Хозяин лесов уж зачастил, но добродушно и осторожненько. А когда шел над дворцом дождь, служащие пытались собрать его в плошки-баклажки и потом давать родным как средство от бесплодия и тоски.

Говорят, часто бывали боги у своего брата, и такого никогда не случалось, чтобы так много времени стихии, повелители мира, проводили в человеческом обличье. Конечно, замечали слуги, что не бывало среди гостей Белого Целителя, но рассказывать об этом не могли — как печатью рты их закрывало.

Побаивались служащие, да что там — были в ужасе, от поднявшихся за дворцом загонов и прибывших туда с Виса-асхом и его сподвижниками сотен охонгов и около полутора десятков стрекоз. И пусть Вечный Ворон погрузил их в неподвижность — все равно страшно было.

Иномирян пока разместили в помещениях для гвардии, наемников стали после клятвы ставить в группы охранников. Ворон велел Виса-асху обдумать и решить, как на первое время расположить почти сорок тысяч сдавшихся и желающих служить Жрецу наемников с Блакории и Инляндии, что прибудут сюда через пару недель из Тафии. Выделил им он под полевой лагерь луг и лес в километре от дворца, сказал строиться, как умеют, как привычно им. А уж как смешать их с имеющейся армией Тидусса, сам Ворон решит. А еще сказал Жрец, что каждый, кто нарушит законы новой страны, будет казнен, и велел Виса-асху и командирам выучить новые законы, чтобы растолковать их для иномирян.

Угрозе казнью никто не удивился — это был привычный лорташцам язык силы.

Инсектоиды пробыли в загонах всего день — а вечером спустились к Жрецу снова божественные братья и сестра. И пошли они прямо к тварям Нижнего мира.

Серена с каждым из братьев поделилась тем знанием, что получила от поверженного противника. Знали они теперь обо всех страшных экспериментах, удачных и неудачных, что творили враги-вивисекторы, о том, как выводили они и последователей своих, получивших ментальные способности, и свое живое оружие, как делали его смертоносным и намеренно кровожадным. И теперь стояли боги перед загонами, рассматривая неподвижных инсектоидов.

— С того момента, как придумала я изменить их на пользу Туре, перебирала я, как лучше это сделать, — сказала Серена. — И вот сегодня придумала и сразу вас позвала. Вот что делать хочу, посмотрите, — богиня коснулась ближайшего инсектоида: под рукой ее стали переплетаться внутренности, перестраиваться, что-то уходить, что-то наращиваться. — Если перестроить на растительную пищу, то есть они будут не больше лошади, а работать смогут так же.

Страшные челюсти становились меньше, сращивались, как у саранчи, что питается только растительной пищей, жвалы становились короче, уходили пилы-зубья, нарастали вместо них ребристые плоские выросты: ствол бамбука такие перемелят, ветки перетрут, траву, но рвать мясо уже не смогут.

— Не нужно ли уменьшить этих тварей в размерах? — задумчиво прогудел Красный, рассматривая работу сестры и понимая, как и что делает она. — Иначе расплодятся и на Туре не прокормятся, или придется перенастраивать их на подпитку нашими стихиями, а это работа небыстрая. Можно доработать постепенно, но Корвину они уже через пару лет на Туне понадобятся как лесорубы и строители, прокладчики дорог и тягловая сила…

Богиня мягко качнула головой.

— Они и так в следующем поколении станут мельче из-за отсутствия божественной силы своих создателей. Тха-охонги станут размером со слона, а охонги — с осла. Стрекозы — смогут поднять максимум двух людей. Значит, и питания им понадобится меньше. Пусть и растительного.

— Позволишь мне, сестра? — вступил Зеленый, и тоже коснулся инсектоида. — Нужно все же ограничить их в плодовитости, иначе они выжрут всю зелень на Туне. Темному брату это ни к чему. Да и нам тоже — если уберем не только кровожадность, но и многочисленность приплода, то станут они хорошим подспорьем и нашим фермерам. Иначе как избавляться от лишних инсектоидов? На мясо они плохо годятся, разве что ради хитина разводить. А фермерам они будут полезны: вон как в Инляндии споро землю вспахали, любо-дорого посмотреть. Сделаю так, что теперь размножаться самка сможет лишь раз в три года и приносить не больше десяти инсектоидов, — сказал Зеленый. — А то, что яйца откладывать они могут не более трех раз, и так в их природе есть.

— Хорошая мысль, — почти пропел Желтый, разглядывая изменяемого охонга. Под взглядом и рукой его темный, буро-зеленоватый охонг засверкал зеленью и бронзой, как жук-бронзовка. — Что? — улыбнулся он выразительным взглядам братьев и сестры. — Это красиво. Заодно ему и привязанность к человеку увеличил. Чтобы даже случайно не мог задеть никого из людей.

— А я, пожалуй, еще укреплю их броню, — проговорил Красный. — Нравится мне, что из нее оружие можно делать. Я у Четери пробовал, отличный кинжал ему с той стороны подарили.

— Я добавлю ментальной восприимчивости, — погладил переливающегося бронзой инсектоида Жрец. — Чтобы любого человека они слушались, а не только потомков иномирян. И жизнь продлю до тридцати лет. Чтобы семье долго служили. Можно бы и дольше, но изнашиваться будут сильно.

Долго они так перестраивали первого подопытного охонга — и когда остановились, стал он куда изящнее и приземистее, и выглядел теперь не страшно, а деловито. А затем изменили всю остальную стаю. И стрекоз потом по тому же принципу изменили, и тха-охонгов.

— Спасибо вам, братья и сестра, — проговорил Ворон. — Все я запомнил. Не тратьте силы сами — сегодня ночью раскину я свои потоки, и каждого инсектоида, которого коснусь, изменю так, как придумали мы. А там уже люди придумают, что с ними делать. И войскам, что сейчас дерутся, какое облегчение будет! А врагу — удивление!