Глава 5

7 лет назад, Иоаннесбург

Дни мчались за днями, а королева, будто получившая второе дыхание, с поражающей всех энергией продолжала свой отчаянный бой. Она почти не ела и спала урывками. Святослав, правильно понявший произошедшие с ней изменения, радовался тому, что она больше не срывается в приступы, но и беспокоился за ее моральное состояние. Их отношения были построены на таком доверии и близости, что он никогда бы не сказал ей ни слова упрека. Ревновал ли он? Поначалу – да. Сейчас Святослав скорее считал это несчастьем любимой жены и был готов на все, чтобы ей не приходилось терпеть боль. Однажды, в один из первых приступов, она просто отшвырнула его, когда он, испуганный состоянием Ирины, попытался остановить ее на выходе из спальни. Обошлось сломанной рукой и сотрясением мозга.

Наутро они поговорили, и Ирина, напуганная своим поступком, пообещала ему больше не поддаваться приступам и просила в следующий раз привязать ее к кровати и держать, пока не выдохнется. Закончилось тем, что она билась в путах, с воем и плачем, с судорогами и температурой всю ночь, и он, не в силах это вынести, сам развязал ее и отпустил. Принц-консорт знал, что она не променяет его ни на кого – слишком ценными были их отношения, и готов был пойти на все, чтобы она не мучилась больше так, как в ту страшную ночь. И знать не хотел, кто был жертвой в тот раз. Главное – Ирина снова была здорова, насколько ее возбужденное состояние вообще можно было назвать здоровым.

Остальные члены семьи тоже находились в состоянии, близком к истерическому. Совместные и личные интервью, выступления, поездки по городам, снова выступления, посещения больниц, школ, детских садов, армейских частей. Иногда они ухитрялись побывать в шести-десяти местах за день. Телепортисты работали посменно круглые сутки, а придворный маг с учениками выдали королеве, наверное, годичный запас тонизирующей настойки. Повара держали блюда горячими день и ночь, а горничные сбились с ног, готовя одежду, уместную по каждому поводу. Казалось, она за короткий срок решила наверстать все, что упустила за прошлые годы в деле поддержания лояльности народа. И день за днем медленно, но верно настроения в королевстве улучшались, толпа перед дворцом рассасывалась, а уж футболки с надписями «Я люблю королеву» и «Единственная Ирина для нас» разлетались со скоростью пятничного пива.

Его Священство, настоятель Храма Всех Богов милостиво согласился несколько раз упомянуть о королевской семье в своих проповедях, но этой самой семье пришлось отстоять длинную и занудную службу. И благодать не спасала от зевоты, пришлось обращаться к помощи заветной настоечки. Зато значительная часть верующих тоже оказалась на стороне Ирины.

Во дворце немногочисленные оставшиеся придворные начали шарахаться и прятаться по углам, если слышали настигающий их стук каблучков ее величества – любой праздношатающийся бездельник тут же получал выволочку и приспосабливался к какому-нибудь делу. И только один человек был бы счастлив услышать ее шаги и хоть несколько секунд поговорить наедине. Однако со Стрелковским они виделись теперь только на общих совещаниях и обязательных утренних планерках, после которых королева убегала. Он тоже пахал по-черному и почти не спал, агенты летали как заведенные, «слухачи» собирали слухи и сплетни в барах, кафе, фитнес-клубах и прочих присутственных местах, а срочно сорванные с остальных заданий «болтуны» распространяли нужную информацию, перебивая негативные разговоры.

В его сейфе лежали и ждали своего часа аккуратно подшитые папочки с компроматом на значительную часть продавшихся парламентариев, в том числе и на премьер-министра. Час икс наступал накануне обещанного срока, и собранный материал должен был заставить предателей задуматься над своим поведением.

А вот Смитсен был прозрачен как лед, и никаких зацепок для компромата, могущего оправдать его арест так, что даже принадлежащая магнату пресса его не смогла бы обелить, найти не удавалось, отчего Игорь Иванович скрипел зубами и мысленно желал ему просто сделать им всем великий подарок и помереть от какого-нибудь инфаркта.

Внедренные агенты ежедневно докладывали, что успех не достигнут. И это было очень, очень плохо. Потому что если не подсечь эту рыбку, все остальное не имеет смысла. Конечно, у них были инструкции на крайний случай и необходимый инструментарий, чтобы все выглядело естественно и не вызвало шума. Но, во-первых, это практически наверняка означало бы смерть исполнителя – посмертные проклятия весьма действенны и не очень эстетичны, а во-вторых, враг должен быть сломлен так, чтобы его дело уже не могли продолжить. Тут хоть самому меняй внешность и пытайся устроиться в дом, чтобы найти средство воздействия. Но, увы, времени не оставалось, приходилось работать в тех условиях, которые у него были.

Не спал Стрелковский еще по одной причине. Стоило ему закрыть глаза, как он видел дрожащую от страсти спину своей женщины, ее запрокинутую голову, длинные светлые волосы, намотанные на его кулак, ягодицы, сминаемые под его напором, чувствовал вкус и запах ее кожи и прикосновение обжигающей плоти, слышал хриплые крики «Игорь, Игорь!». Были и другие сны, выворачивающие его наизнанку от оглушающей ревности, когда он видел ее с мужем или с другими мужчинами, имена которых давно знал наперечет. И над всем этим шуршал тихий омерзительный шепот: «Прекратите копать под Смитсена, и через неделю вы уедете вместе».

Осознав после нескольких изнуряющих дней и ночей, что их враг нащупал его единственную слабость и теперь прицельно бьет в нее, Стрелковский лично съездил к Алмазу Григорьевичу и попросил его поставить ему щиты от ментального воздействия черных. Старый маг смотрел насмешливо и немного сочувственно, качал головой, ворчал: «Так и знал, что теперь ко мне весь дворец как к себе домой заглядывать будет», но просьбу, как ни странно, исполнил, и теперь начальник разведки мог хотя бы немного поспать – сном без сновидений. И непонятно, что было легче – быть ближе к ней каждую ночь хотя бы во сне или вообще не видеть ее.

В четверг с утра Ирина-Иоанна, одетая в простое светло-голубое платье, терпеливо ждала, пока камеристка уложит ей волосы, и недовольно хмурилась, слушая Марью Васильевну Сенину. Сенина работала статс-дамой уже много лет и научилась игнорировать недовольство своей королевы, особенно если это было нужно для дела. У двери комнаты терпеливо ждал личный секретарь ее величества, общение с ней которого статс-дама невежливо прервала, настойчиво пытаясь попасть к королеве на прием.

– Почему ты мне раньше не напомнила? – раздраженно говорила Ирина, стараясь не дергать головой и не мешать укладке.

– Так не поймать вас никак, ваше величество, – Сенина развела руками. – Я уж стара, не угнаться мне за вами.

– Погоди, – перебила ее королева. Она закусила губу и задумалась.

– Ваше величество, не кусайте губы и не хмурьтесь, будут морщины, – мягко упрекнула ее статс-дама. Ей было можно – она в свое время учила юную принцессу Ирину этикету.

– Да погоди ты, не мешай думать, Марья Васильевна, – королева, забывшись, тряхнула головой и тут же извинилась перед застывшей камеристкой. – Не вовремя этот бал, как же я забыла, – пробормотала она. – Устраивать в нынешней ситуации бал – опять начнут писать про растраты и поливать нас грязью, сейчас повод давать никак нельзя.

– Но уже почти все готово, деньги все равно потрачены, – сокрушенно сообщила Марья Васильевна, по знаку королевы чинно усевшаяся в кресло напротив. Начавшие седеть волосы, которые она упорно не красила, лежали «бараньими» кудряшками вокруг маленького, тоже немного овечьего лица с робкими голубыми глазами за стеклами очков. Не знающие Сенину вряд ли могли предположить, что эта дама обладает стальным характером и акульими зубами. Другие карьеру при дворе не делали.

– Так, – приняла решение королева, послушно опустившая голову по просьбе камеристки. – Будем менять концепцию. Во-первых, – обратилась она к секретарю, – объяви и проследи, чтобы журналисты быстро опубликовали, что в воскресенье у нас теперь ежегодный День Единения с народом. Во-вторых, сообщи приглашенным, что вход на бал будет платным, а сборы пойдут на помощь… ну, пусть малоимущим. Или детским больницам, подумай сам.

– Но это моветон – требовать плату за давно объявленный бал, – возмутилась статс-дама.

– Дурной тон – это послать псу под хвост все мои усилия ради того, чтобы аристократы могли пожрать и напиться бесплатно, – отрезала королева. Сенина поджала губы: ей не нравились вульгарные выражения. – Ничего, – продолжила Ирина, – пусть раскошеливаются, не развалятся. – Она снова повернулась к секретарю. – Заодно сообщи, что на балу пройдет аукцион с возможностью приобрести драгоценности королевской семьи. Мы с девочками отберем то, что хотим отдать, главное – не забыть быть на балу без них. Раз обещала народу, надо исполнять. Деньги от продажи тоже на благотворительность. Да, и если кто-то из аристократии захочет присоединиться и выставить какие-то свои вещи – пусть.

Секретарь быстро записывал поручения в маленький блокнотик.

– Далее. Разошли приглашения богатым купеческим семьям и заметным фигурам, пусть примкнут к нам. Их лояльность мне не повредит. А аристократы покрутят носами и смирятся. Да, давай сделаем не просто бал, а бал-маскарад, чтобы не было разделения по классам – а то соберутся в одном углу аристократы, в другом купцы, и будет нам сплошное и натуральное единение. Сообщи губернаторам, пусть оперативно подготовят народные гуляния, на дворе лето, пусть сцены поставят, ярмарку устроят, певцы-танцоры-фокусники повыступают. Фейерверки пусть организуют, не самые шикарные, но красивые. Тогда народ не так остро отреагирует на бал.

– Но им на подготовку всего три дня, – удивился секретарь.

– Успеют, – отмахнулась королева. – А не успеют, так полетят с кресел. Так и передай.

Агент Таша быстро шла по ночному Иоаннесбургу. Работа заканчивалась поздно и приходилось долго идти пешком до ближайшей автобусной остановки. Она, конечно, могла бы позволить себе вызвать такси, но уборщица, уезжающая на такси, точно не прибавила бы легенде достоверности.

Сегодня они с Тандаджи наконец нашли то, что искали. В личной спальне Смитсена, куда прилежную и чуть глуповатую горничную допустили буквально накануне, они обнаружили вторую дверь в шкафу. За ней оказалась маленькая комнатка, почти абсолютно пустая, но чисто убранная. Вделанное в стену матовое выгнутое внутрь черное зеркало из вулканического обсидиана размером в две ладони было похоже на круглый глаз. На зеркале – странные знаки по окружности, при взгляде на которые начинала болеть голова, а они сами словно прыгали в глазах, кривляясь и изгибаясь. Это был запрещенный артефакт, позволяющий вмешиваться в сны человека. Присутствовали тут и другие магические предметы, недопустимые к использованию, – самый безобидный мог подчинить человека, если у владельца имелась хотя бы капля его крови.

Крупнейшая коллекция нелегальных артефактов – то, что нужно.

На выходе из комнаты они чуть не попались. Ничего удивительного в присутствии там самой Таши не было, но Тандаджи работал дворником и обязан был находиться вне дома.

Помощник Смитсена, так не вовремя вернувшийся домой, скользнул по целующейся у комнаты хозяина парочке острым взглядом и потребовал прекратить блуд в доме, пообещав рассказать обо всем начальнику. «Хозяин этого не терпит, – проскрипел он, – так что считайте, что вы уже уволены».

Тандаджи в своей роли тидусского имигранта, плохо знающего язык, коверкая слова, заявил «Хас-зяину сам мусчин, он миня паймета» и с достоинством удалился, поэтому отдуваться пришлось Таше. Опустив глаза, приседая, кланяясь и извиняясь, умоляя не рассказывать Смитсену, как и положено бедной работнице, она чувствовала внимательный взгляд помощника и старалась вовсю. Кажется, он поверил. Во всяком случае, ощущение опасности ушло.

Таша не сильно расстроилась из-за предполагаемого увольнения. Конечно, лучше было бы ей продолжать работать, пока дело не решится, но уволят – так уволят. Дальше дело уже за официальным обыском в присутствии магов и духовников, и агент Таша спешила в Управление, чтобы сообщить начальнику о результатах работы. Игорь Иванович лично приказал при появлении каких-либо новостей сразу же сообщать ему.

Ночной город приветливо мигал глазами фонарей, обдувал теплым ветерком, а до прибытия автобуса оставалось минут пять, когда она подошла к остановке и закурила в ожидании транспорта. Улицы были на удивление пустынны, хотя столица обычно не спала круглые сутки. По шоссе мчались машины, а вот людей практически не было.

Каким чудом Таша почувствовала нападение, сказать сложно. Видимо, не прошли даром ни тренировки по развитию интуиции, ни занятия боевыми искусствами. Вот она стояла и курила – и тут же метнулась в сторону, развернулась, впечатала первому нападающему сигарету в лицо, проскользнула мимо второго и побежала, наклоняя голову и ожидая выстрела. Это только в приключенческих романах одна героиня легко раскидывает семерых мужиков, при этом еще и успевая многословно думать, а частенько и длинненько поболтать с ними о том, как они дошли до жизни такой. В реальности все проще – мозг отключается, тело работает на рефлексах, а ум даден, чтобы понимать, когда нужно бежать. Благо, бегом агенты тоже активно занимались.

Она уже довольно далеко убежала, когда услышала, что один из нападавших что-то выкрикивает ей вслед, и догадалась-таки нажать кнопку тревоги, вделанную в манжет курточки. В следующую минуту наведенное проклятие сбило ее с ног, парализуя, перемалывая кости, иссушая и высасывая жизнь.

Агент Тандаджи, известный у Смитсена как Ману, работал, в отличие от Таши, с проживанием в доме и со Стрелковским виделся в редкие выходные. В эту пятницу его не отпустили, а он и не настаивал. Связной всегда служила Таша.

Дворнику выделили маленькую пристройку у гаража, и он с утра до вечера махал метлой, намывал дорогу перед гаражом и крыльцо, убирал и сжигал листья, следил за кошками хозяина и исполнял мелкие поручения. Вставал Тандаджи рано, в пять, чтобы успеть убрать двор до появления медиамагната, и ложился, соответственно, тоже рано. И прокравшимся в каморку людям с приказом брать его живым для допроса это было прекрасно известно.

Сухощавый сутуловатый дворник дернулся, замычал, когда ему, зажав рот и приставив к шее нож, ловко вязали руки. Здесь обошлись без заклинаний, тидусс явно был напуган и, пока его вели на допрос, с ужасом повторял: «Я ничего ни краль, добруе господины, нет-нета, не краль я».

Привели его в комнату на втором этаже, где уже ждал, привалившись к столу, господин Смитсен и его помощник Щеглов. Увидев хозяина, тидусс завопил еще громче и неразборчивей, пока его привязывали к стулу, кричал «Я честна!» и «Крошка чужу никогда не браль». Смитсен недовольно нахмурился и посмотрел на толстяка – тот вполголоса проскрипел: «Говорю тебе, наверняка он с девчонкой заодно, хоть в комнате и только ее следы были».

Смитсен подошел к застывшему в ужасе дворнику, сжал его виски руками, брезгливо поморщившись из-за обильного пота, заливающего от страха лоб служащего. Тандаджи показалось, что ему буквально проткнули голову. Он вполне натурально завизжал, а Смитсен, вглядываясь в его глаза, будто не слыша криков, произнес:

– Не могу прочитать, желтые и коричневые мне неподвластны, там другие духовные практики.

– Тогда, – подал голос толстяк, морщась от криков дворника и заверений в своей преданности, – может, стандартным способом?

Щеглов облизнулся. И столько надежды было в его голосе, столько предвкушения, что медиамагнат покачал головой и сказал:

– Ну давай, вызывай Симеона, но сам присутствовать не будешь.

Щеглов опустил уголки рта и как-то осунулся, но послушно вышел в дверь – видимо, за таинственным Симеоном. Хотя ничего таинственного для Тандаджи в этом не было, намеки вполне прозрачны.

Он, не прекращая всхлипывать и бормотать с тидусским акцентом: «Хос-зяин, я нисего не сделаль, честна слова, клянуся крылями богини», еще раз просчитал обстановку. Двое охранников у двери, с пистолетами и шокерами. Двое у стен, сам Смитсен у стола, на единственном окне решетка. Значит, выход только через дверь, и нужно ловить момент позже, когда его поведут – если поведут – по коридору в пыточную.

– Может, сами все расскажете? – спросил Смитсен, с насмешкой глядя на него. – Ваша игра очень убедительна, честное слово. Но утомляет. Расскажете – избавите себя от боли, а меня от неприятного зрелища. – И он, наклонившись к отшатнувшемуся в страхе дворнику, доверительно добавил: – Понимаете, не люблю вида крови. И насилия. А приходится звать мастера-дознавателя…

– Хос-зяин-на, – всхлипывал дворник, – богиняй клянуся, не браль я нисего! – и мелко трясся, очень достоверно.

Смитсен внимательно посмотрел на него, покачал головой и, больше не обращая внимания, сел за стол, включил стоявший в углу телевизор, переключил на правительственный канал. Там королева как раз пекла детскую творожную запеканку, заодно рассказывая про своих детей и их воспитание. Гости студии сидели, открыв рты.

– Что делает, а, стерва, – с восхищением сказал Смитсен и вдруг, погрустнев, покачал головой и снова произнес: – Как я не люблю насилие…

За дверью раздались шаги, и в комнату вошли два человека – Щеглов и крепкий, плечистый невысокий мужик в возрасте.

– А, Симеон, – медиамагнат поманил его к себе, – смотри, это наш дворник. Он, к сожалению, не хочет нам ничего говорить. Зачем его подружка залезла туда, куда не следует, на кого он работает, успел ли передать сведения или нет. Пусть скажет, хорошо? Позовешь, когда заговорит. Только… давай сначала без крови попробуем.

И Смитсен, толкнув застывшего в надежде на то, что его забудут, Щеглова в спину, понукая того выйти, аккуратно затворил за ними обоими двери комнаты. Тандаджи понял, что выводить отсюда его никто не будет. И что если он и покинет эту комнату, то только вперед ногами, потому что слишком много сказал при нем Смитсен, чтобы оставлять его в живых.

«Мастер-дознаватель», а по-простому палач, не обращая внимания на бледного от страха дворника, расстелил вокруг него целлофан, насвистывая, открыл сумку, достал инструментарий. Прикрепил пару электродов на виски задержанному, пару на тыльную сторону рук. Присоединил их к какому-то аппаратику с разноцветными кнопочками.

Аппаратик был агенту Тандаджи знаком по курсу «Ментальное воздействие и дознавательское дело», и знакомиться с ним ближе, на собственной шкуре, очень не хотелось. Достаточно было неприятного казуса с мокрыми штанами однокурсника, который вызвался опробовать его прямо на профильной лекции.

Аппарат не калечил, не убивал – во всяком случае, напрямую, но от страха вполне могло остановиться сердце или переломаться руки-ноги из-за попыток выбраться, уйти от боли.

Известно, что инфразвук вызывает у части животных приступы неконтролируемого страха, когда инстинкт заставляет бежать со всех ног, подальше от места излучения. Человек мало чем отличается от животных, поэтому и принцип работы был прост – зачем причинять боль, чтобы вызвать страх, если можно напрямую воздействовать на сознание человека? Инстинкт выживания всегда сильнее любого другого, в том числе тренированного навыка. И нет опасности, что объект допроса помрет от потери крови или прочих травм, несовместимых с жизнью.

– Итак, – скучно сказал «мастер-дознаватель», – что вы искали в комнате хозяина? Кому успели передать информацию?

И нажал на кнопку, наблюдая, как начинает корчиться, дергаться и орать связанный обливающийся потом тидусс.

Через час в особняк Смитсена ворвалась оперативная группа с закрытыми лицами, в форме без знаков различия, сопровождаемая несколькими оперативниками с камерами. Уложила охрану, прочесала комнаты и вытащила Тандаджи. Тидусс отделался сломанными от судорог запястьями и сорванным голосом. Зато отснятого видеоматериала – в том числе и в тайной комнате – хватило, чтобы старший следователь тут же, при включенных телекамерах, арестовал Смитсена и его помощника за незаконное удержание человека, применение к нему пыток и занятия черным ведовством. Смитсен не сопротивлялся. Он с насмешливой улыбкой позволил заковать себя в наручники и послушно ушел за оперативниками.

Игорь Иванович, получивший в конце вечера сигнал тревоги от Таши и информацию от группы поддержки о том, что обнаружено ее тело, не стал ждать. Он понимал, что просто так ее убить не могли – значит, они с Тандаджи что-то обнаружили. Что-то, что можно было скрыть, убрав агента. И раз убили одного, то вероятнее всего убьют и другого, и тогда полученная ими информация до него так и не дойдет.

Времени готовить и внедрять к Смитсену других агентов просто не было. Ну а закрытую форму оперативники надели ради той ничтожной вероятности, что ничего указывающего на принадлежность Смитсена к черным найти не удастся, и тогда придется просто вытаскивать агента, не оставляя доказательств того, что ворвавшиеся служат короне.

В субботу утром вышла разоблачающая программа с кадрами, снятыми в доме магната и известием об его аресте. Его адвокаты, однако, заявили, что все это подстава и арест вызван политическим преследованием. Народ был в раздумьях, но лететь на площадь с требованием освобождать узника не спешил. Тем более что впереди был праздник.

– Имя?

– Лоран Фабиус Смитсен.

– Возраст?

– Сорок восемь лет.

Изящно одетый мужчина сидит напротив старшего следователя и доброжелательно улыбается.

– Род занятий?

Мужчина задумывается.

– Род занятий?!

– Ну, пишите – владелец газет, телеканалов и журналов, – усмехается Смитсен.

– Дом по адресу Императорский переулок, 36 принадлежит вам?

– Да.

– С какой целью вы похитили и пытали служащего у вас дворника?

– Дворника? – задумчиво спрашивает Смитсен.

– Ману Тандаджи у вас служил?

– Да.

– Его нашли в комнате через одну от вашего кабинета привязанным к стулу, в окружении ваших охранников, с вашим служащим, который допрашивал его с помощью аппарата «Смык-1813».

– Понятия не имею, о чем вы, – с удовольствием говорит Смитсен. – Я целый день работал, криков не слышал. Самоуправство, наверное.

Следователь, нехорошо прищурившись, смотрит на Смитсена. В разговор вступает стоящий за ним штатный маг Зеленого крыла.

– За вашим кабинетом обнаружена комната с запрещенным магическим инвентарем, господин Смитсен. Тоже понятия не имеете, о чем это мы?

– Не-е-ет, – растягивая слова, словно издеваясь, говорит Смитсен.

– На Черном зеркале ваши отпечатки, господин Смитсен.

– Понятия не имею, как они туда попали, господин дознаватель.

И Фабиус Смитсен тихо, с удовольствием смеется, пока ему надевают наручники, чтобы отвести в камеру под Зеленым крылом, – будто ему нравится то, что с ним происходит.

Королевский бал-маскарад и созданный для того, чтобы его не отменять, День Единения с народом, обещали стать событиями года. С самого утра воскресенья дворец напоминал растревоженный улей. Вернулись большинство придворных, заняв отведенные им покои.

Дамы щебетали, обсуждая свои наряды и порядок танцев. Кавалеры использовали момент, чтобы уничтожить дворцовые запасы коньяка и поговорить о делах, и заодно подумать, кого из понаехавшего дамского цветника можно будет на маскараде зажать в уголке, пользуясь относительной анонимностью. Швеи и костюмеры дошивали последние маскарадные костюмы, повара сбивались с ног, готовя закуски, декораторы доводили залы до совершенства, ответственные за фейерверк проверяли оборудование, церемониймейстер пил утиные яйца, чтобы, не дай боги, при объявлении приезжающих высоких гостей не заскрипел или не сорвался голос.

В городе у простых горожан тоже было неспокойно, но как-то радостно-неспокойно. Еще в субботу на площадях открылись ярмарки с торговыми теремками, в которых можно было купить все – от расшитых красными и черными петухами передников до искусных изделий ювелиров; поесть тут же на выставленных длинных дубовых столах запеченное на углях мясо, запивая его горячим вином, чтобы согреться вечером, или холодным пивом, чтобы охладиться жарким днем.

Торговля шла бойко, несмотря на кризис. А между поставленных полукругом столов и окружающих их палаток приготовили деревянный настил для танцев, собрали сцену, окружили их светящимися ночью фонариками и аппаратами для цветомузыки. Днем на сцене выступали популярные артисты, планировалось выступление цирка и конкурс танцевальных групп, соревнующихся в национальном рудложском танце – болерне – бойком, веселом, с притопами и парными кружениями.

В полдень должно было начаться карнавальное шествие по главным улицам всех крупных городов, а в мелких городках люди просто надевали маски, костюмы и выходили веселиться в центр. Равнодушным не остался практически никто.

В вычурных купеческих домах тоже царил переполох. Тонкие и пышные, бледные и румяные, купеческие дочки мечтали выйти замуж за аристократа, а купеческие сыновья – окрутить дамочку голубых кровей. Отцы семейств наставляли отпрысков, дабы те не опозорили их вольным поведением. Многие на этом не ограничились и срочно, как только в четверг доставили приглашение, вызывали консультанта по этикету, который проводил экспресс-курс обучения правилам высшего света. Купеческие жены томно вздыхали, надеясь уломать мужа на покупку какой-нибудь королевской драгоценности, а их мужья довольно похлопывали по тугим кошелькам кулаками и новыми глазами смотрели на своих возбужденных будущим балом жен.

Готовились и столичные дворяне, недовольно сообщая друг другу, что им, о ужас, придется платить за то, чтобы тереться в одном пространстве с простолюдинами, и что королева, кажется, сошла с ума из-за планируемого отречения. Но надвигающийся бал они бы ни за что не пропустили. Отчасти из-за вечного желания себя показать и других посмотреть, отчасти из-за любопытства – увидеть, как держится королева, да и ради новых сплетен: как перенесла принцесса Ангелина Рудлог разрыв помолвки, чем закончится противостояние королевы и парламента, кто что из драгоценностей продал, а кто купил.

Были среди них и те, кто был готов разбавить свою кровь купеческой ради восстановления фамильного благосостояния, поэтому дети аристократов тоже наставлялись приглашенными консультантами – как не испугать потенциального супруга чрезмерным высокомерием и сухостью.

Готовилась и королевская семья. Воскресенье должно было стать днем помолвки Ангелины, и королева прекрасно понимала, что старшая дочь будет привлекать особое внимание и вызывать шепотки за спиной, как и она сама. Поэтому они все должны были выглядеть безукоризненно и даже чуть холодно, чтобы буквально вызывать благоговение.

Добиться этого при почти полном отсутствии драгоценностей было трудно, но недаром модельеры Королевского модного дома пользовались особым расположением семьи. То, что терялось с отсутствием камней, компенсировалось качеством и дороговизной тканей, оригинальным покроем, украшениями платьев. Маскарадные костюмы было решено не надевать, ограничиться масками, все равно от подданных не укрыться и членов королевской семьи узнают под любым костюмом.

С утра девочки во главе с матерью ушли в дворцовый термальный комплекс, после которого их кожа сияла, глаза блестели, светлые волосы всех оттенков переливались золотом и серебром, а маникюр с педикюром заставил бы удавиться от зависти всех дворцовых модниц.

Обед был легким, переходящим в послеобеденный сон, чтобы не клевать носом на балу. После того как они оделись, пришлось сделать общую фотографию – фотограф был приглашен заранее, на помолвку, и его тоже забыли отменить. Ко дворцу уже съезжались гости, ведь бал начинался в семь вечера. Королевская семья должна была появиться в девять, когда все соберутся.

Три центральных бальных зала, украшенных цветами, задрапированные воздушными тканями, сияющие огнями, были соединены между собой высокими арками, увитыми лентами и бантами. На сцене в главном зале играл оркестр, но благодаря колонкам его было слышно и в самых отдаленных уголках. По периметру стояли столы с закусками, ледяными фонтанами и напитками. У стен – диванчики для притомившихся гостей, между которыми были выставлены стеклянные подиумы с драгоценностями короны. Лаунж для мужчин манил запахами дорогих сигар и коньяка. В дамских комнатах терпеливо ждали горничные – на случай, если их госпожам понадобится помощь – поправить платье или сменить поехавший чулок. Бал набирал обороты, гул усиливался, огни сверкали, музыка играла, гости прибывали.

Они подъезжали к центральному входу дворца, расположенному между четырьмя разноцветными крыльями. Сверху он был похож на цветок клевера. Вереница дорогих сверкающих автомобилей, мигая огнями, непрерывно въезжала в центральные ворота, медленно приближаясь ко входу. Вежливые молчаливые шоферы выходили из машин, открывали двери, почтительно кланялись. С сидений вставали главы дворянских и купеческих фамилий, одетые в дорогие костюмы или офицерскую форму – если они были военными, – сопровождаемые супругами в модных маскарадных платьях и отпрысками с горящими глазами, аккуратно и шикарно одетыми в костюмы героев разных эпох. Все были в полумасках.

Гости поднимались по длинной лестнице с широкими плоскими ступенями, покрытыми золотым бархатом, проходя мимо горящих по краям лестницы фонариков. Останавливались пообщаться друг с другом у входа, раскланивались, целовали руки дамам и, сопровождаемые любезными королевскими распорядителями, заходили внутрь.

В зале прибывшие фланировали от столиков с закусками до диванчиков, от лаунжа до скамей фрейлин, возглавляемых Сениной, которые записывали в дамские танцевальные карточки порядок приглашений на будущие танцы и распределяли по парам тех, кто остался без партнера. Никто не должен был быть обиженным.

Молодые светские львы подходили к краснеющим под масками девушкам, ждали, пока общие знакомые их представят, и просили предоставить им право танцевать с юными девами свободный танец. В воздухе ощутимо пахло любовью и выгодными браками.

Купцы и дворяне, не сталкивавшиеся ранее, знакомились и осторожно обменивались своими матримониальными планами. Танцы должны были вот-вот начаться, как раз тогда, когда все наговорятся, наедятся и будут готовы развлекаться.

Наиболее родовитые семьи приезжали позже всех, и церемониймейстер добавлял в объявление прибывших все больше торжественности, пока его голос не стал чистым пафосом, летящим над присутствующими. И вот настал момент, когда ему нужно было продемонстрировать глубокое дыхание и выдержку.

– Ее королевское величество королева Ирина-Иоанна Рудлог! Ее высочество кронпринцесса Ангелина-Иоанна Рудлог! Ее высочество принцесса Василина-Иоанна Рудлог!

Пока шло казавшееся бесконечным представление королевской семьи, Ирина с мужем и дочерьми спокойно стояли у входа в главный зал, улыбаясь и благожелательно кивая знакомым и незнакомым гостям, образовывающим цветастый и пестрый коридор по обе стороны от входа. Дамы присели в реверансах, кавалеры склонились в поклоне, и вдруг в наступившей почтительной тишине зазвучали первые звуки королевского тансо – величественного парного танца, когда партнеры словно парят по залу под торжественную мелодию, то убыстряясь, то замедляя шаг, будто качаясь на морских волнах.

Святослав Федорович повел жену открывать бал. Первый круг они протанцевали вдвоем, а затем к ним начали присоединяться гости. Младшие принцессы, еще не дебютировавшие, вежливо дождались окончания танца родителей и ушли с няней в детскую комнату. А старшие тоже танцевали, даже Маришка, которую пригласил молодой лейтенант.

Одна мелодия сменяла другую, гости пили, веселились. Королева будто поймала кураж – кружась в объятьях галантных кавалеров, заверявших ее в своей преданности и своем восхищении. Ее наконец отпустило напряжение прошедших дней. И все это – море света, цветов, маски и разноцветные костюмы, почтительные поклоны аристократов и членов купеческих семей – подействовало на нее как пузырящееся шампанское на морозе. Кажется, она снова почувствовала себя счастливой.

И вот зазвучали первые аккорды медленного тируме – этот танец исполнялся партнерами так близко, что незамужним девушкам и юношам запрещено было принимать в нем участие. А перед отдыхающей королевой склонился высокий мужчина в полковничьем мундире и черной маске, закрывающей верхнюю половину лица.

– Торжествуете, моя королева? – глухо спросил он возле ее уха, когда они прошли первые шаги танца, и мелодия подхватила их, унося в мир, где существовали только двое.

«Ох, Игорь, Игорь»…

– Благодаря тебе, – королева говорила так же тихо, чувствуя его дыхание на своей щеке, – я могу торжествовать. Я победила.

– Не скромничайте, моя королева, этот триумф исключительно ваш. Что вы будете теперь делать?

Она чувствовала тепло его крепкого тела, и ей хотелось оказаться совсем в другом месте – там, где они были счастливы.

– Завтра двор перебирается в летнюю резиденцию. А послезавтра я выставлю свои условия на Совете. Затем мы с девочками тоже уедем.

Касание рук, касание тел, дрожь по позвоночнику и синхронно бьющиеся сердца.

– Игорь, я хочу наградить тебя. Графский титул будет в самый раз, правда?

Чуть сжавшиеся пальцы и снова теплое дыхание возле уха.

– Не нужно, ваше величество. Для меня счастье служить вам, моя королева.

«Вы невыносимо прекрасны, моя королева…»

«Игорь, Игорь, что же мне с тобой делать?»

Безмолвный разговор-воспоминание, разговор-обещание. «Опять королева говорит о делах», – шушукались затюканные за прошедшую неделю придворные. Никто, увидев эту пару, не подумал бы, что за сжатыми губами ее величества и серьезным лицом начальника разведуправления стоят вопросы меньше чем государственной важности. И только принц-консорт, внимательно наблюдающий за танцующими, на одно мгновение прикрыл глаза, словно отгораживаясь от реальности.

– Я бы хотела, чтобы все было по-другому, – сказала она с тоской, растворяясь в его надежных объятьях.

«Да, чтобы мы с тобой были не теми, кто мы есть, а просто мужчиной и женщиной, Игорем и Ириной. Чтобы могли спокойно, как все люди, любить друг друга, не быть постоянно на виду, не прятаться как воры и не красть часы и минуты счастья у судьбы, чтобы надо мной не висел долг перед государством, перед детьми, перед моим мужем – моим любимым и незаменимым другом. И пусть от него я не горю, как от тебя, и ноги не слабеют, и сердце не бьется как сумасшедшее, но он не заслуживает того, что я хотела бы сделать. Он моя опора, мой дом, моя крепость. Но видят боги, как я хочу быть с тобой!»

Она не произнесла этого вслух, но ему и не нужно было слышать, чтобы понять.

– Я всегда буду рядом, моя госпожа, – произнес он, почти касаясь ее щеки губами, и от этих простых слов по ее телу разлилось тепло, а сердце сладко замерло от счастья.

Поздно ночью притомившиеся и изрядно выпившие гости вышли на огромную террасу – наблюдать за фейерверком и пиротехническим шоу. В парке крутились огненные колеса, били разноцветные фонтаны из искр, волшебные световые звери плавали между деревьев, окрашивая стволы и листву в красные, синие и желтые цвета. Кружили огромные бабочки, поднимаясь в небо, они увеличивались в размерах до тех пор, пока не рассыпались водопадом холодных искр, льющихся с неба до земли. В небе танцевали хороводы из звезд, складываясь в кружевные рисунки и постепенно затихая. Высокая публика встречала каждое новое чудо ахами и аплодисментами.

Фабиус Смитсен из своей камеры тоже любовался фейерверком. Он вообще любил красоту этого мира и восхищался выдумкой людей, создававших различные диковины. Люди оказались очень занятными существами с вкусными, сытными эмоциями. И этот мир очень не походил на его мрачную, безрадостную родину, наполненную борьбой за выживание.

Смитсен улыбался. В последнее время улыбка практически не сходила с его лица, охранники даже забеспокоились – часом, не двинулся ли медиамагнат от ареста. Нет, не двинулся. Так мог бы улыбаться человек, который точно знает, что дело всей его жизни скоро будет сделано.

На следующий день к вечеру дворец снова опустел, но пустота эта была не тревожной, как раньше, а легкой и праздничной. Слуги убирали покои и бальные залы, а стук каблучков королевы, доделывающей дела, звучал как победная дробь барабанов. Она отпустила няню, и вечер они провели с семьей, купаясь в огромном бассейне термального комплекса, греясь на медленно опускающемся к горизонту солнышке, обсуждая семейные дела и планы.

День Единения с народом прошел на ура, и рейтинги королевы взлетели до небес. Она подготовила условия, на которых проголосовавшие за сокращение ее полномочий не будут обвинены в госизмене и даже останутся на своих постах. И весь вечер она чувствовала, как внутри словно играют фанфары, предвкушала, как вытянутся лица предателей и как она, слово за слово, вобьет их в землю. А потом милостиво простит. Да, она была мстительна, как любая женщина, гордость которой уязвили. Однако здесь дело было не только в мести, но и в уроке на будущее, чтобы сохранить государство от дураков.

Но выступить на Совете Ирина не успела. С утра, когда народ, собираясь на работу под включенный телевизор, периодически поглядывал в него, все каналы внезапно прервал экстренный выпуск новостей. И премьер Северян, запинаясь и пряча глаза, поведал, что ее величество в рамках борьбы с кризисом намерена поднять налоги, отменить все социальные выплаты и привилегии, вернуть обязательную службу в армии и давным-давно отмененный сбор десятой доли заработанного у горожан.

Все это звучало так невероятно на фоне событий прошедшей недели, что вместо работы большинство горожан пришло на площадь перед дворцом – требовать объяснений от королевы. И когда со стороны дворца раздались выстрелы и люди, одетые в форму гвардейцев, демонстративно перезарядив ружья, выстрелили еще раз и еще, после чего скрылись в направлении дворца, толпа озверела.

Кровь на брусчатке, тела погибших, передаваемые на руках по направлению к прибывшим реанимобилям, крики «Долой кровавую королеву!», и кто теперь разберет – кто кричал: сами оглушенные случившимся граждане или проплаченные провокаторы? Толпа ринулась штурмовать дворец, сломала ворота, и не остановили ее ни стрелки Талии, ни маги, ни охрана комплекса. Ворвавшиеся во дворец озверевшие люди стали крушить все вокруг, избивать испуганных слуг, метаться в поисках той, которая, по их мнению, отдала приказ стрелять.

Фабиус Смитсен, услышавший выстрелы в отдалении, с усмешкой встал, одним движением руки расплавил замок на дверях камеры и вышел, уложив метнувшихся к нему охранников. Прогулочным шагом он двинулся в сторону личных покоев королевы, а за ним, как за кровавым сеятелем, оставались тела пытавшихся остановить черного стражей.

Королеву разбудил стук в дверь.

– Ваше величество, – Стрелковский был собран и мрачен, как никогда, – немедленно берите детей и идите к телепорту. Я не знаю, насколько задержит толпу стража. У нас максимум десять минут. Быстрее! – рявкнул он, видя, что она спросонья ничего не понимает и собирается что-то спросить.

– Ты приказал Бельведерскому выдвигать части в столицу? – Ирина быстро натянула на себя первое попавшееся платье, по иронии судьбы – то же самое, в котором она пришла тогда к нему. Принц-консорт тоже быстро оделся, пошел за детьми.

– Сразу как получил донесение о случившейся провокации, – Игорь взял королеву за локоть, невежливо потянул к двери. – Нас предали, Ирина, войска не придут.

Телохранители и с десяток стражей во главе с начальником охраны стерегли вход в личные покои, а во дворце уже слышался звук бьющихся стекол и рев толпы. Девчонки, испуганные и молчаливые, сгрудились в коридоре у двери. Святослав держал хнычущую Каролинку на руках. Они, прикрываемые со всех сторон, двинулись к залу телепорта, расположенному в самом конце Семейного крыла.

Стрелковский ушел назад, проверить, не остался ли кто из придворных в своих покоях. В зале у телепорта уже хлопотал придворный маг с учениками, рядом с ним суетились боевики, присланные Алмазом Григорьевичем, но арка и не думала светиться, хотя запуск телепорта осваивал даже маг-первокурсник. Члены королевской семьи в нерешительности остановились посреди зала, рядом с замершими тут же духовниками, не понимая, что делать дальше.

– Выбиты кристаллы, – крикнул придворный маг в смятении, – сейчас заменим. Две минуты, ваше величество.

– Не торопитесь, милейший, – раздался спокойный голос из-за спин королевской семьи. Смитсен стоял в дверях и благожелательно оглядывал присутствующих, затем выставил вперед руку и что-то прошептал.

Ирина с ужасом и зарождающейся буйной яростью увидела, как падают один за другим ее охранники, как захлебывается кровью почерневший начальник охраны. Как Святослав, отдавший Каролину старшей принцессе и оттеснивший их за телепорт, рванулся к медленно выступающему вперед Смитсену и, напоровшись на какое-то взрывающее заклинание, покатился по полу. Левой руки у него уже не было, из плеча хлестала кровь, лицо и грудь были в крови.

Ирина видела, как ее проклятия, сбивающие обычного человека с ног, развеиваются, не долетая до Смитсена. Она видела, как духовники, синхронно создавшие полупрозрачную цепь и шагнувшие вперед, синеют и задыхаются, оседая на пол. Как разбиваются его проклятия о щиты Алмаза Григорьевича, и те тускнеют, слабеют, истончаются. Видела, как группа магов во главе с придворным, окружившие королевскую семью защитным куполом, хлещут по медленно продвигающемуся вперед черному всеми возможными заклинаниями, но ни одно из них не достигает цели, в отличие от проклятий самого Смитсена, обращающих противников в прах.

Он обошел телепорт по кругу и уже приблизился к семье, когда сзади раздались выстрелы. Стрелял Игорь, пробивая в груди Смитсена кровоточащие дыры. Черный махнул рукой – Стрелковский отлетел к стене и замер там поломанной куклой. Враг приближался, шатаясь, – все-таки человеческая оболочка уже была мертва.

– Девочки, все мне за спину, – быстро сказала королева, разводя руки в стороны. Черный дошел до защитного купола и остановился, трогая его с кривой ухмылкой. Так, кружа по залу, переступая через трупы, они дошли практически до того места, где лежал ее муж. Он был еще жив, даже пришел в сознание и теперь сидел на полу, зажимая культю рукой. Бледный и раненый, Святослав был ей не помощник. Сзади рыдали в два голоса Каролина и Маринка. Ирина явственно чувствовала страх дочерей и отчаянно хотела их спасти, выгрызть врагу горло, сражаться за них как кошка за своих котят.

– Зачем тебе все это? – спросила она, желая выиграть время и вспомнить точную вязь мощного проклятия. Не было уверенности, что оно подействует, ведь ее враг был черным, а проклятия – их стихия.

– Ваше величество, – рассмеялся Смитсен, ощупывая как слепец защитный купол, – считайте, что я восстанавливаю историческую справедливость.

– Не понимаю, – произнесла она, отбивая в голове ритм проклятия.

– И не нужно, – произнес черный, пытаясь найти тонкое место в защите. – Если бы не ваше желание сохранить трон, сегодня не было бы крови. Это только ваша вина, королева. Ваша и вашей немереной гордыни. Но вы еще можете сдаться. Подумайте. Я оставлю вам жизнь, если вы согласитесь на мои условия…

Краем глаза Ирина видела, что лежащий у стены Игорь шевельнулся, неуверенно поднялся. Одна рука у него висела, видимо, сломанная, изо рта шла кровь. Занятый распутыванием защитного заклинания черный ничего не заметил. Он поддел пальцем одну из светящихся нитей купола, что-то прошептал – и защита лопнула со звенящим звуком как мыльный пузырь. В этот же миг королева накрыла детей своим щитом и ударила по врагу со всей мощью, так, что в зале посыпались стекла, а бегущего к ней Игоря сбило с ног.

Смитсен остался стоять, хоть и выглядел теперь как обугленная головешка, а глаза его, утратившие все человеческое, сверкали змеиной зеленью сквозь спекшиеся глазницы того, кто был некогда Фабиусом Смитсеном.

– Упрямая, – прохрипело это существо и, падая в агонии, выпустило в сторону королевы шипящую черную кляксу, стремительно врезавшуюся ей в область груди. Дети закричали. Ирина, понимая, что не успевает, уже сгибаясь от невообразимой боли, дернула амулет, висевший на груди, раздавила хрупкое стекло в руках и прокричала, давясь кровью, несколько слов, намертво зазубренных еще в глубоком детстве.

Сзади воцарилась мертвая тишина.

Умирая, она видела бегущего и падающего перед ней на колени Игоря. И сквозь льющиеся от мучительной боли и осознания скорой смерти слезы, судорожно комкая влажной рукой то самое платье, пропитанное кровью, она все-таки успела прошептать ему: «Игорь… тоже тебя люблю».

Алмаз Григорьевич Старов проснулся от настойчивого звонка в дверь. «Кого еще нелегкая принесла», – ворчал он про себя, проходя через ночной двор и открывая ворота. Увидев стоявшего напротив человека, он скривился, но жестом пригласил его войти.

О чем они разговаривали, неизвестно, но к себе Старов поднялся, качая головой и периодически тяжело вздыхая. Гость прожил у него две недели и уехал так же неожиданно, как появился, получив то, за чем явился: амулет, позволяющий обмануть защитные сигналки и отвести глаза тем, кому нужно.

Тем временем в стране было сформировано новое правительство, возглавляемое премьером Северяном. Часть дворян покинула Совет и разъехалась по своим владениям. Народу, взбудораженному смертью королевы и предшествующими событиями, объяснили, что Ирина-Иоанна пала жертвой своих интриг и понесла заслуженное наказание от неизвестного мстителя, безусловно, потерявшего голову от смерти своих родных на площади перед дворцом. Похоронили ее тихо и быстро на закрытом фамильном кладбище, и никто не видел, как через две недели после похорон на могилу королевы пришел человек, молча просидевший там несколько суток.

Агенты, работавшие на Стрелковского, в большинстве своем поувольнялись, не желая работать на предателей, и его место занял один из тех, кто голосовал против Ирины на памятном Совете. Были и попытки найти королевскую семью, которые не увенчались успехом. Несколько месяцев нанятые ищейки безрезультатно прочесывали страну. Рудлог был большим государством, и девочки с принцем-консортом словно канули в воду. Дружественные страны разорвали с Рудлогом дипломатические отношения, а Талия вообще грозила войной, и только уговоры короля Блакории позволили избежать полноценного военного конфликта. Верные королеве офицеры уходили со службы, Север объявил автономию и заявил, что преклонит колени только перед носителем крови Рудлогов. Королевство медленно впадало в хаос, потому что верные монархии люди не желали мириться с существующим порядком, а их противники у власти использовали все имеющиеся возможности, чтобы заткнуть им рот.

Еще через пару месяцев в Иоаннесбурге произошло первое убийство. Премьер-министр Северян, возглавивший правительство после смерти королевы и уничтожения монархии, был найден застреленным у себя дома, в своей спальне. На пропитанной кровью подушке следователи нашли игральную карту – красную королеву. Вслед за ним в течение месяца были убиты новый спикер Совета, два министра, заместитель Смитсена Щеглов и новый руководитель разведуправления. Сыскари сбились с ног, разыскивая неведомого убийцу, собирающего кровавую жатву и оставляющего рядом с жертвами свою красную королеву. Но тот словно был невидимым, обходя каким-то чудесным образом и охрану, и щиты.

Генерал Бельведерский сидел в кресле библиотеки, когда открылось высокое окно веранды и в библиотеку вошел знакомый ему человек. Он был страшен – исхудавший, высокий, с заросшим бородой лицом. Только глаза горели яростным огнем фанатика, огнем без тепла, огнем поломанной души.

– Я ждал тебя, – сказал генерал и поднял голову. – Я это заслужил. Давай.

Человек поднял пистолет – и тут в библиотеку вбежала коротко стриженная девочка четырех лет с криком: «Деда, я не лягу, пока ты мне не почитаешь!» Увидев вооруженного мужчину, она притихла, молча подошла к генералу, настороженно блестя черными глазами, положила голову ему на колени. Человек с пистолетом перевел взгляд на книгу – это были детские «Сказки про бурундучка и мешок бобов».

– Анюш, иди ложись, я сейчас договорю с дядей и приду, милая, – мягко произнес Бельведерский, подталкивая ребенка к двери.

– Точно придешь? – смешно шепелявя, спросила девочка.

– Точно-точно, котенок, иди. Нам нужно с дядей поговорить.

Девочка недоверчиво фыркнула, но убежала. Бельведерский перевел взгляд на гостя.

– Жизнь за жизнь, – объяснил он. – Я готов.

– Да пошел ты, сука старая, – процедил человек сквозь зубы. Глаза его потухли, он отшвырнул пистолет и вышел в ночной осенний сад.

Генерал остался сидеть в кресле. Руки его дрожали.