Глава 7

Семнадцатое апреля, Бермонт, Ренсинфорс, Полина

Под погодным куполом замка Бермонт все было готово к пробуждению королевы. Фрейлины, одетые в добротные национальные платья – простые, яркие, шерстяные, с вышивкой на груди, подолах и рукавах, – стояли в двадцати шагах от спящей медведицы. На груди каждой из трех девушек красовался фрейлинский вензель: изумрудная дубовая веточка на пышной подкладке из коричневого бархата.

За их спинами расположились горничные с одеждой, умывальными и туалетными принадлежностями. Охранники в коридорах замка следили, чтобы никто не подглядывал во внутренний двор сквозь завешеные окна. А секретарь ее величества, леди Мириам, за широкой спиной которой могли бы спрятаться три горничные, наслаждалась статусом, позволяющим подойти к королеве ближе остальных, и вновь и вновь просматривала список дел.

Секретаря подобрала для невестки матушка Демьяна Бермонта, и первой задачей леди Мириам стало ненавязчиво ориентировать молодую королеву в мире берманских традиций и устоев. Она взялась за выполнение наказа со всей рьяностью, но перед стремительной Полиной-Иоанной пасовала – за ней было не угнаться. Поэтому секретарь выбрала тактику предупреждения: озвучивала список дел и давала необходимые пояснения по этикету, пока ее величество была сонной и не успевала набрать скорость.

Стоило королеве умыться, совершить утренний туалет в своих покоях и пообедать с матушкой короля, как начинались дела, в которые вклиниться было очень тяжело: прием просителей или поездки по столице и окрестностям. Полина-Иоанна посещала больницы, военные части, школы, и все ей было интересно, все она делала с огнем в глазах.

Леди Мириам очень гордилась своей миссией и к королеве относилась с трепетом: вся страна знала, что красная жена Демьяна Бермонта спасла его, едва не отдав за него жизнь. Но это не мешало секретарю воспринимать свою госпожу как чужачку, которую следовало хорошенько притормаживать, чтобы она не вызвала осуждения. Память у людей всегда была коротка, и даже в Бермонте народ охотно чесал языками об аристократах. А супруга короля, как супруга любого линдмора и мать клана, должна быть вне сплетен.

Леди Мириам взглянула на часы: уже полдень, – затем на свернувшуюся в корнях ели медведицу. Та, как по команде, зашевелилась, вытягивая лапы, перекатилась на спину, с рычанием зевая, и обернулась королевой Бермонта.

Полина повернула голову к собравшимся, тяжело вздохнула и поднялась. Последующее представление просматривать лежа ей не позволяла совесть.

– Доброе утро, ваше величество, – улыбнулась секретарь, приседая в реверансе с изяществом, неожиданным для ее грузной фигуры и возраста. Круглое и румяное лицо ее, традиционные косы, оплетенные вокруг головы, казались Поле немного утрированными: такой могла бы выглядеть типичная хлебосольная берманка – мать клана в каком-нибудь рудложском сериале. Леди была неспешна, шествовала по замку с достоинством, до которого самой Полине было еще далеко, и оказалась невыносимо занудна.

– Доброе утро, – дружно и любезно пропели фрейлины, склоняясь еще глубже. Дочери аристократов клана Бермонт и верных кланов, они должны были выполнять поручения Полины, стать ей наперсницами, вестницами и подругами. Их было двенадцать, но с дружбой пока не задалось: девушки, пусть и оказались исполнительными, излишней разговорчивостью не отличались, в присутствии госпожи держались чинно, тихо и напряженно, словно боялись, что за лишнее слово она их побьет. Иногда ей действительно хотелось кого-нибудь стукнуть. Чтобы расшевелить.

– Доброе утро, госпожа, – горничные и вовсе опустили головы чуть ли не до земли. Прислуга здесь была поживее. Именно от них она узнавала новости о происходящем в замке и за его пределами, и с ними болтать было проще всего. Поля прекрасно помнила, как сама работала официанткой, и поэтому ближе всего себя чувствовала к простым девушкам.

А вот королевой, признаться, она себя совсем не чувствовала.

Вот и сейчас – воздела глаза к небу, ощущая веселую неловкость от церемониала, потрепала ладонью и так лохматую гриву волос с запутавшимися травинками и листьями, зевнула.

Свита с самыми серьезными лицами смотрела на нее.

– Доброе, доброе, – пробурчала она сонно, направляясь к ним. Потерла глаза, взяла из рук одной из девушек платье и, уже надевая его, увидела, что секретарь собирается зачитывать список дел. – Леди Мириам, постойте. Я сегодня отчетливо поняла, что пробуждение перед десятком зрителей меня не радует. Давайте-ка поутру мне просто будут приносить сюда одежду и воду. А вы будете ждать меня в гостиной моих покоев.

– Но госпожа, вам полагается сопровождение в соответствии с традициями и вашим статусом, – обеспокоенно проговорила секретарь. В том, что касалось традиций, леди Мириам была почти фанатичной. – Вы супруга короля, по вашим поступкам судят и о нем.

– И желание просыпаться в одиночестве – это, конечно же, ужасное нарушение устоев, – засмеялась Полина.

– Простите, госпожа, – смиренно ответила берманка, – но одно к одному, одно к одному… Вы ведь сами просили помочь вам освоиться и стать здесь своей…

Полина, ополоснув лицо водой из кувшина, которую полила ей на руки одна из горничных, вновь вздохнула. Она очень старалась быть достойной Демьяна, но в отсутствие мужа ей начало казаться, что все вокруг пытаются вылепить из нее кого-то другого. Кого-то удобного им, привычного, понятного. И она, однажды уже поверившая в добрые намерения людей, которые потом привлекли ее к воровскому бизнесу, теперь крайне скептично относилась ко всему, в чем ее пытались убедить.

Но сейчас Бермонт стал ее домом, и ей нужно было учиться жить в нем без опоры в виде Демьяна. И справляться с подобными проблемами самой.

– И все же, – сказала Пол как можно дружелюбнее, вытершись полотенцем и потянувшись за расческой: негоже королеве шествовать по замку лохматой и сонной. – С утра я хочу просыпаться одна.

– Да, моя королева, – пробормотала леди Мириам, опуская глаза. Вся фигура ее выражала бесконечное сожаление и говорила о том, что ее величеству должно быть стыдно за свои капризы. Но у Полины с детства развился иммунитет на воспитательные маневры окружающих.

– Тем более, – заплетая аккуратную косу, она постаралась спрятать улыбку, – вы сами мне говорили, что достойная жена и мать должна быть скромной. Вы меня убедили. Долой излишества.

Лицо секретаря осталось таким же сокрушенным, но одна из фрейлин едва заметно улыбнулась, и королева тоже повеселела – до этого казалось, что вся ее свита абсолютно лишена чувства юмора.

– Что там сегодня, леди Мириам? – она направилась к дверям, топнув ногой на осмелевшего зайца.

– Вы хотели ответить на письма, моя королева, – чуть запыхавшись, ответила секретарь, спеша следом. Поля открыла дверь, кивнула тут же вставшим по стойке «смирно» стражникам – один берман, один из ее личной гвардии. – Я отобрала вам десяток, вы можете надиктовать мне ответы, я оформлю в надлежащих выражениях.

– Думаю, я и сама способна изложить мысли в надлежащих выражениях, – хмыкнула Пол, ускоряясь.

– Моя королева, я вовсе не имела в виду, что вы не можете, конечно, вы прекрасно сможете… – потерянно забормотала берманка, и Полине стало ее жалко. – И, если позволите, – пропыхтела секретарь ей в спину, – вы двигаетесь слишком быстро, моя госпожа, у наших женщин принята плавность…

Жалость чуть отступила, и ход королева, конечно, не сбавила. Каблуки ее туфель звонко стучали по полу, и она притормаживала, только чтобы ласково коснуться одного или другого каменного варронта, вросшего в стены. Глаза земледухов при ее приближении вспыхивали зеленым, и они медленно поворачивались навстречу, склоняя огромные головы.

Она понимала, что леди Мириам действует абсолютно искренне и из лучших побуждений, да и сама Поля поначалу, чтобы наладить общение, просила о помощи. Но помощь как-то незаметно превратилась в бесконечные поучения. Берманка высказывала их с неизменной сокрушенной улыбкой: мол, я бы и хотела промолчать, но опять вы не по-королевски себя ведете, госпожа. И понятия о королевском поведении у нее заключалось в трех словах: скромно, тихо, плавно.

В общем, это было не про Полину-Иоанну Бермонт, урожденную Рудлог.

– Я просила первым делом сообщать мне информацию о муже и положении на фронтах, – напомнила она терпеливо. – Какие новости с утра?

Она, конечно, прямо сейчас постарается дозвониться до Демьяна, как пыталась каждое утро, а если не выйдет, то будет до вечера, до принудительного засыпания с тревогой ждать его звонка. Слава богам, на Севере Рудлога кое-где еще действовала телефонная связь, и можно было общаться не только письмами. Но времени у них даже в редкие созвоны было мало, и недолгие минуты они посвящали друг другу, а не боям. Сводки Полина могла получить и сама.

За прошедшие недели наставничество, самовольно взятое на себя леди Мириам, настолько достало королеву, что она старалась как можно больше времени проводить вне замка, используя любые поводы. И это было печально, потому что замок Бермонт даже в отсутствие Демьяна ей нравился. Мрачный, холодный, каменный, он тем не менее будто принял Полину хозяйкой – иногда она почти видела, как по стенам и полу стремятся к ней зеленые призрачные волны, и тогда вокруг начинало пахнуть сочной травой и спелыми яблоками, а стены при прикосновении едва заметно вибрировали, словно кто-то большой тихо-тихо ворчал от удовольствия.

– Нужно ли вникать в мужские дела, моя госпожа? – деликатно спросила уже пришедшая в себя секретарь, и Поля вновь призвала себя к терпению. Леди Мириам была непрошибаема, а уволить ее было жалко. Рука не поднималась. – Наше, женское, дело – ждать и верить в победу, и помогать здесь, чем можем…

Замок едва слышно заурчал, утробно, нежно, как огромный пес, напрашивающийся на ласку.

– Привет, – едва слышно прошептала Полина, на ходу проводя рукой по стене. Оглянулась на свиту, охранников, которые тоже присоединились к сопровождению, – лица всех были спокойны, значит, отклик услышала она одна.

– …и молиться за наших мужчин, не касаясь грязи, которой касаются они, – проникновенно и вдохновенно вещала леди Мириам.

– Аньяла, подойди, пожалуйста, – позвала королева одну из фрейлин, ту самую, которая ранее улыбнулась ее шутке. Девушка от неожиданности сбилась с шага, чем заслужила строгий взгляд от замолчавшей леди, но поспешно догнала Полину, пошла вровень с ней. – Ты способна к моему пробуждению ежедневно обеспечивать сводки с фронтов?

– Да, госпожа, – почти неслышно прошептала девушка.

– А чтобы они сегодня к обеду лежали у меня на столе? – таинственно спросила Полина.

– Постараюсь, госпожа, – улыбнулась Аньяла.

– Тогда надо поспешить, да?

Фрейлина удивительно бодро удалилась. И, кажется, две оставшиеся девушки оглянулись на нее с завистью.

– Ждать, верить в победу и молиться, – серьезно напомнила Поля опешившей леди Мириам.

– Д-да, – берманка проводила Аньялу взглядом, сокрушенно вздохнула. – Ваше величество, в пятнадцать часов молебен в храме Триединого о здравии солдат нашей армии и его величества. Будет вся столичная аристократия, жены баронов из ближайших линдов специально приедут, чтобы принять участие. После службы они наверняка попросят у вас аудиенцию… будет достойно пригласить их разделить с вами трапезу. Они запомнят эту милость.

Иногда секретарь говорила разумные вещи. Это тоже было причиной, почему Поля ее не увольняла.

– Я, естественно, буду присутствовать в храме, – согласилась она, задумавшись. Она за последнюю недеюуже пару раз не успевала в свой лес: то болтала с Мариной до обратного оборота, то встречалась с старейшинами, а Тайкахе настойчиво просил ее как можно чаще выбираться на природу. – Но вечером я должна выехать за город. Подготовьте линдморессам приглашения на завтрашний обед. Тем, кому негде остановиться, пусть приготовят покои в замке.

– Конечно, моя госпожа, – воодушевленно поддержала ее леди Мириам. Она так радовалась, когда Поля делала что-то, по ее мнению, правильное, как радовалась бы нянюшка ребенку, научившемуся ходить на горшок.

Полина с улыбкой щелкнула по носу еще одного варронта, поменьше и помоложе остальных, и поэтому более резвого – он, почти отделившись от стены, встав на четыре лапы и подревывая, напрашивался на внимание. Здесь, среди чужих традиций, без Демьяна, она чувствовала себя ужасно одиноко, и хотя бы каменные духи радовались ей такой, какая она есть.

Поля безумно скучала по посиделкам с сестрами. Особенно с Алинкой, с которой можно было поболтать и посмеяться от души.

Но сестрам сейчас было не до смеха. Алина спала в бункере, душой пребывая где-то в другом мире, у Марины погиб муж, и она, едкая, любящая пошутить, даже в телефонных разговорах излучала отчаяние, напомнившее Полине то, что ощущала она сама, когда боролась за своего Демьяна. Василина после возвращения из раскаленных недр была постоянно занята, хотя и выкраивала время пообщаться, и ей Полина даже немного завидовала: она сама пока только нащупывала то, чем бы ей хотелось заниматься. С Ани не было телефонной связи, а Каролиша и вовсе сейчас оказалась в Йеллоувине и страдала в трубку, рассказывая, как ей одиноко и тяжело.

Полина ее понимала, хотя сама в одиночестве оставалась только в спальне и ванной комнате. Но у Каролины рядом был отец, а у Поли – никого, с кем ей было бы уютно. Леди Редьяла, хоть и относилась к невестке почти с материнской нежностью, все же была воспитана в других традициях и многих устремлений молодой королевы могла не понять.

Тревога за Демьяна, новости, бесконечная война, которая могла закончиться крушением Туры и приходом захватчиков и в этот замок, вызывали в Полине ощущение беспомощности. И дела не спасали – она могла поднять моральный дух солдат, навестить раненых, отстоять молебен, но это все не было настоящим делом. Пока она не нашла, чем заняться по-настоящему важным и интересным, годились и текущие обязанности.

К тому же, когда становилось совсем тоскливо, она, в отличие от Каролины, имела возможность вырваться на свободу.

Война шла далеко, но каждый день даже в закрытом замке Полина встречала знаки войны. Встретила и сейчас. У одного из гвардейцев, стоявшего у дверей в ее с Демьяном покои, на запястье виднелась фиолетовая траурная лента.

– Кто, Роман? – спросила Полина, останавливаясь у дверей. Ей было тяжело спрашивать, но разве могла она просто пройти мимо?

– Младший брат, – глухо ответил гвардеец, глядя прямо перед собой. – Воевал на Юге Рудлога.

Полина помялась, вздыхая от сочувствия. Свита примолкла, даже леди Мириам не стала указывать, что негоже королеве выглядеть неуверенной и мямлить.

– Хочешь поехать к родителям? Может, я могу как-то им помочь?

Стражник посмотрел на нее. Дернул кадыком. Не одной ей было неудобно.

– Ваше величество, – заговорил он горячо, с болью. – Они старые совсем у меня. Может, вы позволите им переехать ко мне в Бермонт? Здесь у нас поспокойнее…

– Конечно, – с облегчением сказала Пол. Это она могла решить. – Я распоряжусь выделить вам дом. Поговори с ними, если согласятся переехать, скажи.

– Благодарю, – по-военному рявкнул гвардеец, вытягиваясь в струнку.

– Ваше величество… – забубнила леди Мириам, – …нужно бы посоветоваться…

– Леди Мириам, идите в приемную, – в сердцах проговорила Пол и открыла двери в покои. – Я подойду после обеда. Идите.

– Что слышно в городе? – спросила она у горничной, бойкой, плотненькой и говорливой, которая набирала ей ванну. Секретарь уже удалилась, фрейлины ждали поручений в гостиной.

– Появилось много беженцев, – охотно откликнулась девушка. – Аж из Инляндии к нам добрались, а блакорийцев вообще видимо-невидимо. Хорошо, что весна в этом году такая ранняя, теплая, а то сколько на шоссе через горы померзли бы…

– И давно появились? – поинтересовалась Поля, глядя за окно – там висела дымка, низкое облако, укутавшее замок.

– Первые уж месяца два как, а массово недавно добрались, – горничная влила в ванну пену. – Много семей. Говорят, в горных линдах поначалу остановились, но там нравы совсем строгие, старые, им там нелегко, видимо, было, что к столице подались…

– Понятно, – проговорила Полина недовольно. Ей про беженцев не сообщали.

– А еще говорят, что неподалеку от столицы видели инсектоида, – понизив голос, сообщила горничная. – Неужто и сюда добрались, а, ваше величество?

– Вряд ли, – хмыкнула Поля, пробуя воду. – До долины слишком далеко.

– Вот и я так думаю, – согласилась девушка. – Но все же страшно, вдруг тварь такая в город проберется и нападет?

– Если что-то и видели, армия его найдет и обезвредит, – уверенно сказала Полина. – Один инсектоид – не проблема. Пара магов его быстро изжарят.

– Так нет магов-то, – вздохнула собеседница. – Все в боях, кто на границе, кто в Рудлоге, а кто и в Инляндию ушел. Мало их у нас.

– Значит, солдаты с огнеметами, – успокоила ее королева. – Все, иди, Редина. Скажи, чтобы час меня никто не беспокоил. Я хочу полежать в ванне.

– Конечно, ваше величество, – девушка присела в книксене и вышла из ванной.

Поля, сжимая в руке телефон, закрыла дверь на щеколду. Набрала Демьяна раз, другой – трубка молчала. Значит, он там, где нет связи.

– С ним все хорошо, – громко сказала она себе. Поплескала водой, присев на край ванны, пометалась по комнате.

За дверьми ждали дела, фрейлины, леди Мириам, старейшины и много-много ритуалов, которые не имели смысла. Ей тесно было. Скучно. Тяжело. Чем крепче Полина становилась, чем дольше бодрствовала, тем больше росла ее потребность в движении и свершениях.

Она никогда не умела сидеть на месте.

Поля вновь потрогала воду и направилась к окну. Распахнула его, улыбнулась облачной дымке.

Но у нее есть целый час.

Час свободы – разве это мало? Час, за который она может своими глазами увидеть то, что недоступно ей из окон автомобиля, из-за стен замка, из-за спин охраны.

Час свободы – это очень много.

Полина-Иоанна, королева Бермонта, встала на подоконник и раскинула руки. И, превратившись в большую птицу, поднялась в небеса.

Она впервые снова обернулась птицей около десяти дней назад, после отъезда Демьяна. Полине было так тоскливо, что она не находила себе места.

Муж пробыл рядом меньше недели, а Поля вновь прикипела к нему, привыкла. Привыкла чувствовать во сне горячий медвежий бок, просыпаться в полдень и видеть его величество, просматривающим бумаги прямо на берегу пруда или разговаривающим по телефону. Стоило ей открыть глаза, как Демьян сворачивал дела, и Поля знала, что до обеда они пробудут только вдвоем. Он сам приносил ей одежду, и не пугал его и не казался недостойным и ее лохматый вид, и шуточки, и громкий смех, и желание подурачиться после пробуждения.

В замке он постоянно носил гъелхт поверх сорочки с бермотской вышивкой на рукавах – зеленые схематичные ели, солнышки-ягодки-листики, но все это на Демьяне смотрелось так уместно и сурово, что Полина не могла не любоваться им.

– Мне кажется, я просыпаюсь теперь только затем, чтобы увидеть тебя в гъелхте, – сказала она как-то со смехом, надевая платье. – Ты и так красивый, но когда ты в нем, мне хочется схватить тебя и уволочь в лес с криком: «Это мой муж».

– У тебя будет такая возможность на Михайлов день, – отозвался Бермонт невозмутимо, откладывая на траву папку с бумагами. Его величество сидел у пруда, скрестив ноги, и выглядел невозможно собранным и деловым. Несмотря на гъелхт, который натянулся на коленях и ужасно интриговал. – И я, и лес будем в наличии.

– Ты думаешь, война закончится к августу? – мгновенно посерьезнела Пол, застегивая платье на груди. Подхватила из корзины, стоявшей поблизости, яблоко, опустилась рядом с мужем на берег.

– Должна, – ответил Демьян. – Ресурсы иномирян не бесконечны, они сильно отстают от нас, несмотря на инсектоидов, и у них был один выход – ударить сразу всей мощью, чтобы сокрушить наши армии. Что они и сделали. В Инляндии и Блакории им почти все удалось, у нас нет, да и в Рудлоге они завязли. Если верить пленным, а они все поют на один лад, то теперь они надеются на некое чудо-оружие и приход их, лорташских, богов. Я подозреваю, что это байки их жрецов для поднятия духа…

– Приход богов? – удивилась Полина.

– С богами пусть боги разбираются, – Демьян отнял у нее так и не тронутый плод. – Я о чудо-оружии. – Он вгрызся в яблоко крепкими крупными зубами. Брызнул сок, и Поля, захихикав, потянулась к нему и слизнула каплю с щеки. – Но никого из жрецов нам не удалось захватить. А они точно знают больше рядовых командиров… Заноза моя, вылизывать меня лучше в обороте.

Полина забралась ему на колени и принялась целовать – очень уж вкусным оказался яблочный сок на губах. Уронила спиной на траву – и там они уже забыли обо всем, перекатываясь по берегу, смеясь, кусаясь и балуясь. Поля забиралась руками под гъелхт, хохотала: «Теперь я понимаю, почему у берманов такая рождаемость – задрал и готово», – и охотно, дразнясь, принимала поцелуи мужа.

И только когда он вжал ее в землю, раздвигая коленом ноги – вспомнился, поднялся изнутри мутный страх, заставил заледенеть, стиснул горло.

Она мотнула головой, приказывая себе не поддаваться – но Демьян уже скатился с нее, растянулся рядом. Молча, только грудь его ходила ходуном. Полина взяла его за руку – и он сжал ее ладонь, глядя в небо. Там сияло яркое апрельское солнце.

– Какая ранняя в этом году весна, – проговорил Бермонт рычаще. Пол вздохнула, подобралась к нему, положила голову на плечо, тоже щурясь от солнечных лучей. – Никогда такого не было. – Говорил он с трудом, чуть замедленно, но дыхание успокаивалось и хватка становилась легче. – Раньше в это время у нас еще мели метели, а в мае еще на озерах стоял лед. А сейчас уже вода открыта, и почки распускаются. Это все из-за тебя, Поля. Твоя сила укрепила меня, твой огонь согрел Бермонт. Люди в Бермонте знают об этом, знают, кому они обязаны теплом.

Он совсем расслабился, и некоторое время молчал.

– Не ломай себя, заноза моя, – попросил он наконец. – Мне голову кружит и то, что ты после всего так смела со мной и так много позволяешь. Всему свое время. Я буду ждать, сколько угодно, чтобы ты снова стала доверять мне.

Она снова вздохнула и поцеловала его в щеку. Ей не хотелось об этом говорить, и в душе все сжималось, и хотелось уйти, закрыть уши, не слышать, не видеть его сомкнутых губ. Но Демьян все эти дни позволял ей творить с ним все, что заблагорассудится. Они могли по часу валяться на кровати в их покоях, и Поля теребила его, как огромную плюшевую игрушку, гладила, что-то рассказывала, щекотала, заставляла бороться с собой – он то поддавался, то заваливал ее лицом в подушку, и тогда она хохотала и кричала: «Сдаюсь». И игры их становились все откровеннее – куда откровеннее, чем когда он приходил к ней в спальню в Иоаннесбурге до свадьбы, – и поцелуи все жарче, и ласки все смелее.

Но страх никуда не девался.

И дочь Красного вновь забралась на мужа и посмотрела в его светло-карие с прозеленью глаза. В глаза своему страху.

– Я доверяю, – проговорила она четко, не отводя взгляд. Он тоже смотрел на нее, изумленно, улыбаясь, – и дыхание его снова учащалось, и радужки желтели, а зрачки расширялись. – Я не виню тебя. Я люблю тебя и хочу быть с тобой. Остальное мы решим, да?

– Теперь я понимаю, как ты остановила берманов у наших покоев, – пробормотал он, легко касаясь ее губ губами. – Да, Поля. Я счастливец, что ты выбрала меня.

– То-то же, – ответила она довольно. – Не каждому так везет.

В день его отъезда Полина проводила его как жена, обнимая и горячо целуя в их покоях – и муж тоже целовал ее в ответ, и ласкал, и шептал нежности, как мальчишка – а ее страх оставался крошечной точкой в памяти и не омрачал их прощания.

Проводила и как королева, стоя рядом с леди Редьялой на железнодорожном вокзале Ренсинфорса и наблюдая, как погружаются в военные эшелоны солдаты из частей, остававшихся в столице – во главе с королем.

А когда вернулась обратно в замок, пустой, огромный, холодный без Демьяна, то пометалась по своим покоям, зажимая лицо руками, чтобы не расплакаться, распахнула окна – потому что тоска сжимала грудь и не хватало воздуха – и сама не поняла, как вырвалась наружу птицей. Долетела до вокзала – будто не видела, как отправляется поезд, – покружила над крышей, борясь с желанием броситься в погоню и заставляя себя успокоиться, и поспешила обратно. Время шло к вечеру и было страшно свалиться с небес спящей медведицей.

С тех пор она уже летала несколько раз. И так, с воздуха, узнавала и свою столицу, и теперь уже свой народ.

Поля выбирала дождливые или туманные дни, чтобы не попасться на глаза случайно задравшему голову прохожему и обмануть внешние камеры замка. Отлетала подальше и только потом поднималась в чистое небо – чтобы ее не заметили и стражники на крыше. Она прекрасно понимала, что это неразумно, и как минимум нужно сказать охране о своих вылазках, и тем более не стоит скрывать это от Демьяна. Но Полина очень боялась его запрета. Потому что не знала, что будет делать, если он запретит.

Поля парила в лазурных небесах над дымчатым морем, которое скрыло столицу так, что из него были видны только два верхних этажа и крыша замка Бермонт. Туман неспешно таял под удивительно теплым и ярким солнцем, и в плотной дымке уже едва заметно проступали цветные стены домов Ренсинфорса, улицы, полные машин, далекий лес, в котором, как она знала, еще лежал снег.

Окна во многих домах были распахнуты настежь: температура в середине апреля не опускалась ниже десяти градусов тепла, и привыкшими к долгой зиме бермонтцами воспринималась как наступившее досрочно лето.

Об этом между обсуждением насущных дел и говорили за окнами квартир и офисов, когда Полина зависала у верхних этажей так, чтобы ее не разглядели.

– …Как тепло-то последние дни, Верна, – толковала одна соседка другой, развешивая белье на лоджии. – Всегда бы такая весна была, да?

– А и будет, – отвечала ей уверенно другая, – как наш король женился, так и будет…

– …«Пригороды и леса Ренсинфорса патрулируют военные на листолетах, – звучало в выпуске новостей из телевизора, установленного напротив окна, – поводов для паники нет. Слухи об инсектоидах не подтверждаются, но армейские части столицы наготове…»

– …Нет, виталиста так и не нашла, – обеспокоенно говорила молодая мамочка кому-то по телефону: ребенок ее хныкал в соседней комнате, – а зубы режутся, Уни почти не спит…

– …Неужели действительно инсектоиды уже к нам подобрались? – со страхом судачили старушки в аккуратном внутреннем дворике большого дома. – Говорят, на юге видели где-то, со стороны гор. Ох… Да нет, ничего, Велия. Смотри, какая громадная птица, – старушка тыкнула клюкой в небо, и Полина предусмотрительно поднялась выше. – Лебедь, что ли, не разгляжу в этом тумане никак. Неужто лебеди прилетели раньше срока?..

Говорили о войне, о родных и весточках от них, о бесконечных пробках на дорогах: кое-где на улицах Поля действительно не первый раз видела неработающие светофоры или аварии и столпотворения, вызванные ими. О том, что из-за войны на континенте многие компании разоряются и людям не найти работу, что появились проблемы с продуктами и товарами, ранее завозимыми из Блакории, Инляндии и Рудлога. Что беженцы все прибывают, а селить их некуда, и что шаманы видели на севере, там, где вечно стоят льды, сияние в виде зеленоватого молота, и это верный знак скорой победы и окончания войны.

Что-то Полина слышала и в прошлые свои вылеты, что-то услышала в первый раз. Ей было любопытно и забавно заглядывать в чужие мирки, в чужие жизни, понимать то, что не понимала раньше. Это было настоящим приключением и развлечением, и при этом совершенно безопасным. Например, она узнала, что бермонтцы-люди живут в основном в многоэтажных домах, а берманы предпочитают окраины и свои домики, пусть даже маленькие. Для берманов клана Бермонт был выделен целый район позади замка, весь состоящий из отдельных домов и домищ, окруженных садами. Но и он не был закрыт: по улицам свободно ездили машины и ходило столько пешеходов, что явно все они не могли быть берманами. То есть местные люди и потомки Великого Бера действительно жили мирно.

Туман отступал, и Поля, глянув на часы за одним из окон, поняла, что у нее есть еще около получаса. Она, наслаждаясь свободой, покружила немного над крышами, окунутыми в дымку, – но внутри царапало желание слетать на юг и самой посмотреть на лес, который рос на таких же пологих холмах, как те, на которых лежал и сам город.

«Ну нет, – строго сказала она себе. – А если там действительно затаились инсектоиды? Тем более, – добавила Пол скептически и взмахнула крыльями, решив просто еще раз облететь город, – мне на это не хватит времени».

Она, гордая и успокоенная своей разумностью, сделала несколько сужающихся кругов вокруг замка, и уже видела издалека и открытое окно своей ванной, и флаг Бермонта над замком, когда вдруг ее внимание привлекло какое-то шевеление на крыше, сокрытой туманом.

Пол скользнула взглядом по темной тени и чуть не свалилась на лету от ужаса.

Внизу сновали машины, гудел город, а сверху, на крыше старого трехэтажного дома меж антенн и труб сидела гигантская стрекоза и лениво двигала чудовищными челюстями, то ли что-то пережевывая, то ли просто дремля. Не одну Полину скрывал туман. Пока инсектоидов искали по окрестностям, один проник в самое сердце столицы.

Бешено заколотилось сердце, и Поля, испугавшись, что вот-вот от адреналина обернется медведицей – или стрекоза ее увидит и захочет подкрепиться птицей, заметалась над соседней крышей. Что делать? Лететь за подмогой? А если стрекоза в это время кого-то убьет? Или попытаться… попытаться… что? Выманить ее за собой к замку? Увести в лес?

Она спустилась чуть ниже, на трубу соседней крыши, мысленно уговаривая себя успокоиться и держась вне поля зрения чудовища. Присмотрелась, осторожно вытянув шею.

Сильно пахнуло кровью и муравьиной кислотой. Инсектоид не спал. Дымка все рассеивалась, и стало видно и красное пятно под его мордой, и туша, которую он доедал: рыжее пушистое ухо, окровавленный оскал, торчащие ребра, – кажется, это была большая лохматая собака, из тех, каких держат в частных хозяйствах. Значит, он схватил ее где-то на окраине, а сожрать приземлился сюда.

Полину затошнило, и она помотала головой, жалея бедного пса – она безумно любила собак – и принимая решение.

Она не имеет права рисковать собой. Нужно быть разумной. Тем более что она может обернуться от всплеска адреналина. Нельзя рисковать.

Если не медлить, пока тварь занята и не полетела искать новую добычу, можно успеть добраться до замка и вызвать отряд зачистки. Здесь лететь не больше минуты, а то и быстрее.

Поля сорвалась с места, мгновенно набирая скорость, но через несколько взмахов крыльями не выдержала – оглянулась. И увидела, как стрекоза, заглотив остатки пса, подползла к краю крыши, заглядывая на проезжую часть сквозь рассеивающуюся дымку, как приоткрыла крылья, загудела, явно готовясь рвануть вниз…

Только что решившая быть разумной королева метнулась обратно, так быстро, что чуть не врезалась в трубу, на которой только что сидела. С хриплым криком она мазнула крылом по огромному глазу инсектоида так, что он дернулся назад, скрежещуще взвизгнув. Зависла перед ним, взмахивая крыльями и старательно считая про себя «раз, два, три, четыре…», чтобы не оборотиться от ужаса.

«Иди сюда, смотри, какая я вкусная» – орала она про себя, а вслух раздавалось противное, заливистое кряканье-карканье.

Раньяр, выглядевший сонным, вдруг дернулся вперед, клацнув челюстями, и Поля едва успела отлететь. Он тут же потерял к ней интерес: видимо, пернатые ему были уже знакомы и казались невкусными, поэтому он перевалился через край крыши, пополз вниз отвесно по стене дома, раскрывая крылья. Из открытых окон раздались крики ужаса, и Полина, поднырнув этажом ниже, снова кинулась на него, снова ударила крыльями по огромным глазам.

Чудовище раздраженно загудело, оторвалось от стены и наконец-то полетело на нее. Его заметили и с улицы – теперь кричали и там, истошно сигналили машины, слышались хлопки закрываемых окон в домах.

«Раз, два, три, четыре», – считала про себя Полина, так быстро работая крыльями, как никогда не работала. Солнце слепило глаза. Сердце заходилось в бешеном ритме, а сознание то и дело погружалось в полудремотное состояние – то самое, которое предшествует обороту. Но счет помогал выбираться из него.

«…Пятнадцать, шестнадцать, семнадцать…»

Куда, куда его вести? За город она не сможет, не вытянет. Надо туда, где есть военные. Маги. Где есть оружие, огнеметы… Нужно увести от гражданских, а бойцы справятся.

Гул сзади нарастал, раньяр кидался на нее, стараясь схватить то справа, то слева, и Поля, оглядываясь, виляла, закладывала петли, и ускорялась, ускорялась, как могла.

«…Двадцать девять, тридцать, тридцать один… только не оборот, не оборот…»

Внизу, почти не скрытые уже туманом, виднелись улицы, выложенные брусчаткой, о которую с такой высоты получится чудесная медвежья отбивная.

Раньяр щелкнул челюстями совсем рядом, зацепив перья на хвосте, и Поля, кувыркнувшись в воздухе, метнулась вперед совсем всполошенно. Солнце перестало слепить – птица нырнула в тень замка, нависающего над ней. Охрана на крыше должна была разглядеть и ее, и стрекозу.

Но у них нет нужного оружия… и даже если она сама спрячется под щит, которым скрыли крышу после ее воровской вылазки, раньяр врежется в него… и улетит за добычей полегче. И ищи его потом по кровавому следу.

«…Пятьдесят один, пятьдесят два…»

Полина, рассекая воздух, слыша близкий гул чудовища и клацанье челюстей, взлетела над крышей, четырехугольником обнимающей внутренний двор. Снова ударило в глаза солнце. Раздались выстрелы, засвистели мимо пули, застучали по броне раньяра: охранники стреляли по нему и вполне могли задеть пернатую королеву.

Над замком заорала сирена, убив все остальные звуки. Поля перелетела через погодный купол, скрывающий лесок во внутреннем дворе. Крыша кончилась, и почти оглохшая королева на бреющем полете заскользила вниз, к плацу и казармам, расположенным на скале позади замка.

Сзади все еще стреляли, на плацу гвардейцы бежали к зданиям, укрыться. Значит, увидели, успеют. Значит, никто безоружный из-за нее не погибнет.

Вдруг по плечу ударило болью, отозвавшейся во всем теле, и крыло онемело. Поля, вихляя, оглянулась – раньяр накрывал ее сверху: вот-вот догонит, – и она, ныряя, едва удерживаясь в воздухе, снижалась на плац.

Спрятаться, где же спрятаться? Брусья, снаряды, полоса препятствий, которую она проходила в первый день помолвочной поездки к Демьяну… Полина свалилась, больно ударившись грудью, около снаряда для качания пресса, забилась под наклонную железную доску и замерла, боясь выглядывать и подтянув к себе левое крыло. Правое почти не слушалось, и в белых перьях виднелась крохотная кровоточащая дырочка с опаленными краями.

Потемнело – и ударило сверху так, что согнулось железо. Раньяр щелкнул челюстями с одной стороны – и Поля, уже почти ничего не соображая от страха и тумана в голове, выскочила из-под доски, иначе бы попалась. Дернулась в сторону, подволакивая крыло; раньяр рванулся к ней, через смятый снаряд, и она ухитрилась взлететь-подскочить прямо перед его пастью. И почти тут же рухнула на его спину, соскользнув вперед, между крыльями к башке: чудище завертелось, пытаясь найти добычу, и Пол вцепилась клювом в какой-то выступ брони, понимая, что если она свалится, то оно точно проткнет ее своими лапами.

Надо было менять облик, но как это сделать, когда вот-вот сорвешься?

Раньяр вдруг резко развернулся – и Поля не удержалась, все-таки слетела, покатившись по каменному плацу. Рядом полыхнуло, и она в ужасе поковыляла прочь, подальше.

Подожженную верещащую тварь окружали гвардейцы с огнеметами; был там и оставшийся при части маг, который, выставив вперед ладони, запустил в стрекозу огненные Лопасти.

Вой агонизирующего раньяра усилился. Поля, оглушенная ударом и тем, что и ее могли поджечь за компанию – кто знает, защитила бы от магически созданного огня ее младшая кровь? – шлепала по плацу как можно быстрее, чтобы не попасться под ноги своим, не помешать.

Был среди гвардейцев и Хиль Свенсен: он махнул рукой и зычно, перекрыв даже вой сирены, крикнул:

– Жги.

Заревели огнеметы, выплескивая огненные языки – и тварь замолчала, обугливаясь, переставая дергаться. Но ее все равно еще несколько секунд поливали пламенем, пока не начали трескаться пластины брони, и не завоняло паленой плотью и душной муравьиной кислотой.

Все затихло. Потрескивало догорающее чудовище, и Полина, добравшись до сложенных друг на друга матов, уже прикидывала, как бы ей так незаметно обернуться и добраться до своих покоев… и как-то залечить рану, когда ее заметили.

– А это что еще за подранок? – спросил один из берманов, указывая в ее сторону. К ней обернулись несколько гвардейцев.

– Так это же ее величество, – изумленно сказал второй. Теперь повернулись все.

– Ты что несешь? – рявкнул на него Свенсен, и Полина потихоньку поковыляла дальше, всем видом показывая, что да, чушь, не обращайте внимания, оставьте меня в покое.

– Хозяином лесов клянусь, подполковник, – твердо проговорил глазастый. – Вам тогда в Обители Синей врата открылись, вы и не застали. Король наш ее уговаривал-уговаривал, а потом она такой птицей в воздух поднялась и улетела. Я ее хорошо запомнил, вы посмотрите-то хорошо, таких птиц и не бывает.

– А ведь точно Керьин говорит, – неуверенно вмешался еще один. – Она это.

Свенсен замолчал, глядя на Полину.

– Одному я бы не поверил, – сказал он мрачно. – Моя королева, это вы?

Поля вздохнула, остановилась и так же мрачно, хрипло проклекотала ему «да». Сейчас оборачиваться было невозможно – она бы осталась без одежды.

– Не может быть, – с тоскливой надеждой проговорил комендант замка. Кинул взгляд на запеченного раньяра. – Как это вас угораздило?

«Сама не знаю», – мотнула головой ее величество.

– Кх. Кхм, – растерянно проговорил Свенсен. Гвардейцы выпрямлялись по струнке.

Полина с неловкостью развела крыльями. Плечо прострелило болью, и она гнусаво вскрикнула.

– Ранена, – заметил кто-то.

– Сам вижу, – пробурчал подполковник. Расстегнул китель. – Отвернуться всем. Ваше величество, если это вы… вы не могли бы обернуться? Мне еще сложно поверить. Я положу то, что вы можете накинуть, рядом, вот так, а сам тоже отвернусь…

Полина одной рукой как могла застегнула пуговицы. Вторая онемела, из предплечья текла кровь, пропитывая темную ткань. Китель почти достал ей до колен.

– Можете повернуться, – звонко сказала она, зябко переступая мгновенно замерзшими ступнями по ледяному плацу. От пережитого, от слабости начали стучать зубы, и страшно хотелось поесть.

– Моя королева, – смиряясь с очевидным, тяжело сказал Свенсен. – Все-таки вы. Сейчас… давайте пройдем в медпункт казармы, и Садьял посмотрит вашу руку.

– Это было бы очень кстати, подполковник, – со всем возможным достоинством ответила Полина и попыталась расправить плечи. Поморщилась от боли. – Пошлите кого-нибудь в замок, пусть моя горничная принесет мне одежду и обувь. И сообщите леди Редьяле, что я опоздаю на обед. Мне нужно рассказать вам, как я здесь оказалась.

– Крайне на это рассчитываю, моя королева, – рыкнул берман.

– Его величеству я сама скажу, – вздохнула Полина, направляясь мимо гвардейцев к казармам. Те вставали по стойке «смирно», отдавали честь. – Вы можете пока ему не докладывать?

– Нет, моя королева, – ровно ответил комендант. – Я обязан доложить.

Ее величество снова вздохнула, представляя реакцию Демьяна, и ускорилась. И все время, пока ее штопали, пока виталист заживлял рану, а Полина, морщась, рассказывала все про свой полет, она представляла себе лицо мужа, когда ему скажут.

И ей очень хотелось прямо сейчас обернуться в медведицу и побыть в ином облике до тех пор, пока он не перестанет сердиться.

Когда она, скрытая ширмой, уже заканчивала рассказ, раздался звук приоткрываемой двери.

– Горничная ее величества, – громко доложил охранник.

– Пусть подождет снаружи, я позову, – отозвалась Полина и вновь обратилась к Свенсену, который стоял у окна за ширмой. – Подполковник, если в столицу попал один инсектоид, то может попасть и другой. Как его вообще пропустили? Я думала, в городе и окрестностях работают десятки патрулей, и сама видела полицейский листолет.

– Работают, но их мало, ваше величество, – сдержанно отозвался Свенсен. – Нам не хватает людей и машин. Из столицы выведены почти все военные части, так как половина армейских соединений сейчас воюют на Севере Рудлога и в Инляндии, а наши границы тоже нужно прикрывать. В Ренсинфорсе остались только части, охраняющие стратегические объекты и несколько полков, которые заняты подготовкой к обороне города на случай, если война дойдет до нас. Почти все мужчины призывного возраста мобилизованы и проходят срочное обучение, но и они отправятся к границам. Поэтому личный состав есть, но его как бы и нет. В патрулях сейчас работает половина моих гвардейцев, и, хотя мне это не нравится: негоже ослаблять оборону замка, – но без нашей помощи город не справляется.

– То есть… – Полина, не договорив, едва сдержала зевок и помотала головой. – Садьял, нет-нет, вы сильно не усердствуйте, мне спать нельзя. И обезболивать не надо. Заживите, чтобы кровь не текла, врач наложит повязку, а вечером перед сном закончите процедуру.

– Простите, моя королева, но прошу все же позволить мне довести дело до конца, – твердо произнес виталист. – Ваше здоровье важнее всего.

Полина поморщилась, не желая терять время. Впереди был обед со свекровью, и молебен в храме, и лес… и ей, все время спавшей, жалко было этих нескольких часов. Но маг жизни был прав, а она сегодня уже превысила лимит неразумных поступков.

– Хорошо, – вздохнула она, поморгав: веки смыкались. – О чем я говорила, а? Вспомнила. Подполковник. Выходит, в Ренсинфорсе не хватает патрульных, полицейских… и виталистов, я уже не первый раз об этом слышу, – она посмотрела на Садьяла. – Но в Бермонте же сильнейшая в мире школа витализма, это все знают.

– А что с того? – пробурчал маг, последнием движением пальцев заставляя багровый шрам побледнеть. – Почти все сейчас призваны в армию. В больницах остался минимум, они работают на износ. В столице еще полегче… – он замолчал, наткнувшись на выразительный взгляд начальника.

– Подполковник, я это тоже вижу, – укоризненно заметила Полина, и Свенсен хмуро склонил голову. – Вы что, тоже решили оберегать меня от неженской информации? Считаете меня слишком нежной?

– Никак нет, ваше величество. Для слишком нежной вы чересчур хорошо владеете оружием. Просто не хочу, чтобы вас утомляли.

– Меня утомляет отсутствие важных дел. И необходимость добывать информацию, – проворчала Полли, кивком поблагодарив виталиста и вновь зевая. – Садьял, пожалуйста, попросите горничную зайти. Раз уж я решила быть примерной пациенткой, нужно, чтобы я хотя бы заснула в своих покоях, а не здесь.

Увы, планам было не суждено сбыться – ибо, уже одевшись и присев на койку, чтобы надеть сапоги, она потерла глаза и начала медленно крениться вперед, и последней мыслью ее было, что, пожалуй, не стоит рассказывать о встрече со стрекозой сестрам.

Сметливая служанка успела подхватить ее, чтобы королева не заработала к огнестрельному ранению еще и шишку на лбу, и помогла лечь. Там ее величество и проспала до следующего полудня, вынужденно проигнорировав и навещавшую ее леди Редьялу, которой Свенсен уже передал краткую версию событий, и командира личной гвардии Осинского, проверявшего на момент происшествия посты, и недоверчиво, удивленно перешептывающихся фрейлин, и врача с виталистом, которые проверяли ее состояние.

Точнее, проспала она до начала седьмого вечера, а далее превратилась в медведицу, раздавила койку, рухнув с ней на пол, и недовольно перекатилась в сторону, уронив на себя ширму. Когда, привлеченные шумом, в палату заглянули охранники, ее величество сопела под сложившейся ширмой и чувствовала себя, видимо, уютно, как в берлоге.