Глава десятая. Большая йольская беда

Так безумно начавшийся ноябрь выдался холодным. По ночам часто шел снег, в утреннюю промозглую темень все тяжелее было выходить. Под ногами хрустела прихваченная инеем сухая трава. Страшно мерзли руки.

К расследованию смерти Алисы Хей учеников не подпустили, как они ни просили. Беатрис плакала по Алисе как по лучшей подруге, Эпона ее жалела, но даже жалеть сил толком не хватало. Наступило то самое темное время года – от Самайна до Йоля – когда жизнь словно в черном густом тумане. Трудно проснуться. Трудно шевелиться. Трудно говорить. Хочется спать, спать, спать. Пробуждением от этого состояния для столичной знати Далриат всегда был большой йольский бал, так что после учебы Эпоне приходилось мерить платья и вежливо обсуждать с матерью прическу. Зато на учебе разговоры были интереснее и приятнее. Первоначальный лед между ней и соучениками растаял совсем.

Эдвард вернулся в Дин Эйрин. Он со смехом вспоминал и пересказывал свои приключения в Самайн, учился, ходил вечером в «Королевский лосось» с кучей приятелей – и понимал, что все больше скучает по невесте. Теперь она не забывала отвечать на письма, будто та ночь на набережной, а потом на гостеприимном корабле торговцев империи Мин стала в их жизни важной чертой, за которой симпатия превратилась в близость. Общее дело, общий страх, общая боль, общая радость.

Разве не это на самом деле называется любовью?

Эдвард не знал. Он знал только, что перебирает воспоминания, как ее руки касаются его кожи, как пахнут ее волосы и как ей на самом деле уютно в его объятиях. Перебирал и ждал Йоля.

Время летело быстро. Может, виной тому был уменьшающийся день, в который юные ритуалисты пытались впихнуть как можно больше учебы. Не все ритуалы было возможно делать в полутьме. Но и рано наступающими вечерами студенты не скучали.

Заседая в «Королевском лососе» за кружкой горячего вина, бакалавры бурно выбирали йольского коня и его свиту. У конской должности было множество плюсов и только один минус – деревянная голова, внутрь которой помещали свечу, была очень тяжелой, и к концу прогулки по городским улицам начинали отваливаться руки.

Эдвард предложил собраться очередным вечером и зарядить артефакт, который заменит свечу. Долго, конечно, возиться. Но если хотя бы вшестером, то заряда хватит на день, а то и дольше. Ему же не взрываться предстоит, а просто мерцать таинственным светом в пустоте деревянных глазниц. Гриву этому коню переплетали тем временем девушки из младших, меняя выцветшие ленты и тесьму на новые, яркие, с бубенчиками.

Йольский конь, накрытый простыней, ходил в самый праздник по городским домам, а его слуги стучались в окна и двери, распевая песню. Потом просились войти. Отвечали им хозяева, высовываясь в приоткрытую дверь или окно, обязательно в рифму. И по традиции отказывали. Так и препирались в стихах, пока не заканчивались рифмы или терпение. Потом, если последнее слово оставалось за конем, всю ватагу приглашали отведать чего-нибудь к столу, а если побеждали хозяева, то просто угощали компанию пирогами и сидром. Студенты победнее обожали эту традицию особенно и рассказывали байку про то, как некий Фил из бродячих пэйви успел пройтись по сто одному двору, везде пообедал, да еще и унес под лошадиной простыней корзину снеди, которой хватило на всю мужскую коллегию.

Сам младший принц никогда не встречал Йоль в университете, его ждал большой королевский бал в столице, самый роскошный в году и невыносимо для него скучный. Он тоскливо оставлял здесь бурное веселье, друзей, немудрящие забавы, после которых чувствовал себя хмельным, объевшимся, охрипшим от песен и не по-зимнему счастливым, даже если за окном сыпал дождь пополам со снегом. Во дворце все было иначе. Церемония длиною в день, каждый момент которой расписан, а между официальными поздравлениями надо успеть потанцевать.

Но сейчас он впервые не жалел об этом. Потому что на балу будет Эпона. Они сядут рядом, ведь они жених и невеста. Они будут вместе танцевать. И пойдут погулять между танцами и переменами блюд.

Сердце Эдварда замирало от мысли о том, что он задумал. Есть решения, которые принимаешь долго и мучительно, и каждый день промедления будто откусывает от тебя по кусочку. А есть те, что вдруг ударяют в голову, и ты стоишь, оглушенно хлопая глазами, и пытаешься понять, как раньше-то не додумался до этого? Магистр Бирн все чаще замечал, что его ученик не всегда может сосредоточиться и что-то вертится в его мыслях, порой вырываясь на свободу. Он мягко пенял ему, тогда Эдвард со смущенной улыбкой смотрел в окно или книгу перед собой, но все равно видел лишь грядущий йольский бал. Точнее то, как он поговорит с невестой и отцом. И как сразу все переменится к лучшему.

Оставалось дожить до Йоля. К счастью, в Дин Эйрин хватало интересного, и это интересное вовлекало Эдварда. Например, омела.

Четыре года назад Эдвард стал одним из свидетелей возрождения друидов, а потом – очищения от клеветы их репутации. Когда-то считалось, что друиды проводили жестокие кровавые обряды, убивая людей, а их магия вредна и опасна. Тогда их традиции сначала запретили, а потом и забыли. Но оказалось, что их оболгал и чужими руками уничтожил тот, кто ценой их жизней разрушил мост между мирами на четыреста лет, так что магия, что приходит в мир людей из мира ши, ослабла. Это сделал преступник Горт Проклятый в своей жестокости и гордыне.

За четыре года многое изменилось. Друидическую магию, собирая ее по крупицам, уже преподавали в Дин Эйрин на курсе ритуалистики. И сам ректор Дин Эйрин со своим учеником и ближайшим помощником Стенли Рэндаллом воссоздали ритуал срезания йольской омелы с ветвей величайшего из дубов. Огромный дуб, выращенный из ветви уничтоженного четыреста лет назад священного дерева, теперь рос поблизости от входа в ферн – проход между мирами. Он соединял собой все миры нерасторжимо и на века.

Эдвард сам попросился участвовать в ритуале срезания омелы, узнав, что ее отправят на тот самый большой йольский бал:

– Я же в любом случае поеду во дворец! Так почему бы и не в компании самого почетного куста в королевстве?

В назначенный день пришлось проснуться задолго до рассвета, потому что к полудню надо было уже стоять под дубом, а ферн не так уж близко от университета. Эдвард выбрал самый теплый плащ. Снег пока не лег, но земля под ногами промерзла и украсилась узорами инея. Лиценциат Стэнли Рэндалл и еще один помощник из старшекурсников уже стояли с фонарями у конюшни, ожидая, когда им выведут лошадей.

Фонари мерцали в темноте, луны видно не было вовсе, и лошади опасливо фыркали, косясь на очертания деревьев и камней. Эдварду было тревожно, будто он ехал по пустоте, из которой лишь в свете фонаря выплывает то кусок дороги, то ветка дерева или очертания куста. Время без времени, поворот в темноту, предзимье. Время страшных сказок, время морока. Вроде бы проще не бывает – город, деревенька, поля, лес, мост через реку и холмы. Но стоит уйти свету – и они наполняются предчувствием опасности. Каждый шорох кажется звериным шагом, каждая тень – чудовищем.

Заметив, что его спутники притихли, а лошади нервно прядают ушами, держась подальше от краев дороги, Рэндалл начал песню. Эдвард подхватил мелодию, и в этом нестройном хриплом пении пришла особая магия, магия человеческого веселья. Как можно бояться, представляя себе простака Генри, который торопится на ярмарку?

Дальше песня разделялась на голоса. Рэндалл сурово спрашивал Генри про мешок, про то, что он решил купить на ярмарке, чем собирается платить, а Эдвард и его спутник на разные голоса отвечали. У песни этой было куплетов пятьдесят, не меньше, в которых слушатель узнавал такие мелочи из жизни Генри, которых порой не знал и не хотел знать о собственном брате. Если песня вдруг кончалась, а дорога нет, разрешалось придумывать свои варианты вопросов и ответов.

Эдварду вдруг стало интересно – а если этот Генри действительно существовал, на каком вопросе он бы просто дал вопрошающему в глаз и отправился на ярмарку в тишине? Но о таком варианте песня умалчивала.

На рассвете заметно похолодало, но ехать стало веселее. Трава по бокам дороги так и белела изморозью, над рекой клубился туман. Пахло снегом. Почему-то многие считают, что особые моменты, ритуалы, церемонии должны быть торжественными, как королевские приемы, но Эдвард понимал, что песня, фляжка с вином, жующий пирожок с капустой спутник настраивают на праздник куда лучше светской беседы. А значит, и на праздничный ритуал.

Омела лохматыми зелеными шарами виднелась издалека на голых дубовых ветвях. Йоль – суровое время. Мало кто из живых берется противостоять зиме, не засыпает и не прячется от грядущих морозов. Человек как раз из таких, упрямых, стремящихся к вечной если не жизни, то хотя бы памяти. Зеленые листья и белые ягоды омелы напоминали о том, что и в самое темное время есть надежда. Даже если мы не переживем эту зиму, лето настанет.

Но лучше, конечно, пережить.

Рядом с дубом было неожиданно тепло, даже трава оставалась зеленой, не жухлой, не тронутой морозом. Видимо, теплое дыхание ферна тянуло из междумирья влажный туман. Лошадей привязали, не доходя до места, они всегда отказывались идти дальше, за холм. Дорогу к дубу, как и простаку Генри, ритуалистам предстояло пройти пешком.

Рэндалл подвесил к поясу тот самый серп, которым пользовались друиды в древности и который в свое время был избавлен от скверны убийства проливной дождевой водой. Теперь он использовался только для того, чтобы срезать омелу, для чего и был создан. Бледное предзимнее солнце смотрело ласково. Смотрело, как Рэндалл достал из котомки свежий хлеб, разломил его, бережно уложил у корней дерева. Вылил под корни молоко, и оно медленно впиталось в промерзшую землю, передавая ей тепло человеческого дома. Как трое ритуалистов встали напротив могучего дерева и начали ритуальную песню.

Это было то, за что Эдвард больше всего любил ритуалы. Ощущение себя частью чего-то большого, порой огромного. Он становился частью круга, частью мира, четко зная, что делает и зачем. В обычной жизни Эдварду этого слишком часто не хватало.

Потом Эдвард и второй юноша растянули под одной из дубовых ветвей белый плащ с вышитыми на нем золотыми узорами – листьями дуба. Младший принц восхищенно наблюдал, как Рэндалл ловко забирается на дерево, садится на ветку верхом и одним движением серпа срезает зеленый шар, пушистый и легкий. Это не убивало омелу, лишь снимало с нее лишнее. Праздник начинался здесь, в тихом холмистом уголке, куда не заглядывал даже северный ветер.

Только одно неприятное чувство не оставляло Эдварда. Будто кто-то наблюдал за ним оттуда, из темноты прохода между большими камнями, где начиналась пещера, ведущая в междумирье. Ворота, сегодня снова открытые настежь.

* * *

Семейство Горманстонов собиралось на йольский бал бурно. Герцог и герцогиня накануне вечером крупно поссорились, и теперь отец Эпоны, как умел, извинялся перед женой. Это означало, что он мрачно молчал, а на каждый вопрос отвечал «как будет угодно моей драгоценной супруге», не слушая. Фарлей был угрюм, трезв, и от золотой вышивки и тесьмы на его одежде слепило глаза. «Тоже мне, йольское солнышко», – подумала Эпона.

В ее голове бесконечно звенел звонкий голосок Беатрис, которая обсуждала, как важен в этом году зеленый цвет, и сокрушалась, что муж отказался от зеленых деталей наряда, а значит, и от счастья в будущем году. Даже гадалкам из пэйви не пришло бы в голову связывать цвет одежды на балу с удачей. Тем более на год. Но жена брата не училась в Дин Эйрин, так что в ее голове смешивались советы модниц и самые нелепые слухи о том, как работает магия. Все равно было хорошо, что она отвлеклась от смерти Алисы.

Чтобы разместиться удобнее, ехали на двух каретах, в одной – герцог с сыном, во второй – три дамы. Мать сделала Эпоне сомнительный комплимент, который можно было перевести с великосветского языка как «сегодня ты больше похожа на женщину, чем обычно». Эпона решила считать это одобрением, тем более что действительно выглядела хорошо и знала это. Темным волосам подходил терракотовый оттенок шелкового платья, теплый, как огонь в камине или свежевыпеченный хлеб. Эпоне всегда нравились коричневые оттенки, но так часто одевались простолюдины, а герцогской дочери не подобало быть блеклой. Мать предпочитала королевский синий, и ткани для ее платьев красили лазуритом, который привозили торговцы из Магриба. К счастью, в этом году Эпона смогла отстоять свое мнение, во многом из-за неожиданной поддержки отца, буркнувшего жене: «Да пусть идет в чем хочет», и Беатрис, подхватившей: «Милой сестрице известно, что нравится ее жениху, прошу, матушка, позвольте ей».

Эпона неожиданно для себя радовалась, что помолвлена. Она была уверена, что Эдвард избавит ее как от назойливых вопросов, так и от мастеров соблазнить девушку, в которую, как они уверены, никто не влюблен. Эти дамские угодники раздражали Эпону с самого первого ее бала. Они принадлежали к обедневшим знатным семьям и с лицами охотников подхватывали девицу, выдавая сонеты поэтов прошлого века за свои, кружа ее по залам и саду, изображая прекраснейшего из кавалеров. За глаза же смеялись с приятелями, как «выгуливали кобылу» ради приданого. Когда она пару раз продолжила «только что сочиненное в восхищении от ваших сияющих глаз стихотворение», от нее подобные типы отстали все разом. А потом отец объявил о помолвке с принцем, и та защитила ее от любых ухаживаний.

Ее немного беспокоили последние письма из Дин Эйрин. Между строк о ритуалистике, о приятелях, о делах Эшлин, которая так и не научилась грамоте, поэтому просила Эдварда написать пару строк названой сестре, об осенних холодах, она читала напряженное ожидание. Младший принц слишком часто вспоминал их прошлые приключения и упоминал о том, что нынешний Йоль будет особенным. Эпона устала от гаданий и решила, что принц сам все расскажет, но надеялась, что «особенным» в понимании Эдварда значит что-то лучше, чем предложение отправиться спасать мир прямо в бальном платье.

У королевского дворца стояли кареты со знакомыми гербами. Высшее общество Далриат собиралось на главный праздник. Отметить возвращение солнца и зажечь в сердцах новый огонь нового года. И обсудить новые сплетни, конечно же. Как без этого?

Четыре года назад в привычные традиции празднования Йоля ворвались новые веяния. Перед йольской ночью во дворец для украшения торжественно привозили омелу с Дуба-между-мирами. За этой самой омелой специально посылали карету королевской почты, которая неслась от университета в столицу во весь опор, а на каждой станции ей меняли лошадей. Вечнозеленая омела символизировала жизнь вопреки зиме. Она росла в виде шаров выше головы человека, значит, напоминала о солнце, хоть зеленое солнце было бы смелой фантазией. А декабрьские ягоды делали ее еще и пожеланием плодородия даже зимой. Во времена друидов под омелой целовались приглянувшиеся друг другу мужчина и женщина, прося зеленый шар, чтобы союз их был благословен стойкостью, теплом и ребенком.

Сегодня с венками из омелы и должен был приехать Эдвард. Он писал, что Стэнли Рэндалл, которого ректор Бирн все больше посвящал в управление университетом, видно, готовя себе достойную смену, взял его с собой. И что жаль, что нельзя пригласить на бал новых приятелей Эпоны по учебе. Эпона улыбнулась, представив себе рыжего Конайре, который приглашает на танец какую-нибудь из девиц Мэйвинтер. Он бы точно от смущения выпрыгнул из воротника.

Гости собирались в парадном зале, переговаривались, любовались изящными букетами сухоцветов, венками из еловых веток и серебряных лент, затейливыми подсвечниками, ветками остролиста с яркими каплями алых ягод. Отец сразу отошел к мужской компании, которая обсуждала корабли из страны Мин и спорила, чей флот мощнее. Фарлей стоял рядом с женой, похожий на солдатика из мальчишеских игрушек, «кочергу проглотил», как сказал бы Чибис. Их одна за другой, нежно беря Беатрис за руки, приветствовали соучастницы собраний у графини Мур.

Сама графиня тоже была здесь, как обычно, пышно разряженная в темно-алое и вишневое. Она смотрела в глубину темнеющего сада и отражала на лице не просто спокойствие, но спокойствие самодовольное. Это при том, что каждая вторая дама хотя бы раз обернулась и окинула ее таким взглядом, будто у графини вырос хвост.

А потом в зал вошел магистр Мандевиль, и Эпона почувствовала, как на мгновение повисло молчание. Занятые до того разговором гости поворачивались и застывали, поедая его глазами с тревогой, сочувствием, жадным любопытством – кто как. Глава королевской инквизиции, столичный щеголь, он явился сегодня в скромном темном колете без украшений и с траурной белой повязкой. Он выглядел как человек, недавно потерявший супругу, и многим было известно, с кем он жил последние восемь лет. И кем была эта женщина.

За руку магистр Мандевиль вел рыжую девочку лет восьми, хорошенькую, как куколка, с пышной по-взрослому прической. Ее зеленое богатое платьице тоже было украшено траурной повязкой выше локтя. На большом йольском балу обычно было мало детей, для них устраивался отдельный, через одно утро, бал восходящего солнца. Присутствие ребенка здесь могло означать лишь одно: сам король это позволил. Сам король допустил сюда девочку, рожденную вне брака.

Вокруг магистра Мандевиля и девочки образовалась пустота. Та опасная пустота, когда все общество разом может вынести некий приговор. Пусть Эпона ничего хорошего не могла сказать про погибшую Алису, своего учителя ей внезапно стало жалко. Она не думала, что этот придворный павлин способен на искренние любовь и преданность вопреки мнению общества.

Она сделала шаг вперед – поздороваться. Но первой к магистру Мандевилю подбежала Беатрис, отпустившая руку мужа.

– Магистр Мандевиль! Я так сочувствую вашей утрате, – лицо Беатрис болезненно сморщилось от близких слез, но она не позволила их себе и протянула руки девочке: – Агата, милая! Изумительное платье! Как мне жаль, я не знала, что ты придешь, моя хорошая, я непременно принесла бы подарок. Может быть, твой отец отпустит тебя ко мне в гости?

Девочка обняла Беатрис, как обнимают близких. Магистр Мандевиль обвел общество глазами и произнес четко и спокойно:

– В день большого бала я хотел бы представить вам мою дочь, Агату Мандевиль.

Мысли Эпоны полетели дальше. Она попыталась представить, как бы обращался с ней Эдвард, если бы общество ее не приняло, если бы она была не дочь герцога, а куртизанка или преступница. Титул – надежный щит от нападок. Но даже он треснет, если презреть приличия так, как сделал сейчас Мандевиль. Она все же промедлила поздороваться. И не сразу поняла – почему. Потому что ее учитель смотрел на нее так, словно отталкивал взглядом.

Великому магистру инквизиции несказанно повезло. Само провидение избавило его от бестактных вопросов. Двери распахнулись, и церемониймейстер объявил, что сейчас войдет Его Величество Альберт III. Гости разошлись по обе стороны ковровой дорожки, ведущей к трону, и почтительно застыли. Сейчас было не время для сплетен и осуждения.

Король шел, чуть кивая склонившимся подданным. Он был улыбчив и кругл, но за этим благостным шарообразием скрывался чуткий и мудрый правитель, который хорошо знал, когда нужна мягкость, а когда жесткость. По верху мантии шла цепь, украшенная алыми рубинами, столь же яркими, как цвет остальной ткани. У трона, куда направлялся правитель Далриат, уже сидел пятнистый пес. Избавленный от дворцового этикета с поклонами, он вместе с хвостом вилял всем собой так, что дергались висячие уши. Сев на трон, король Альберт привычно положил руку на подлокотник и тихонько раскрыл ладонь, в которой лежало печенье. Самый искренний из подданных тут же слизнул его одним движением языка.

Едва гости выпрямились, как церемониймейстер объявил, что прибыли помощник ректора Дин Эйрин и Его Высочество, младший принц Эдвард. Вслед за его словами четверо слуг внесли в зал огромный поднос. На подносе лежали шары омелы, украшенные свечами, красными мелкими яблоками, до блеска натертыми маслом, и белыми лентами. Стэнли Рэндалла Эпона едва узнала. В парадном колете с серебряным шитьем он смотрелся равным Эдварду. Пусть происхождение у него было довольно необычное и несколько скандальное, однако сына одного из настоящих ши даже у помешанных на высокородности придворных не повернулся бы язык назвать простолюдином. Сейчас Рэндалл произносил приветственную речь и говорил королю, что омела станет в эту ночь символом вечной жизни, которая даже зимой не теряет листвы, дарит удачу, помогает исцелить душевные раны, побеждает дурные мысли и благословляет влюбленных и брак. Говорил он прекрасно.

А Эдвард, казалось, не видел этого зала, отца, омелы, придворных и даже пса. Он смотрел Эпоне в глаза и так улыбался, будто десять лет не видел солнца и оно наконец взошло. Во всем его облике читалось радостное нетерпение. Он долго ждал воплощения своих планов, и теперь между ним и этим самым воплощением были только правила приличия. Эпона почувствовала, как под его взглядом ей становится жарко. Нельзя вкладывать во взгляды столько чувств, это так же непристойно, как пройтись по залу голым. Все же видят! Нет… все смотрят, а видит Эпону только Эдвард. Видит такой, какая она есть, и не ждет, что она станет другой.

Король отозвался ответным благословением и благодарностью университету, после чего поднялся и направился в обеденный зал, куда за ним двинулась толпа. Эдвард подошел к Эпоне и подал ей руку:

– Я пытался сегодня заблудиться в тумане, но мысли о тебе не давали сбиться с пути.

– Так уж мысли? – усмехнулась Эпона его хитрой улыбке.

– Ну еще немного песня про Генри и умная лошадь. Мне кажется, эти лошадки вернулись бы в университетские ворота даже с луны.

– Хорошо, что ты не умеешь летать, а то рано или поздно мне бы пришлось искать тебя на луне.

– Я просто пока не пробовал. Но я верю, что ты найдешь меня в любом невозможном месте.

Эдвард говорил, прижимаясь губами к ее пальцам, и даже сквозь перчатку она почувствовала горячее дыхание. Он научился смущать, не выходя за рамки приличий. Правда, в голову Эпоны закралось сомнение, понимает ли Эдвард, что именно она сейчас чувствует. Вряд ли. Просто ведет себя как последний… принц!

Король уже восседал во главе стола перед огромным блюдом с олениной. В ароматы мяса и специй вмешивалась тонкая нота розовой воды, в чашах для ополаскивания рук плавали лепестки. Принцесса Маргарет очень любила розы, так что королевский розарий занимал треть сада. Стол тянулся через весь зал, и сложно было не вспомнить, что последний раз Эпона ела рано утром и очень скудно – наедаться перед королевским пиром считалось неприличным в высшей степени.

Свежий хлеб, паштет, жаренная на вертеле индейка, свинина в винном соусе, грибы с корицей, перцем и шафраном, сладкий пудинг пейн фонью из белого хлеба и топленого молока, в медовом сиропе с имбирем и гвоздикой. Мясную и птичью перемену блюд Эпона пережила достойно, но к рыбной ей уже захотелось самой спросить у Эдварда, что тот задумал. Но младший принц увлеченно лакомился форелью с базиликом и рассуждал, что неплохо бы вместе с омелой вернуть в королевский дворец традицию йольского коня. Эпона представила себе, как Фарлей в простыне и с деревянной лошадиной головой гоняется за девушками по бальному залу, и ужаснулась.

К тому моменту, как подали щуку с горячим соусом «жалентин», есть которую уже не получалось от общей сытой тяжести, а получалось только смотреть и нюхать, Эпона уже сама рассказывала, что в их инквизиторской компании можно водить йольского козла. Особенно если украсить его лентами. Перепрыгнувший получает пирог. Потом она представила магистра Шихана, на ушах которого висят ленточки с бубенчиками, и очередь желающих перепрыгнуть через него учеников. Холодная щука с горячей смесью уксуса, корицы, лука, ржаного хлеба и черного перца способствовала размышлениям о том, как соус влияет на блюдо. А наше представление о ком-то, как соус, придает общению определенный вкус. Только в этом случае, острота это будет или сладость, зависит от нас.

Девочка Агата сидела рядом с магистром Мандевилем. Обильное, вкусное и пряное угощение расслабило всех, и с девочкой говорили ласково, смотрели на нее умиленно и сочувственно, угощали. Йольское волшебство грело и сближало. Смеялся, ухаживая за дамами и храня свою минскую тайну, красавец наследный принц Эдмунд. Улыбалась грустная принцесса Маргарет, и сидевшая рядом с ней красавица Эния, поймав взгляд Эпоны, улыбнулась приязненно, как в детстве, пока зависть еще не сломала все между ними.

Когда король закончил трапезу и, обмыв руки, поднялся, это стало знаком к тому, что можно расходиться из-за стола и возвращаться в залы, украшенные к торжественному приему. Пока здесь будут накрывать десерт, гостям предстояло насладиться танцами. Это потом, разгоряченные, они вернутся к орехам в сахаре, сырам и грушам в вине, над которыми возвышается гора сливок, виноградному варенью, и решат, смогут ли они во второй раз покинуть свое место за столом, чтобы танцевать, или застольная беседа и вино станут для них главным развлечением.

Королевский пес на всякий случай по традиции не вылезал из-под стола все время пира, ведь когда столько людей что-то едят и все время приносят еще еды, то обязательно что-то окажется на полу. Случайно или из-за умелого тычка мокрым носом в ногу.

В бальном зале какое-то время царила говорливая суета. Девицы и юноши помладше заглядывались на шары омелы, которые прикрепили к люстрам. Теперь с потолка спускалось традиционное разрешение на поцелуй. И это будоражило. С тех пор как четыре года назад стали возвращать все традиции, то поцелуи под омелой не могли остаться в прошлом и вынырнули из небытия. Говорят, что сама принцесса нашла в какой-то древней книге описание этого обычая и объявила, что новое солнце стоит встречать чем-то горячим и вдохновляющим. Правда, говорила она это так печально, будто в ее душе не восходило солнце, а царила промозглая осень, когда дороги грязны, а тоска чернее деревьев.

Эпона стояла у окна и слушала, как Эдвард рассказывает о том, как они ехали за омелой, и казалось, будто за ними наблюдают йольские чудовища. И как порой простая песня может послужить мощным заклинанием от страхов. Здесь его голос был самым звонким и необычно свободным. Он не боялся показаться обществу «не таким», не стеснялся, не улыбался принужденно. И болтал весело и искренне, а не нарочито, как подопечные графини Мур.

И вот король пригласил свою дочь на павану. После поклона гости разошлись по парам и степенно пошли под музыку за первой парой. Эпона чувствовала, насколько горяча ладонь Эдварда, как он умудряется наполнить чувством даже церемонную павану, всегда казавшуюся ей похоронной. А с ним даже этот павлиний танец, где с поклонами важно кружишь друг перед другом, оказался наполненным теплом.

За паваной традиционно следовала быстрая и прыгучая гальярда. Эпона каждый раз не уставала удивляться, каким ловким и грациозным оказывался грузный с виду король Альберт, когда дело доходило до танцев. Теперь он пригласил герцогиню Горманстон. Это было слегка неожиданно для матери Эпоны, но приятно и логично. Будущая родственница, если их дети все-таки поженятся, всего на одну ступень ниже королевы. И если герцог в этом танце едва подскакивал, обозначая движения с видом небывалого одолжения, то король солировал от всей души. Становилось понятно, в кого его сын так умеет радоваться простым вещам, когда положение позволяет. Герцогиня едва поспевала за королем, явно радуясь, что под юбками не видно, как невысоко она может подпрыгнуть и как непривычна к стремительным танцам. Мать в последнее время все больше сидела за вышиванием или читала расходные книги, порой выговаривая экономке за расточительность, а порой – за скупость. Ей важно было таким образом чувствовать себя главной. Эпона уже знала, что приезд в дом Беатрис вначале мать не порадовал, а потом она поняла – мышки нечего опасаться.

Когда гальярда закончилась и король, возвратив жену герцогу, отправился воевать с десертом, гости вздохнули чуть свободнее. В этой части церемонии закончились, можно было позволить себе наедаться сладким в августейшей компании, танцевать с девицами на выданье, кружа их под венками с омелой, рассчитывая на поцелуй. Сейчас можно. Поцелуй обычно допускался лишь в щеку, но все равно девицы краснели, смеялись, несерьезно отбивались. Впрочем, желающих закружить невесту принца в танце под омелой, к счастью, пока не нашлось.

Эпона заметила, как Стэнли Рэндалл пытается оказаться под омелой с Энией и как та искусно направляет их танец мимо. Странно. Она понравилась ему еще первокурсницей. Рэндалл высок, строен, хорош собой в отца, в отца же одарен магией, ему светит прекрасная карьера. Для Энии это хорошая партия, а она всегда была расчетливой девушкой. Но сейчас она почти под омелой выскользнула из рук Рэндалла, что-то прошептала ему и ушла, сбив круг бранля с переменой пар. Рэндалл потерянно замер и растерялся еще больше, когда, следуя линии танца, прямо в его объятиях оказалась принцесса Маргарет. Над их головами покачивался шар омелы, множество свечей играло светом и тенями. Эпона вздрогнула – ей на мгновение показалось, что принцессу обнимает Горт Галлахер, так сильно сын был сейчас похож на отца, даже странно, что четыре года назад никто не заметил этого и не понял. Маргарет грустно улыбнулась и коснулась губами щеки Рэндалла, переходя под музыку дальше по кругу.

Подскочивший Эдвард не дал Эпоне раздумывать дальше, просто увлек ее за собой. Где они остановились, Эпона поняла только по свисающим с венка омелы белым лентам. Жених смотрел на нее разгоряченно после танцев, глаза его задорно блестели. И вместо того чтобы осторожно коснуться ее щеки скорее носом, чем губами, как сделали бы почти все, этот невозможный принц наклонил голову и поцеловал Эпону в губы. При всех в этом зале. Да, коротко, но это был миг, на который ее будто обожгло. Его губы хранили вкус ванили и малины, он не упустил ни десерта, ни танцев.

– Если мы так и продолжим стоять под омелой, я сама тебя поцелую, – смогла лишь сказать Эпона, которой казалось, что на нее все смотрят.

– Это угроза? Еще одна такая угроза, и я надену омеловый венок себе на голову, чтобы ты повторяла это до конца бала.

– Бесстыдник. Она же священный символ друидов, а не повод поцеловаться.

– Я считаю повод стать с тобой ближе священным. Друиды меня простят.

Эти слова заставили щеки Эпоны вспыхнуть, она раньше никогда не краснела столько раз подряд. Как чувствительная барышня из женского общества графини Мур! Осталось только прошептать что-то о том, как она славно своего жениха вдохновляет, и не забыть рассказать об этом другим дамам и девицам. Но ведь… вдохновляет же! И это самое непостижимое. Как они вопреки договорной помолвке умудрились за годы учебы друг другу понравиться и не заметить?

– Мне очень надо тебе кое-что сказать. Наедине. Сегодня холодно, но в саду, у самых стен, стоят жаровни. Там мы и встретимся.

– Зачем эти секреты? Хочешь что-то сказать, скажи мне здесь.

– Это важно и недолго. Я хочу быть с тобой наедине, а не среди двух сотен гостей. Я клянусь говорить так же быстро, как бьется мое сердце.

Эпона рассмеялась:

– Тогда я ничего не успею понять!

– Поймешь. Я знаю, что поймешь. Договорились? После седьмого танца. Мне надо… немного подготовиться.

– Ты, как всегда, уже что-то решил?

– Да. Но необходимо твое согласие. Без него никак.

– Ненавижу соглашаться.

– Тогда я запрещаю тебе соглашаться со мной! – торжественно произнес Эдвард. Прежде чем они продолжили шаг по кругу, снова поцеловал невесту, умело завернув даму под другой шар омелы.

Бал продолжался. Часть гостей разошлась по соседним залам. Кто-то занялся карточной игрой, кто-то обсуждал последние происшествия. Гибель любовницы магистра Мандевиля, в которой вроде как узнали магическое воздействие, оставалась самым ярким событием, но ничего нового никто не знал. В одном из залов играли в платочек, тщательно пытаясь запутать ведущего, который угадывал, у кого задержался в руках шелковый платок. Его быстро передавали за спинами.

К седьмому танцу Эпона едва не забыла, что Эдвард позвал ее в сад. Он будто поделился искрой своего интереса к жизни. Ей было приятно танцевать. Йольский бал был наполнен легкостью, необычной для зимы, когда вокруг тьма и день только начинает отвоевывать время. Что может случиться плохого здесь, во дворце, где ни одна тень не пройдет мимо охраны?

В условленное время она быстрым шагом, сдерживаясь, чтобы не бежать, как служанка или девчонка, вышла по скользким ступеням в дворцовый парк, накинув только шаль поверх шелкового платья. В небе зажглись по-зимнему яркие звезды, а от земли тянуло обжигающим холодом. Музыка из дворца доносилась глухо, казалось, что мир замер, припорошенный инеем самой долгой ночи. Почему-то от звезд, тихой музыки и одиночества стало тревожно.

Эпона поежилась и спустилась к жаровням, но Эдварда там не было. В мягком золотистом свете садовых фонарей было бы легко разглядеть его фигуру. Среди деревьев и кустарников, прошлогодней листвы и подернутых льдом луж не было ни души.

– Эдвард! – позвала Эпона жениха, прислушалась, но услышала только полязгивание флюгера на крыше дворцовой беседки. Сердце заколотилось быстрее. Сквозь тонкое платье сильнее и сильнее кусал вечерний морозец. Она обежала вокруг жаровен, метнулась в другой конец парадной лестницы, но и там нашла лишь пустые тропинки и темные силуэты деревьев. Вдруг ее внимание привлекло что-то неправильное. Деталь, которой не должно было быть в идеальном королевском саду.

Роскошный, сохранивший зеленую листву куст самшита был измят и изломан, по другую сторону дорожки стоял абсолютно целый его брат-близнец. Когда Эпона подбежала ближе, то заметила много следов на песке, глубокие следы больших сапог. Мужчина или, скорее, двое несли что-то тяжелое. Сердце пропустило удар. Кого-то?

В морозном воздухе стоял тяжелый сладкий запах благовоний.

Среди изломанных веток лежала фигурка, которую Эпона сразу узнала. Ее Эдвард вылепил из глины, показывая первокурсникам, как можно сделать талисман в виде животного-символа магической силы. У него получился забавный красновато-бурый медвежонок, у которого теперь одно ухо было наполовину отколото. Эпона поняла, что ей было больно на это смотреть, будто это не керамика, а живой раненый зверек. Она схватила его и сжала в холодных пальцах, поглаживая, будто успокаивая. От фигурки и правда повеяло тревогой, тоскливым отчаянием, и Эпона не сразу поняла, почему она так отчетливо видит, как Эдвард теряет сознание и пытается разглядеть темные фигуры рядом. В талисмане была малая часть его магической силы, ведь он предназначался быть помощником, если силы иссякнут. Искрой. Но его выбили из рук раньше, чем принц смог опомниться.

Навернулись злые слезы, но для них было не время. Эпоне следовало быть не глупой девчонкой, а инквизитором, поэтому она бросилась в темноту окружающих дворец деревьев, крича имя пропавшего жениха. Ей казалось, что кричит она громко, но мороз перехватывал дыхание. Быстрее, быстрее, это ведь случилось только что! Она поймет, ведь она смогла уже раскрыть несколько дел, и выдержать испытание, и поймать безумного мага, и спасти его пленниц – ладно, не сама, но почти. С похитителями она точно разберется! Осталось только догнать! Разве помогут ей хмельные стражники в будке у ворот, медленно соображающие после вина и пирогов? Только задержат!

Второпях Эпона снова забыла самую главную часть любого плана. Спрашивать себя «А справлюсь ли я?» дочь герцога Горманстона считала слабостью.

Бежать по городу йольской ночью, путаясь в юбках и задыхаясь от холодного ветра, – идея дурная. Но лекция магистра Кейна пригодилась Эпоне на практике. Инквизитор мог потребовать у любого горожанина, не обладающего дворянским титулом, лошадь, и тот должен был подчиниться. Королевские стражники титулом явно не обладали, к тому же радели за общественную безопасность наравне с инквизицией. Так что через пять минут девушка стала обладательницей ошалелой, оттого что ее вывели из стойла и оторвали от кормушки, серой кобылки. Кобылка прядала ушами и недовольно фыркала.

Едва оказавшись в седле, Эпона бросилась по улице вскачь так, что вылетели остатки шпилек и локоны рассыпались по плечам. От девицы, которая с безумными глазами, распущенными волосами, в одном платье – шаль слетела – несется на лошади, случайные прохожие шарахались и вжимались в стены. Но их было мало, Йоль собирал за столом дома всех, у кого была крыша над головой, и даже нищим выносили угощение к их кострам. Похитители выбрали до ужаса правильное время, ведь трудно представить другую столь же безлюдную ночь. Никого. Нигде. Ни следа. А что она рассчитывала увидеть? Сапог? Двоих с мешком? Эдварда, который выходит из-за угла и даже волосы его не растрепаны, только в кудрях запутались листья самшита?

Холод сковывал мысли, и если снизу немного грела лошадка, то рук и плеч Эпона уже почти не чувствовала. Черное небо, темные силуэты домов и деревьев. Плеск речной воды – Шеллин редко замерзала зимой. Запах морозной сырости, той самой, что рисует узоры на лужах и окнах. Только медвежонок, по-прежнему зажатый в ее ладони, был теплым. Магия Эдварда не могла согреть ее полностью, но все равно пыталась.

Слезы текли по щекам. Интересно, если не всхлипывать, то плач вроде как не считается? На этом странном вопросе Эпона вдруг поняла, что яркий, полыхающий внутри огонь гаснет и ощущение следа, по которому она бежит, исчезает. Она хочет спать, она едва не падает с лошади, и на краю сознания бьется мысль, что надо сообщить страже. Иначе она просто упадет и замерзнет. И не вернет лошадь. А герцоги Горманстоны всегда держат свое слово.

Начальник городской стражи покачал головой, увидев растрепанную девицу в шелках верхом на лошади. Одно время обитательницы дорогих веселых домов взяли моду зазывать мужчин, подражая легенде о жене правителя в былые времени, что по злой воле мужа поехала по городу, одетая лишь в свои распущенные волосы.

– Замерзнет же, дуреха, – заметил он, ни к кому особенно не обращаясь. – Пьяная наверняка. Эй, девушка!

Эпона почти упала ему в руки, заговорила, лихорадочно объясняя, что произошло. Что младший принц пропал. Что королевство в опасности, ведь он может оказаться заложником в руках любых врагов. Начальник стражи наклонился к ее лицу, принюхиваясь.

– Вином-то не пахнет, – сказал он встревоженно. – Да ты горишь вся, милая. Эй, парни, давайте ее к печке поближе, напоите горячим и зовите лекаря. Я во дворец.

Потом мир внезапно закружился и померк. Эпоне стало почему-то очень жарко. Но жар этот стал еще мучительнее холода, от него ныли суставы и мутило.