Глава одиннадцатая. Между сном и явью

Эпона поднималась вверх. Вверх, в гору, вершина которой тонула в тяжелом мутном тумане, такой же туман следовал за Эпоной – промедлишь и утонешь в нем. Из-под ног осыпались камни, и она съезжала вниз, почти в туманные, зовущие, густые щупальца. Надо было идти. Надо было все время идти.

Острый, звонкий, ехидный голосок повторял то в одно ухо, то в другое: «Семь пар железных башмаков сносишь! Семь пар, семь пар, семь пар! Семь железных посохов изломаешь! Семь посохов, семь посохов, семь посохов! А его не найдешь! Не найдешь, не найдешь, не найдешь!» Голосок напоминал Энию.

На очередном «не найдешь» Эпона сорвалась с камня, скатилась вниз, прямо в туман. Уцепиться было не за что. Камень и песок, бесконечно ползущий к подножию.

Она оказалась в тумане с головой, как в реке. Кто-то упорно и почти со слезами звал ее по имени. Но из туманной реки никак не получалось ответить. В ней было почти хорошо. Просто плыть по течению бесконечно вниз. Ничего не решать. Ни о чем не думать. Превращаться в туман.

– Она так и не приходила в себя, целитель Роу. Я все время с ней, днем и ночью.

– Госпожа, вам нужно спать. В вашем положении изнурять себя опасно. Герцогиня Горманстон может сменить вас, не говоря уж о любой служанке поопытнее.

– Нет-нет, целитель Роу. Эпона мне как сестра. Я буду с ней. Я хорошо себя чувствую.

* * *

Эдвард открыл глаза. Над головой нависал льняной полог. Он выбрался из вороха меховых покрывал и тут же скатился на деревянный пол, устланный увядшими луговыми травами. Чабер, мята, лаванда, пижма, базилик, ромашка… это только то, что отчетливо чувствовалось и приминалось под ногами. Из открытого окна тянуло сырым ветром. Узкий проем в камне с распахнутыми ставнями. Скорее бойница. Он явно был в замке, только странном. Без ковров на полу, с пустыми каменными стенами, крашенными белой краской. Вместо масляной лампы комнату освещал тяжелый канделябр-пятисвечник.

Младший принц выглянул в окно и отпрянул. Впереди виднелось пожухлое поле, кусок крепостной стены, коренастые, как будто прижавшиеся к земле каменные дома – словно бы амбары или казармы. А за стеной зияла мглистая пустота, которая то подкрадывалась к камням, то немного отступала, как морская вода от берега, а после набегала снова. Эдвард был в замке посреди нигде. Как во сне, только наяву.

Он справился с первым приступом страха и огляделся снова, теперь уже в комнате. Массивная кровать под льняным пологом, сундук с замком в виде драконьей головы. Впереди низкая дверь. Принц бросился туда, надеясь найти свободу или хотя бы того, кто объяснит, какого фомора он тут делает.

И, выскочив в парадный зал, тут же понял – какого. Но было уже поздно. Его тоже заметили.

На помосте возвышалось деревянное кресло с пурпурным балдахином. В нем сидела ожившая статуя из сада Летнего дворца принцессы. Моран Пендрагон. В доспехе и том самом рогатом шлеме. В глазах его вспыхивали красноватые огоньки – или же это были отсветы факелов, чадивших на весь зал. Только вот Эдвард совсем не чувствовал запаха дыма.

– Потомок медведя-Арктуса, а бежишь, как кролик, – усмехнулся король, которым пугали теперь ребятню. Надо признать, что в десятке шагов от него все обычные острословия Эдварда замирали в горле. Выглядел Моран внушительно. Было видно, что щеки его и правда покрывает каменная чешуя, и когда она двигается, от его улыбки кровь стынет в жилах. Бояться не стыдно, так всегда считал Эдвард. Глупо делать вид, что тебе все нипочем, когда почти пропал. Слишком много откровений не спешили укладываться в голове. Все еще оставалась надежда, что там, возле дворца, его просто ударили по голове лопатой, и он без сознания смотрит дурной йольский сон.

– Язык проглотил? Впечатлен моим величием или просто дурак? Жаль, если трус и дурак.

Голос Морана разлетелся эхом по залу среди грубо крашенных каменных стен. За спиной у хозяина замка их скрывали широкие полосы дерева, на них виднелись нарисованные красным очертания камней, и в каждом красовалось изображение дракона. Закрашивать камни краской, чтобы покрыть ее деревом и нарисовать на ней камень? Занятие для безумца. Но в былые времена, Эдвард знал, так было принято. Больше переделок – и дом теснее связан с хозяином.

«Если совсем испугаюсь, можно будет считать драконов», – вздохнул про себя Эдвард. Он знал, что простые действия – считать, перекладывать, мерно идти – не дают воображению сделать из неприятности катастрофу. В конце концов, если Моран Пендрагон с ним разговаривает, значит, сразу не убьет. Осталось выведать его план.

– Впечатлен… сэр Моран?

– О, тебя учили вежливости, и ты умеешь говорить. Хорошо. Значит, будет не так скучно.

Ноги младшего принца по щиколотку утопали в сухой траве. Посреди зала он чувствовал себя маленьким. Это место, такое просторное, почему-то давило со всех сторон. Каждую мысль, каждое чувство приходилось доставать, будто из-под толщи воды. Только паника и отчаяние давались на удивление легко.

Эдвард не любил панику и отчаяние.

– А я здесь, потому что вы заскучали, сэр Моран? – вежливо склонил он голову. – Я плохо пою и не играю на лютне.

– Заскучал! – От громогласного хохота затряслись стены и погасла половина факелов. – Знаешь ли ты, сколько я здесь? Сколько раз я мог вернуться, но вы убивали моих слуг? Сколько раз я поднимался на скалу и снова летел с нее в пропасть? Но ты поднимешь меня своими слабыми руками изнеженного человека. И больше никто не посмеет спорить с моей властью!

– При всем уважении, сэр Моран, мне вас не поднять, даже если бы вы соизволили снять кольчугу.

– Твоя остроязыкая душонка к весне растает, как делает это снег в мире людей. Ты будешь моим гостем до Имболка, Эдвард, сын Альберта, и к Имболку станешь пустой оболочкой. А потом я надену твой облик, как доспех, и выйду в ворота, которые вновь откроются, а за мной – моя армия. Я успею узнать, какой ты, чтобы привыкшие к тебе не поняли, что ты стал платьем короля.

– Вы не сможете быть мной! – Эдвард осознал, что кричит так же звонко, как до того Моран. И его голос эхом отдается от каменных стен.

– Любой дурак сможет быть тобой. Надо лишь вовремя улыбнуться и сделать что-то нелепое.

У Эдварда горели щеки от бессильной ярости. Он хотел призвать магию, но не чувствовал здесь ее течения. Вспомнился медвежонок, который так и остался где-то в дворцовом саду, когда смоченная чудовищно сладкими духами тряпка легла на лицо. Он один, запертый в замке с безумным магом… тенью безумного мага. Если это не повод для паники, тогда что?

На младшего принца накатила волна острой жалости к себе. От осознания, что он здесь, а все празднуют, не думая, куда он пропал. Что его легко забудут. Что Эпоне будет без него легче посвятить себя инквизиции. Он не сразу понял, что мысли эти проникают извне. Ими отравлен затхлый воздух зала. В тяжелом духе гниющих, некогда ароматных трав и теперь уже отчетливого дыма факелов, застывшей многовековой грязи носился упадок. И Эдвард пропитывался этим тленом, как вишневый торт вином.

– Я лучше в болоте утоплюсь, чем позволю это! – Эдвард стиснул кулаки, больно впиваясь ногтями в ладони. Боль отрезвляла. Выводила из оцепенения.

– Сначала найди болото, – усмехнулся Моран, – ты человек, а люди не могут создавать здесь. Только видеть отражения. Бегай. Кричи. Дерись. Бейся в стены. Ты хорошо развлечешь меня, прежде чем я с тобой покончу.

– Спорю на твои рога, что не покончишь!

– На что? Если у тебя даже души уже почти нет? Я посмотрю, как ты будешь вянуть. Вялое становится гибким. Потом гнилым.

«Ты совсем уже завял тогда, ведро с камнями», – подумал Эдвард, с большим трудом заставив себя не сказать этого вслух. Развлекать сэра Морана Пендрагона он не собирался.

– Значит, я пленник?

– Ты? Хорошо думаешь о себе! Ты всего лишь плащ, который надо очистить от блох.

Моран поднялся с кресла и взмахнул рукой. Подчиняясь его движению, ставни на узких окнах резко захлопнулись, а факелы потухли.

Эдвард погрузился в полную темноту.

* * *

В междумирье время не течет. Оно заболачивается, кружится около тех, кто смог стать корягой в этом потоке. Их мысли, желания, сожаления, память создают места, почти не отличимые от настоящего мира.

В домике, увитом плющом, Горт Проклятый наблюдал, как разгорается перед ним на деревянном столе маленькая зеленая искорка. Болотный огонек только что был похожим на песчинку, но вот он уже размером с кулак. В середине его – крохотная воронка. Вихрь, что приводит его в движение. Искра магии ши. Тени былого могущества Горта из рода Ежевики.

Он не знал, кого выберет Моран, чтобы на этот раз обмануть судьбу и попробовать выйти из междумирья. Но он знал, что это должен быть сильный духом человек, маг, который попробует от него сбежать. И тогда новая надежда Рогатого короля окажется здесь.

В какой-то мере самому Горту повезло, что он не смог бы вернуться в мир людей без Кристалла – Кристалл тянул его в другую сторону, в мир ши. Иначе Моран обязательно попытался бы завладеть его обликом. И отбиться было бы непросто.

Созданные ранее огоньки уже теснились в круглобокой корзинке, посверкивая сквозь ее прутья, будто призрачные осенние яблоки, и Горт вдруг остро вспомнил их пряный сильный запах, кислый сок. Наращивая очередную маленькую сферу, он невольно задумался, что даже ради того, чтобы прижать Гьетала к дереву, связать плющом и забрать свой Кристалл Души, он бы не согласился взять чужое тело.

Горт слишком любил себя. Это уже не было бы его ударом и его победой. Как и все ши, он ценил истинную красоту души, тела, поступка, слова и таланта, но в глубине сердца был уверен, что мало кто ею действительно обладает. И Горт из семьи Ежевики – один из немногих, кому повезло.

Прожить жалкий остаток жизни, лишившись своего совершенства, – это та же тюрьма, только в границах плоти.

* * *

Принцесса Маргарет смотрела, как огонек белой йольской свечи дрожит, отражается в стекле, двоится. Похожий на башню подсвечник с охранными рунами казался громоздким для тонкой палочки из воска. За окном над королевским садом опустилась беспросветная зимняя темнота.

Чуть левее стояла, теребя в руках платок, графиня Мур. Она не поднимала взгляд от пола и переминалась с ноги на ногу, явно устав стоять, но опасаясь привлекать к себе внимание просьбой разрешить ей сесть. Первая фрейлина принцессы Эния подошла ближе и бережно набросила шаль на плечи Ее Высочества. От окон тянуло стылой сыростью.

– Вы уверены, что с моим братом сейчас все хорошо? – наконец почти прошептала Маргарет, стягивая края шали тонкими пальцами. – У меня очень тяжело на сердце. Словно предчувствие.

– Ваше Высочество, мы все знаем, что вы очень заботливая сестра, но терзать себя напрасными тревогами опасно, – мягко улыбнулась Эния. – Вы же помните легенду, мы все ее читали множество раз, и Алиса подтверждала, что все так, она видела междумирье, когда смотрела в огонь или воду. Повелитель Моран передал своей возлюбленной королеве ключ к женской магии, разделил свои нечеловечески огромные силы с той, без которой не представлял жизни. А она его предала. И из-за нее теперь женщины реже получают магический дар, он слабее, чем мужской! Ваш брат умен и смел, он сразу за ферном попадет в каменный замок, он уже там! Он сможет получить огромную силу в награду как сподвижник Повелителя, вернувший его в мир. А потом Повелитель выберет из нас свою королеву, которая будет достойна ключа. Все женщины получат из ее рук неисчерпаемый источник магии! А вы сможете вернуть того, без кого вянет ваше сердце, ведь он тоже выйдет в этот мир!

– Да, ты права, Эния. Просто Эдвард такой непосредственный… вдруг он опять нарушит какое-нибудь правило, попадет в беду? Мы должны были предупредить его…

Графиня Мур подошла к принцессе с другой стороны, и теперь они с Энией, будто стражи, замерли рядом с ней и наблюдали, как тень от свечи скачет по деревянным ставням.

– Предупредить было невозможно. Конечно, принц поддержал бы нас, но одно его неосторожное слово – и за нами пришла бы инквизиция. Не тревожьтесь. Повелитель наш мудр и справедлив. Он в любом случае поймет, что ваш брат не хотел ничего дурного, и простит его, Ваше Высочество. Помните: немного тревог, и придет удивительная весна. И принц Эдвард станет самым ярким ее цветком. А ваш несправедливо изгнанный жених заключит наконец вас в объятия.

Принцесса печально вздохнула:

– Как жаль, что ради моего счастья в том числе мы причиняем такую боль другой невесте. Леди Горманстон сейчас больна от пережитого. И мы даже не можем сказать ей правду, унять тревогу. Эния, я прошу, отправь ей письмо от меня, я напишу прямо сейчас, и небольшой дар. Я бы хотела ее поддержать. Я понимаю, каково это – не знать, где сейчас тот, кого любишь, и что с ним.

– Да, Ваше Высочество, – присела в идеальном реверансе Эния и чему-то очень довольно улыбнулась.

Графиня Мур все еще вглядывалась в тени, будто хотела увидеть в них что-то особенное.

Например, чью-то смерть.

* * *

– Кто вы? Леди Горманстон больна и никого не принимает! – тонкий голос Беатрис прозвучал резко в душной, пропахшей травами комнате. Она забыла, который день подряд проводила в кресле рядом с кроватью Эпоны, засыпая на четверть часа от усталости и тут же снова вскидываясь. Гоняла служанок с растиранием, отварами, компрессами, чистыми рубашками. Рассказывала целителям в сотый раз, что произошло, сколько дней больная не просыпалась, как часто она дышит, спадает ли жар и в какое время. Герцог заглядывал, буркал с порога пару вопросов и уходил. Герцогиня немедленно слегла сама с жалобами на боли в голове и сердце. Фарлей… был Фарлеем. Беатрис привыкла делать все сама – да, с помощью слуг, но именно она по часам исполняла назначения целителей, вливала капли и настои в рот Эпоне, расчесывала ей волосы, умывала.

Как подобает сестре.

А теперь на пороге стояла незнакомая молодая женщина удивительной красоты, медные волосы которой были собраны в затейливую прическу из кос. Таких заколок, которые поначалу казались живыми цветами, Беатрис никогда не видела – ни в своей бедной жизни до замужества, ни в богатой и печальной после него.

– Мое имя Эшлин Бирн. Я ее сестра, – отозвалась незнакомка таким голосом, будто мягко приказывала уйти с дороги. Но сейчас сердцем Беатрис овладело мрачное упрямство. Она была нужна больной. Она уже… три? четыре? дня кому-то необходима и не хочет опять отправляться в покои Фарлея, которому очередная бутылка милее, чем жена.

– У леди Эпоны только брат, и мне это отлично известно!

– Я сестра не по роду, а по крови и сердцу. И сейчас, когда ее душа ищет способ оторваться от тела, я нужна ей. Хоть и не могу многое из того, что могла раньше. Пропусти меня к ней. Разве выйдет дурно, если у нее будет две сестры, которые хотят ее возвращения?

От теплой уверенной улыбки, что читалась в глазах незнакомки, Беатрис вдруг ощутила, как минутная злость испаряется, оставляя за собой лишь усталость. Ведь правда. Все женщины друг другу сестры.

– Проходите. Я Беатрис Горманстон. Эпона не открывала глаз с тех пор, как ее привезли после бала. И целители говорят, что лихорадка и кашель прицепились прочно и могут убить ее. Эпона слишком долго была на зимнем ветру в легком платье.

– Никогда не пойму, зачем надевать то, что может убить. У нас есть глаза, чтобы видеть, когда вокруг зима, а когда лето, – вздохнула гостья, приблизившись к постели. Ее рука коснулась лба Эпоны, а на лице отразилась тревога.

Беатрис почувствовала, что невольно любуется Эшлин. Даже самое мелкое ее движение было точным и красивым, как в танце. Теперь она вспомнила, где слышала это имя. Конечно! Жена ректора Дин Эйрин. Похожая одновременно на крестьянку, на королеву и на дух дерева или ручья из сказки.

– Пахнет малиной и липовым цветом. Их стоит усилить медом, но мед должен быть собран в лесу, а не возле поля или цветника. А вы пробовали мятное зелье для растирания? – меж тем говорила она, продолжая ощупывать больную и становясь все более хмурой и обеспокоенной.

– Нет, наш целитель такого не приносил. Он сказал, что в происходящем вероятен какой-то магический след, и мы повесили на полог и окна амулеты, – кивнула Беатрис на пяльца с натянутыми на них шерстяными нитями, в местах переплетений которых алели ягоды рябины. На окнах висели рябиновые букетики, перевязанные особыми узлами.

– Целитель считает, что ее коснулась тьма из междумирья? – удивилась Эшлин. – Но она не была у Ворот, откуда бы? Пусть висят, конечно, лишними не будут. Они ослабляют кошмары и указывают выход из них. А зелье я привезла. Сегодня жар должен уйти.

Беатрис вздохнула. Ей было обидно, что не удалось спасти Эпону в одиночку и хоть ненадолго, но стать тем, кто помог и потом принимает горячие благодарности. Ей этого не хватало. Но с Эшлин стало увереннее и спокойнее. И правда, очень хотелось хоть немного поспать.

Эшлин уже открывала окно.

– Что вы делаете? – тут же возмутилась Беатрис. – Она и так едва не замерзла насмерть!

– Здесь пахнет болезнью, – мягко ответила Эшлин. – Давай выпустим ее прочь. Смотри, ведь наша с тобой сестра тепло укрыта, и немного свежего воздуха пойдет ей на пользу. Она и так горит. Надо погасить жар холодом, правда?

С улицы потянуло хрусткой снежной свежестью, от которой приятно щипало в носу, и Беатрис вдруг захотелось вынести и проветрить на зимнем ветру постели и рубашки. А потом даже не обязательно рассказывать об этом у графини Мур. Но сейчас нужно было сделать кое-что поважнее – и она побежала за медом, служанки должны были знать, есть ли в доме лесной.

Когда Беатрис вернулась радостная и с глиняным, терпко пахнущим горшочком в руках, Эшлин закрыла окно, успела раздеть больную и бережно смазывала ее бледно-зеленой мазью. Беатрис чувствовала, как от этой мази веет не просто мятой, но прохладным ветром, который вобрал в себя речную свежесть, аромат луговых цветов и легкую горечь древесной коры. Сгибы ног и рук Эпоны, грудь, живот, виски – все постепенно покрывалось легким слоем этого прозрачно-зеленоватого зелья. Может быть, дело было в большой масляной лампе, что стояла совсем рядом с кроватью и давала яркий огонь, но Беатрис показалось, что теперь кожа Эпоны немного светится.

Эшлин оставила ее раздетой, чтобы ничто не мешало уходить жару, а ткань не впитывала мазь раньше времени. Потом села на край перины и, едва касаясь пальцами руки больной, запела. О солнце, которое поднимается над землей даже за тучами, о любви, что согревает сердце в самые страшные времена, о цветах, растущих сквозь камни, разрушая гранит, о возвращении после долгой дороги туда, где ждут. Беатрис казалось, что этот сильный, неожиданно низкий для женщины голос гудит где-то внутри, в ритме сердца, ее сердца. Это не просто песня, а нить, за которой хочется тянуться. И подхватить бы ее, даже просто ведя мелодию без слов… но звуки застревают в горле, стиснутом слезами.

Если жизнь так хороша, почему же Беатрис кажется, будто она никогда не жила? Или даже не пробовала… жить?

Песня закончилась, но еще, казалось, висела в воздухе, когда Эшлин сказала:

– Все будет хорошо.

– С Эпоной? – робко спросила Беатрис.

– С ней, думаю, да. Она очень далеко, но она сильная и знает, что должна вернуться. Но я говорила о тебе. С тобой все будет хорошо. И с твоим сыном, который родится в свой срок.

Беатрис поняла вдруг, что плачет.

* * *

Эпона не слышала песни. Не чувствовала мягких прикосновений и холодка мятной мази. Туман кончился, выбросив ее на камни, и она снова шла. Не шла – бежала вдоль замковой стены с выщербленными серыми камнями. Стена, изгибаясь, уходила далеко вперед. Где-то там, впереди, шла такая знакомая фигура в праздничном колете королевских цветов. Эпона пыталась звать Эдварда, но голоса не было. Она бежала, но юбки становились все тяжелее, спутывали ноги, как болотные травы. А он шел быстро, тенью птицы скользил вперед, как не могут ходить люди. Эпона знала, что впереди него мертвая темная пустота, она уже близко, и если он окажется в этой пустоте, то уже никогда не вернется.

Стена казалась бесконечной, а мутно-серое небо над ней опускалось все ниже, становясь непроглядным туманом. Снова туман. Ноги уходили по щиколотку в мокрую землю, нет, не землю, она уже пыталась бежать по болоту.

«Ты думаешь, болотное чудовище тебе поможет, глупая, глупая! – зазвенел ненавистный голосок. – Оно сожрет тебя, сожрет, сожрет! И никто не узнает, и никто не вспомнит!»

Эдвард исчез. И стена исчезла. Эпона не понимала, куда теперь идти, ее ноги тонули в грязи, юбки тянули вниз. Сесть. Лечь. Закрыть глаза. Она так устала.

Эпона сжала кулаки:

– Я не боюсь чудовищ с болот! – крикнула она. – Я инквизитор! И я иду, чтобы не дать совершиться преступлению!

* * *

Принцесса отпустила фрейлин и осталась одна. Кресло стояло рядом с камином, потрескивали дрова, тепло приятно окутывало ноги. Эту комнату называли белой гостиной, хотя была она скорее бело-розовой. Здесь во время бала собирались уставшие и раскрасневшиеся приближенные фрейлины принцессы, обсуждали кавалеров, поправляли чулки, вертелись перед широким зеркалом в золотой раме, гадали, кто их сегодня пригласит. Порой это было весьма азартное гадание, в котором проигравшая оставалась должна желание победившей.

В последние годы, правда, принцесса просила ее оставить здесь одну. Когда заканчивалась официальная часть бала, она шла в гостиную и слышала лишь отзвуки музыки и голосов. Иногда с ней шла Эния, развлекала легкой болтовней, помогала распустить волосы, но и этого принцесса хотела нечасто.

Ей было тяжело держать лицо. Маргарет боялась, что любой, посягнувший на ее одиночество, вместе с ним вырвет ей сердце. Слишком глубоко в него проросла эта ядовитая трава, слишком сильно сдавила его корнями. Очередная вышивка, где листья плюща сплетались в привычный узор-оберег, которым в деревнях обрамляли подолы и рукава платьев. Очередной вечер в кругу мыслей. Приходили незваными лишь кошки старшего брата Эдмунда, лежали, смотрели на принцессу так, словно знали о ней все.

Но она сама не знала о себе и своих чувствах всего.

Маргарет думала об Эдварде. Что бы ни говорила Эния, принцесса слишком хорошо знала своего брата, чтобы верить, будто он спокойно встретится с королем Мораном. Она доверяла женскому тайному обществу, но так и не поняла, почему Эдварду нельзя было сказать все. Да если бы он знал, что помогает найти ключ от женской магии, да еще и спасает короля, которого предала жена и враги несправедливо заточили во тьме междумирья, – он бы сам побежал туда, не дослушав даже.

Разумеется, Маргарет была уверена, что они поступили правильно.

Разумеется, больше всего она боялась вопроса: «А если нет?»

Сегодня ее ждала еще одна встреча, которой принцесса скорее страшилась. Это было в высшей степени непристойно, но она осмелилась солгать отцу, чего не делала никогда.

Стэнли Рэндалл после исчезновения Эдварда, подчиняясь приказу королевской инквизиции, остался в столице. Он был ценным свидетелем и должен был дождаться приезда срочно вызванного магистра Эремона. Отец не верил, что кто-то, кроме его старинного друга, сможет быстро докопаться до правды. Это тоже беспокоило принцессу: вдруг магистр Эремон догадается обо всем раньше, чем Эдвард успеет спасти короля Морана и привести вместе с ним Горта?

Маргарет сказала отцу, что ей нужно поговорить с университетским ритуалистом о своем беспокойстве, тревожности, болезненных кошмарах. Ведь целитель Роу справляется с этим не очень хорошо. А талантливый ученик ректора Бирна, который еще и наполовину ши, а значит, очень одарен магически, наверняка сможет разобраться в ее тоске! Король счел, что это разумно.

Он не знал, что принцесса хочет от встречи с Рэндаллом совсем другого. От мысли, что именно она решила сказать Рэндаллу, замирало сердце. Но этот страх был приятнее поселившейся внутри болотистой пустоты.

Когда слуга объявил, что прибыл помощник ректора Дин Эйрин, Стэнли Рэндалл, Маргарет вздрогнула. Она успела задремать, глядя на пламя, придумывая, что сказать тому, кто на балу так случайно разбередил ее рану.

– Ваше Высочество! – поприветствовал ее гость. Когда он стоял, склонясь, в университетской мантии, а темные пряди чуть вьющихся волос рассыпались по плечам, в них лишь не хватало легкой седины, а в остальном сына легко можно было принять за отца. Тот же рост, та же стать, тот же, только более юный, но завораживающий тембром голос. От этого голоса что-то трепетало внутри, хотелось закрыть глаза и протянуть ему руку, чтобы коснулся губами.

А он заговорил не о том:

– Вы вправе казнить меня за то, что не уберег Его Высочество. Я готов ответить за это, но надеюсь…

– Я верю, что готовы, но… пусть все мы сегодня тревожимся за Эдварда, его ищут те, кто умеет это делать. Глупо винить вас в том, что произошло во дворце, где даже стража не обнаружила и не остановила злоумышленника. Я хотела… услышать правду о другом. Подойдите и сядьте напротив меня.

Она отложила привычное шитье и наконец протянула руку для поцелуя.

Рэндалл подошел к камину и, прежде чем сесть в указанное кресло напротив, послушно и вежливо коснулся губами кончиков пальцев принцессы. Маргарет почувствовала, как внутри теплеет, а пальцы, до того холодные, покалывает. Так бывает, если вернуться с мороза и опустить руки в горячую воду.

– Вы помните, как были учеником ректора… Горта Галлахера? – принцесса произнесла это имя, чувствуя, как оно горчит на губах застарелой болью.

Она увидела, как широко распахнулись глаза собеседника, который не смог сдержать удивления. Сейчас он казался ей очень красивым – резкий профиль с тенями от играющего в камине огня, совсем отцовский. Маргарет было неловко от того, что ей нравится смотреть на почти незнакомого человека. Нравится замечать мелкие детали его облика, оттенки его чувств. Это затягивало, как азартная игра.

– Помню, принцесса. Он был сильным, мудрым, но жестким и опасным учителем. И хорошо научил меня тому, как опасно безоговорочно доверять.

– Вы чувствуете себя виноватым в том, что не знали правды о его планах?

– Я думал, что помогаю ему защитить мир от чудовищ, и едва не стал чудовищем сам, – Рэндалл говорил немного глухо, но было видно, что в глазах его отражается сильное чувство. Стыд? Ярость? Печаль? Маргарет пока не могла разобрать.

– Признайтесь, вам ведь тоже больно, когда теперь уже его называют чудовищем? Вы… не поверили в это до конца?

Рэндалл замер, будто окаменел. Его правая рука вцепилась в подлокотник кресла, а указательный палец левой коснулся лба. До боли знакомый жест. Принцесса не услышала, скорее разобрала по губам.

– Вы правы.

Маргарет поднялась резко, у нее закружилась голова от волнения. Увидев, что она теряет равновесие, Стэнли Рэндалл подхватил ее, уже не думая о приличиях. Принцесса почувствовала, как сильная рука не дает ей упасть в сторону камина, а щека ее касается бархатной мантии, пахнущей вереском. Сердце ее билось так сильно, что отдавалось в горле, а еще она слышала, как бьется его сердце. И от каждого удара ей становилось жарче.

– Любить не стыдно, – тихо произнесла Маргарет то, что не раз говорила себе. – Любить отца, учителя, жениха… вопреки. Пока ты не оправдываешь любовью зло. Он сделал много зла. Но ни мне, ни вам даже не дали поговорить с ним об этом.

Рэндалл крепко держал принцессу. Ей казалось, что она буквально висела в воздухе, едва касаясь пола. И очень не хотела, чтобы он размыкал руки. В ушах шумело. Наверное, так рушились камни стены, которую Маргарет строила вокруг себя четыре года. Йоль, Йоль, праздник нового солнца. Он для всех, и для тех, кто уже нового солнца не ждет.

– Позвольте, я помогу вам сесть? – тихо спросил Рэндалл. Его дыхание стало прерывистым, а лицо оказалось совсем близко к лицу Маргарет. Принцессе на мгновение показалось, что она снова слышит Горта, только он почему-то до крайности смущен.

– Да. Спасибо. Мне часто нездоровится этой осенью.

Рэндалл помог ей удобно сесть обратно в кресло.

– Я запомню ваши слова. Спасибо, Ваше Высочество…

– Маргарет.

На самом деле ей просто хотелось услышать, как этот голос будет звать ее по имени.

– Как вам будет угодно, Ваше… Маргарет.

Рэндалл так церемонно поклонился, будто находился на посольском приеме. Принцесса сама порой прятала смущение за изысканными манерами.

– Расскажите мне о нем. Пожалуйста. Что-нибудь… хорошее.

– Однажды на Йоль мне досталась роль коня, и ректор Галлахер… – начал Рэндалл историю о том, как пришел просить пирогов и сладостей в ректорский дом.

Маргарет, откинувшись на спинку кресла, слушала и понимала, что не всегда разбирает слова. Ей просто нравилось быть рядом и слышать, как он ей что-то говорит. И вязкая тоскливая полутьма отступала за черту, освещенную камином, вползала за спинки кресел, шкафы, под кровать, где теням самое место.

* * *

– Она все еще жива, насколько мне известно. Эта Эшлин ее лечит.

– Плохо. Эпона Горманстон упряма, как охотничья псина, мне ли не знать. Если она выживет, то кинется вынюхивать. Она, разумеется, считает себя умнее, чем есть, но как знать…

– И что? Его уже не вернуть.

– Его не вернуть, но у меня на будущее большие планы, и инквизиционная тюрьма в них не входит.

– Что ж. Пусть маленькая дурочка Беатрис решит все наши сложности. Давай-ка пригласим ее на собрание и объясним, что требуется во имя сестринства.

Эния улыбнулась:

– А если она не справится… то у меня есть еще одна мысль. Весьма забавная. Кажется, мне нужно встретиться с великим магистром Мандевилем.