Глава двенадцатая. Сестры бывают разные

Беатрис все делала тщательно и правильно, но чувствовала себя неуютно. Нет, не она была виновата в том, что Эпона бросилась скакать на лошади в шелковом платье посреди зимы. Но чувство причастности к болезни золовки грызло ее, едва доводилось отвлечься и вздремнуть. Хорошо хоть отвлекаться получалось нечасто.

Похищение принца взбаламутило всю столицу. Жизнь никак не могла снова войти в привычную колею нигде, тем более в доме Горманстонов. Герцог тревожился чем дальше, тем больше, а любое сильное чувство привычно порождало в нем ярость. Он вызывал лучших целителей, обещал им заплатить золотом столько, сколько весит дочь, если вылечат, и отрубить им руки, а потом голову, если угробят. Целители не рвались к столь щедрой награде.

Как-то вечером Беатрис отошла от Эпоны сделать настой клюквы на меду, а вернувшись, увидела, как герцог стоит у постели дочери и молча слушает ее дыхание. Тяжело тому, кто не умеет выражать любовь. Она киснет внутри, как забродившее пиво.

С тех пор как в доме Горманстонов появилась Эшлин, всем будто стало полегче. Ее спокойная уверенность передавалась каждому, с кем она говорила. Жар у Эпоны начал спадать, она еще не приходила в себя, но, кажется, ее перестали мучить кошмары. Порой у нее вздрагивали ресницы, и она сама приоткрывала рот, когда Беатрис кормила ее или поила. Болезнь продолжалась уже неделю. Или еще неделю. С чем сравнить.

Герцог принял названую сестру дочери как-то спокойно и легко, говорил с ней свысока, но тепло. И даже герцогиня перестала страдать головными болями и вышла из своей комнаты. Фарлей, наоборот, лишний раз старался никому не попадаться на глаза. Возможно, после того, как герцог услышал его громкие и не слишком огорченные сомнения в том, что Эпона выживет, и молча ответил оплеухой во всю свою силу.

Вечером Эшлин пела. Под ее сильный мягкий голос даже Беатрис отвлекалась от забот и засыпала прямо в кресле так, будто оно превращалось в удобную перину. Сны ей снились хорошие и теплые.

Сегодня Эшлин отпустила Беатрис встретиться с подругами у графини Мур, пообещав, что с Эпоной все будет хорошо. Приглашения пришло уже два, отвечать отказом было совсем неловко.

Ехали к дому графини молча. Старый Том неспешно погонял лошадку, дорогу сковало изморозью, а на голых ветвях деревьев кое-где чернели вороны. Белое и черное навевало тоску. Беатрис не любила зиму, куталась в плащ, прятала руки в муфту и мечтала скорее попробовать горячего пунша и знаменитых сладостей дома Мур, чтобы хоть как-то отогреться.

Но сестры, потерявшие Алису, сидели нахохлившись, как те же вороны. Былое сладкое тепло из посиделок исчезло. Даже сестренки Мэйвинтер сегодня не болтали и вообще напоминали старую деву Джину Мур, племянницу покойного графа. Посреди стола вместо привычного алтаря из фруктов стояли черные свечи, между ними лежали засушенные розы и жемчужные бусы, какие любила Алиса.

Графиня Мур поприветствовала Беатрис ласково. Она была единственной, кто сохранил привычную улыбку.

– Сегодня нас почтит визитом первая фрейлина принцессы, наша прекрасная Эния, – сказала она, – а до того мне бы хотелось, чтобы мы в память об Алисе, жизнь которой так рано оборвалась, зажгли свечи и сказали о ней добрые слова.

Джина Мур, затянутая в очередное серое платье с такими же серыми, как ее лицо, кружевами, вдруг выронила из рук вышивку и всхлипнула. Графиня наградила ее неожиданно суровым взглядом, и на лице Джины промелькнули по очереди испуг и гнев. Но надо было придумать, что же сказать сейчас.

На собраниях с самого их начала Беатрис пыталась привыкнуть делиться мыслями, но каждый раз замирала. Кому интересны ее мысли? Они же простые, грустные и мимолетные, как осенние падающие листья, прихваченные морозцем дочерна.

Что она скажет? Как ее страшит непонятная смерть Алисы? Да это даже не будет честно, потому что два страха не вмещаются в одну голову и думает сейчас Беатрис совсем о другом человеке. Боится, что вернется сегодня и увидит в дверях комнаты Эпоны ту темную фигуру с косой, что рисуют в старинных дорогих книгах. Пусть ей кто-то говорил, что этот образ лишь аллегория, но если все так рисуют, значит, где-то видели?

За этими неловкими мыслями Беатрис едва не пропустила свою очередь, и Салли дернула ее за руку. Беатрис поняла, что все смотрят на нее, поднялась, едва не уронив столик и сжав руки, коротко сказала:

– Алиса… мне так жаль, что ей не удастся увидеть возвращение Повелителя из заточения. Вот.

Она покраснела и села.

Дольше всех, как и ожидалось, вещала графиня Мур. Послушав ее, можно было подумать, что на Алисе держался весь город, все королевство, весь мир, и сейчас удивительно, как само небо не упало на землю. Под ее речь совершенно позорно хотелось дремать, мерно кивая. Беатрис едва действительно так не сделала, но тут слуга объявил, что прибыла Эния Магуайр.

Если честно, Беатрис никогда не нравилась эта броско красивая девушка с ледяным взглядом и улыбкой ядовитой, как цветы волчеягодника. Она даже думала, что завидует ей, и потихоньку ругала себя за эту зависть. Но именно она теперь становилась старшей сестрой среди ждущих Повелителя из темницы междумирья.

– Я вижу, что здесь сегодня слишком темно и мрачно. Если вы пали духом, едва вас коснулась тень, то как вы станете опорой достойных мужчин? Кого вы сможете вдохновить такими кислыми лицами и опущенными плечами? – с порога взвилась она.

Графиня благостно смотрела перед собой, одобряя эту встряску. Джина Мур вжала голову в плечи, будто ругали только ее. Девочки Мэйвинтер переглядывались, беззвучно советуясь. Беатрис вдруг ощутила жаркую волну негодования. Почему эта прилетевшая из дворца райская птичка указывает им, как правильно чувствовать? Если ей не дадено сердца, чтобы переживать утрату вроде как близкой подруги, не все ж такие?!

Но привлекать внимание хотелось меньше всего. Беатрис попробовала улыбнуться, лицо вспомнило привычную заискивающую улыбку легко. То, что мы повторяем каждый день, въедается в память тела. Она расправила плечи и подняла голову. То же старались делать остальные. Девочки улыбались весело, графиня – самодовольно, Джина – криво.

– Вот так лучше, сестры, – кивнула Эния, потеснив графиню Мур во главе стола. – Великое действо уже началось, и сам зимний ветер несет нам перемены. Чувствуете?

В прогретой комнате с закрытыми наглухо окнами никакого зимнего ветра не чувствовалось, но все закивали.

– И сегодняшний обряд проведу я, чтобы мы показали Повелителю, как близка его свобода, как сильны наши чаяния открыть ему двери темницы. Грядущая весна станет вечной весной для каждой женщины, которая обретет свою истинную силу. Зажжем благовония и возьмемся за руки, младшие сестры. Повелителю нужны наше тепло и любовь.

Тяжелый аромат, похожий на винную сладость подгнившей садовой падалицы, над которой летом кружатся осы, окутывал и кружил голову. Беатрис не знала, из чего Эния – только она сама, изредка с помощью Алисы, – делает эти курения, но ощущения от них были странными. Она будто становилась легкой как перышко и взмывала в воздух, кружилась, падала и вместе с теми, с кем держалась за руки, становилась частью вихря. Лицо горело, а мыслей не оставалось совсем, только яркие чувства, что захватывают все существо целиком. Вот звенящая натянутой струной радость в голове и теле, а вот круглая, полная невыплаканных слез, холодная, как покрытая инеем земля, печаль. Еще немного – и волной охватывает трепетное и острое чувство, будто мечта вот-вот сбудется, сладкая тревога, надежда. Она как щекотка для души, едва касается, заставляя душу хихикать и шевелить лапками, двигаться к тому, что вот-вот подарит счастье. В жизни Беатрис никогда не позволяла себе чувствовать так ярко.

Это благовоние действовало на Фарлея. Он становился почти влюбленным в жену – ненадолго, на часы. В одну из ночей, после того как Беатрис нанесла аромат на свою шею под волосами и запястья, они даже смогли зачать ребенка. Но когда действие благовония кончалось, становилось еще хуже.

Сейчас Беатрис повторяла нараспев за Энией привычные слова о Повелителе, о его освобождении, но почему-то сегодня было никак не оторваться от земли полностью. Аромат отталкивал, от колебаний чувств тошнило, словно она долго плыла в лодке в шторм. Сквозь привычное гудение сестринских голосов она почему-то слышала еще один. Голос Эшлин Бирн. И он звал вернуться домой.

Когда церемония окончилась и Эния приказала отпустить руки друг друга, Беатрис чувствовала пустоту, а не обычное воодушевление. Немного кружилась голова, и очень хотелось домой. Черные свечи погасли, графиня раскрыла ставни, чтобы остатки благовоний вытянуло в морозный вечер. Какое-то время сестры молча жевали черствоватые плюшки, совсем не похожие на обычное обильное застолье у графини. Даже привычный разговор о том, что каждая сделала для уюта в доме, не клеился. Слова падали, как капли падают в лужу, – и наступала зябкая тишина. Беатрис думала, под каким бы предлогом уехать.

– Останься, нам надо поговорить, – сказала Эния, словно почувствовав это ее желание. – Наедине.

Это прозвучало и приказом, и прощанием с остальными. Сестры Мэйвинтер поспешили к выходу. Джина Мур выскользнула из-за стола и скрылась в верхних комнатах. Графиня последовала за родственницей – то ли Беатрис показалось, то ли Эния действительно сделала в ее сторону такой жест, будто служанку отпускала. Даже принцесса, порой бывавшая на собраниях, не позволяла себе такого высокомерия.

Беатрис вдруг подумала, что если не считать близости к принцессе и магических способностей, то Эния не выше, а ниже ее по статусу. Замужество ввело Беатрис в семью герцога, вторую после королевской, но она так и не ощутила себя высокопоставленной дамой. Не смела поднять голову так же высоко, как Эпона. А почему?

Эния заговорила, перебив ее мысли:

– Я присматриваюсь к тебе, младшая сестра. Ты слишком робкая и тихая, чтобы быть женщиной, которая вдохновляет мужчину по-настоящему. Я знала Фарлея близко и хорошо, он был достоин лучшей жены. Но раз тебе так повезло, что рядом оказался наследник герцога, то ты должна втройне стараться окружить его заботой. Благодаря твоей магии домашнего очага он должен стать лучшим из лучших, когда придет его черед занять отцовское место. Надеюсь, ты стараешься.

Беатрис смотрела на разоренный после встречи стол, огрызки плюшек, крошки, капли вина, к которому не притронулась, и ее терзало желание вытереть со стола, скормить огрызки и крошки птицам, а потом ответить. Правду. Что ничего эта Эния о Фарлее не знает. И о том, как почти всегда от него пахнет вином, с утра – вчерашним, и о том, как он оставляет синяки на предплечьях, когда притягивает к себе. Но старшей из сестер нельзя грубить. Тем, кто нарушает правила женской природы, Повелитель не даст магических сил, когда придет в мир.

Слушая вполуха дифирамбы Фарлею и идеальным женщинам, Беатрис задумалась вдруг: а зачем ей магия? Из того, что она видела, давно стало ясно: маги не могут взять и сделать всех счастливыми. Даже близких. Даже себя самих. А учить кухарок новым блюдам, плести кружева, вышивать скатерти и варить согревающие отвары Беатрис умеет и сейчас. Она снова вспомнила жену ректора Дин Эйрин. Многие говорили, что магии в ней нет ни капли, но почему именно о ней, а не о покойной Алисе или Энии хотелось сказать «волшебная»? Или женская магия – это совсем не то, чем они здесь…

И тут она расслышала в ровной речи Энии слова, от которых сердце замерло от ужаса:

– Ты меня слышишь, младшая сестра? Эпона Горманстон нарушает гармонию нашего мира. Она отказалась от женственности и занялась мужским делом. Говорят, она даже носит мужскую одежду! Она убивает женственность во всем, чего касается ее взгляд. Не удивлюсь, если она окажется перерождением той королевы-предательницы, с которой начались горести женщин, тянувшихся к магии и лишенных ее. Все в ней противится нашему плану. А сейчас, едва придя в себя, она будет сеять разрушения, своей необузданной страстью ломать устои.

Беатрис подняла взгляд от стола. Она редко смотрела людям в глаза, очень редко, но сейчас сделала это. Эния выглядела царственно, ее приподнятый подбородок и блестящие глаза ясно показывали, кто видит себя королевой. Кто желает первым припасть к источнику магии. А если так случится, не захлебнется ли она, пытаясь выпить все до дна, чтобы другим ни капли не осталось?

– Я… не понимаю вас, старшая сестра.

– Конечно. Ты все еще медленно думаешь. Я объясню. Ты, Беатрис, какой бы ни была, но все же росток истинной женственности в печальной обители Горманстонов. Именно ты можешь помочь нам избавиться от опасности. От той, что погубила себя, а скоро погубит всех женщин, похоронит нашу мечту о магии для каждой сестры. Я дам тебе редкое магрибское зелье, которое погружает в вечный сон, мягко и без боли, его никто не сможет определить. Ты пригрела эту змею, выходила ее, значит, она не будет пытаться тебя ужалить, когда вечером ты принесешь ей вина со специями и маленькой добавкой. Она просто не проснется утром. И мы все вздохнем с облегчением.

– Вы… говорите, что Эпону надо убить? – не может быть, металось в голове у Беатрис. Это она, глупая, несуразная, сидит перед уверенной в себе красавицей и слышит странное.

– Если ты раздавишь змею, что забралась в детскую, разве это убийство?

– Нет, – тихо сказала Беатрис, не опуская взгляда.

– Верно. Ты умнее, чем кажешься. Тогда возьми. – Эния протягивала ей синюю склянку, изящную, как многие магрибские вещицы.

– Нет, – повторила Беатрис громче.

– Я слышала уже, бери. – Эния нетерпеливо встряхнула пузырек в пальцах, и по жидкости внутри побежали снизу вверх пузырьки.

– Женщины друг другу сестры. Вы сами говорили. Должны помогать. Если мы будем убивать друг друга… мне не нужна такая магия! – Беатрис вскочила. – Это нечестно! Нечестно!

Кажется, Эния кричала что-то ей вслед. Но она уже бежала прочь. Чтобы не увидеть лицо Энии. Не подчиниться ей только по привычке подчиняться. Не испугаться ее гнева. Спотыкаясь, она бежала без плаща до самой кареты, где дядюшка Том молча открыл перед ней дверцу.

– Забрать ваши вещи, миледи? Вы вон в одном платье. Не хватало еще и вашей болезни.

– Нет, нет… – замотала головой Беатрис, – домой, пожалуйста, домой.

Старый слуга покачал головой и завернул ее в одну из шуб, что лежали на скамье кареты для мягкости.

– Да не бойтесь, миледи. Я, бывало, со старшим хозяином от разбойников по лесу укатывал. Эти-то куры нас точно не догонят.

И тут Беатрис расплакалась и рассмеялась одновременно.

* * *

Великий магистр Мандевиль кричал, и этот крик его слуги слышали первый раз в жизни. Хотя нет… второй. Первый был тем вечером, когда он узнал от мрачного крепкого мужчины в плаще с гербом инквизиции, что Алиса погибла, что тело обнаружено у нее дома и среди изящных магических и обычных безделушек на ее резном столике – стеклянный шар медиума, от которого едва ли не пахнет темной, убивающей магией. Она была такой слабой магикой, что не поняла бы этого, пока не стало поздно.

Мандевиль вежливо поблагодарил за сообщение, велел подготовить к утру документы, отдал еще несколько распоряжений, послал кучера и служанку за маленькой Агатой и, едва за визитером и слугами закрылась дверь, опустился прямо на пол с хриплым неразборчивым воем.

Сейчас он кричал совсем по-другому. Яростно. Стоя перед столом и громко донося свое раздражение до магистра Эремона, который смиренно ждал окончания его тирады, вежливо отложив на тарелку надкушенный кусок сырного пирога.

– Не ожидал от вас такой слепоты! Вы, умнейший следователь с огромным опытом, ходите вокруг убийцы и смеете говорить королю, что не уверены! Только из-за вашей личной симпатии!

– Его Величеству надо говорить правду, великий магистр. Неправду он и без нас каждый день слышит, – мягко ответил магистр Эремон. Его голос звучал так ровно, будто бы он разговаривал с давним приятелем о погоде.

– Вы действительно считаете, что это такое запутанное, неоднозначное дело? Так давайте я вам объясню! – Мандевиль так ударил кулаком по стене, что на каминной полке жалобно звякнули канделябры.

– Руку разобьете, великий магистр, зачем же вы так? Как и Его Величеству, скажу: наше дело – узнать правду. Пока она не открылась, мы не можем сказать «я знаю». Лишь предполагать в разной вероятности, обсуждая эти предположения между собой и не вынося наружу. Да, вероятность, что убийца и похитительница – дочь герцога Горманстона, больше, чем, например, вероятность, что в этом виновен я. Но лишь потому, что она во время обоих этих событий была в столице, а я – на другом краю королевства.

– Я вам голову разобью, Эремон, если не прекратите паясничать! – лицо Мандевиля стало красным, глаза налились яростью. Так опускает голову и роет копытом землю бык, перед тем как броситься. – Эпона Горманстон, чему есть свидетели, ревновала своего жениха, который не спешил на ней жениться, к погибшей. Вы же видели, что Алиса погибла от воздействия артефакта, изготовить который может только маг с университетским образованием! Такой артефакт не продадут человеку без магических сил, это запрещено законом! Вы знаете, что младший принц и дочь герцога помолвлены, но совершеннолетие, которое должно заканчиваться свадьбой, справили – и ничего не изменилось. Девица с извращенным желанием стать инквизитором, уподобиться мужчинам, некрасивая, одинокая, жесткая, вы бы видели, как она…

– Поверьте, великий магистр, видел. Я ее видел в очень интересные моменты. Но если бы все, у кого сложный характер, убивали – людей бы и вовсе не осталось. Мы вот с вами друг друга убивать не будем, верно? Даже сейчас?

Мандевиль шумно, тоже по-бычьи, выдохнул, взял со стола кубок вина и осушил его одним глотком.

– Вот, не будем. В любом случае, что бы каждый из нас ни думал, – это дело связано с королевской и герцогской семьей. Здесь нельзя делать слишком резких шагов, тем более пока ни доказательств, ни следов. Такое чувство, великий магистр, что это я вам ваши слова возвращаю. Все-таки я сирота из гильдии пекарей, мне придворного чутья не дано.

– Допустим. И что вы предлагаете? Спокойно учить ее дальше совершать преступления и заметать следы? Пусть войдет во вкус и еще кого-нибудь убьет? Думаете, что честь королевской и герцогской семей от этого не пострадает?

– Я думаю, что вам стоит сесть, великий магистр. В ногах правды точно нет, а где есть – мы найдем. Если вы считаете, что девица Горманстон может быть опасна для себя и других, я с вами совершенно согласен.

От такого поворота разговора и вина, которое наконец-то дошло до разгоряченного яростью сознания, Мандевиль действительно вернулся в кресло.

– Но вы против ее ареста!

– И да, и нет. Для начала наша подозреваемая действительно опасно больна, я наводил справки, так что все откладывается, пока она не придет в себя, – мы же с вами не звери. А дальше? Заковывать ее в белый кварц и отправлять в подземелье означает навлечь на себя гнев герцога. Но незамужнюю знатную девицу можно отдать на поруки отца. Если королевским приказом запретить ей выходить из поместья, то мы сможем спокойно искать доказательства, не отвлекаясь на войну с герцогом Горманстоном. Он может любить или не любить дочь, но болезненно самолюбив. И не даст работать, пока не сровняет тюрьму, где спрятали Эпону Горманстон, с землей.

Мандевиль тоскливо посмотрел на кувшин с вином и налил еще один кубок. Эремон понял, что в этот день будет последним посетителем. А еще – что великий магистр заливает свое поражение. Алиса погибла у него прямо под носом, в доме, который он часто посещал, сам снимал и обставлял.

Горе и чувство проигрыша делает людей слепыми, глухими и яростными. Плохо, если они при этом отвечают за правосудие.

* * *

Эпона брела по долине. Низкое серое небо, туман по правую и левую руку, грязь под ногами и прелый сырой запах выдавали близость болота. Ноги вязли. Но голоса в ушах больше не было – и уже от этого становилось легче.

Плохо было то, что она не знала, куда идет. Ее вел, толкал, направлял туман. Эдварда она больше не видела. Пыталась позвать, но голос тонул в тумане, словно падал вниз.

Сквозь туман мерцали зеленые болотные огоньки. Кто-то говорил ей про зеленый огонь. Кто? Когда?

Нельзя идти на зеленый огонь. За ним живет чудовище с болота. Оно ловит людей и топит в трясине. Так во всех сказках.

Но не Эпона ли творит свою сказку? Наперекор всем чужим.

Кто-то пел далеко за туманом и за огнями. Кто-то пел и звал ее. Там пахло травами, рябиной, свежим хлебом и медом, ветер принес эти запахи, бросил Эпоне в лицо, как пригоршню снега на йольской карусели.

– Эшлин, – узнала она. – Сестра.

И открыла глаза.

* * *

Эдвард потерял счет времени. Дома его измеряли по небу, но здесь, с запертыми ставнями и одинаково серым небом по ту сторону стен, было не понять – день сейчас или ночь. В тишине и сумраке через не пойми какое время, ощущая мир почти на ощупь, младший принц понял, что ему страшно. Он переставал чувствовать себя самого, будто терял собственное тело, будто он сам себе лишь казался. От этого накатывали волны ужаса.

В такие моменты Эдвард раз за разом начинал считать вдохи и выдохи или сосредотачивался на том, чтобы, ощупывая стену, искать выход. В конце концов, под пальцами должны были оказаться двери или ставни. Если только проклятый Моран не превратил свой замок в каменный мешок или лабиринт.

То, что произошло, выглядело бредом. Эдвард почти убедил себя, что кто-то с непонятной целью налил ему в бокал зелье, которое пьют на испытании магии перед поступлением в Дин Эйрин. Там наставник смотрит, что во сне увидит ученик, как отреагирует на опасность, что за зверь придет ему на помощь, подчинится этот зверь или сделает все хуже. Это образ магических сил ученика. Если они вырываются из-под воли юного мага, ему, скорее всего, откажут в обучении, как отказали Фарлею Горманстону – он будет попросту опасен для людей, особенно когда его бесконтрольные способности начнут развиваться и усиливаться.

Значит ли это, что сейчас Эдвард спит и должен пройти испытание, чтобы найти ключ и выйти? Но где же тогда медвежонок, тот самый красно-бурый ловкий и славный зверь, который помогал ему выбраться из лесного пожара во сне-испытании? Которого он потом слепил из глины и носил с собой?

Лучше проверять предположение, чем сходить с ума от бездействия. С этими мыслями Эдвард приказал себе искать ключ, как в испытании. Ключа он ожидаемо не нашел, зато в какой-то момент поцарапал пальцы о задвижку ставен и наконец-то распахнул окно-бойницу.

За окном воздух оставался таким же стоячим и затхлым. Разве что тусклый серый свет все равно ударил по глазам.

Там, где есть свет, есть надежда.

За туманом, окружавшим замок, светилось что-то зеленое. Далеко. Но все же светилось.

* * *

Эпоне страшно хотелось есть. Есть, сидеть, умыться, дышать. Как раз вошедшая домой Беатрис счастливо всплеснула руками, забыв обо всем плохом, кинулась радовать старшую чету Горманстон, торопить кухарку с теплым бульоном – побольше зелени и немного раджастанского шафрана!

Пока она суетилась, Эшлин держала руки названой сестры в своих и слушала обо всем случившемся – внимательно, не перебивая, изредка кивая.

– Ты пойдешь его искать, – это не был вопрос.

Эпона кивнула.

– Я не смогу тебя провести через ферн, ты знаешь. Вот тут жаль, что я лишилась магии ши. Тебе нужно найти другой способ. Попробуй, как в мои времена поступали люди. Свежий хлеб, парное молоко и песня твоего сердца.

– Спасибо. Я сделаю.

– Но не сейчас. Через три дня. Иначе ты даже не доедешь, и тем более тебе не хватит сил кого-то спасти. Обещай мне.

– Обещаю.

– Тогда я вернусь в Дин Эйрин с легким сердцем. Мне больно, что я ничем больше не в силах тебе помочь, но его сможешь спасти только ты. Как только я могла спасти Брендона.

Эпона улыбнулась. Эшлин придавала ей силы и уверенности просто своей любовью и бесконечной верой в нее. Любовь и вера были истинной магией.

Прибежала радостная Беатрис с бульоном, пирожками рыбными и ягодными, горячим яблочным соком с корицей. Ей было так тепло и хорошо, что она совсем забыла рассказать Эпоне и Эшлин об ужасном разговоре с Энией.

* * *

Графиня Мур вынуждена была едва ли не унижаться, прося пропустить ее к Беатрис – служанка позвала герцога, а герцог гостью терпеть не мог и не считал нужным скрывать. Наконец кисло позволил, но заметил, что невестке нужен отдых, так что у графини не больше четверти часа.

Беатрис вышла к ней, удивленная и настороженная. И едва не отпрянула, когда графиня подалась вперед и схватила ее за руки, глядя ласково и умоляюще.

– Беатрис, моя дорогая! Произошло такое ужасное недоразумение! Я хотела объясниться лично!

Беатрис молчала, не отнимая рук и пытаясь понять, что происходит. Больше всего ей хотелось пойти к Эпоне и побыть с ней. Или даже к герцогине – спросить, не болит ли голова, распустить ей волосы, потереть виски, услышать благодарность.

– Послушай меня, девочка. Эния испытывала тебя. Как испытывала всех нас. Она пыталась понять, есть ли среди сестринства та, которая способна даже мимолетно задуматься об убийстве и решиться на него в своем сердце. Ведь мы так и не знаем, что случилось с Алисой. Какой это ужас – подозревать, что виновна одна из нас. Из зависти, ревности, да чего угодно!

Она посмотрела на Беатрис с совершенно искренним испугом и огорчением.

– Сознаю, это было жестоко. И ты так убежала, конечно, я понимаю! Мы не кинулись за тобой, чтобы не испугать еще больше. И, конечно, мы теперь не сомневаемся в тебе ничуть. Это не могла сделать ты. Ты хорошая и честная девочка. Лучшая сестра.

– Не делайте так больше, – попросила Беатрис. – Я очень испугалась, правда. Я никогда не навредила бы никому из сестер. И Эпоне тоже. Тем более ей.

– Не будем, обещаю. Эния извинится на ближайшем собрании сама, при всех, и похвалит твой ответ.

Беатрис немного расслабилась и улыбнулась. Это было приятно. Ее нечасто хвалили.

– Милая, ты рассказала кому-то об этом? – мягко спросила графиня. – Не хотелось бы пристального внимания инквизиции. Понимаешь, они относятся ко мне пристрастно из-за ужасной истории с моим преступным мужем, хотя как я могла знать его истинное лицо…

– Нет, я… я не рассказала.

– Чудесно! Спасибо тебе за это. Конечно, все бы выяснилось, но столько неприятностей из-за ничего… Послушай, мы подумали – из-за всех этих событий мы даже не сделали тех добрых дел, которые всегда хороши на Йоль. Ты ведь помнишь, на север от Темайр через лес есть небольшой дом для сирот и молодых женщин, лишенных крова? Я его патронесса.

– Конечно. Я не была там, но слышала рассказы и хотела съездить.

– Тебя не затруднит передать туда подарки? Сейчас я прикажу принести из моей кареты сундук. Сладости, теплые вещи – ты можешь посмотреть, разумеется. Там же кошель с деньгами. Отвезешь ровно через неделю, там именины сразу трех старших девушек? Боюсь, я не смогу.

Беатрис мало что любила так сильно, как делать подарки. Ее жизнь при опекунах была строгой и скудной, и одной из немногих радостей ее замужества стала возможность щедро одаривать нищих, сирот, стариков в приюте. Это нравилось и герцогине, так что она охотно поощряла такую склонность невестки.

– Я буду очень рада!

– Я тоже. И вот еще, моя дорогая… я посмотрела на вашего старичка кучера – мне кажется, у него нелады с сердцем. Женщина должна быть милосердна и к слугам тоже. Стоит ли ехать с ним так далеко по холоду? Возьми кого-то другого. Я вот сейчас наняла новую служанку, моя Панси всем хороша, но по зиме у нее побаливают и опухают руки, нужна помощь. Мы должны быть внимательными к тем, кто от нас зависит.