Глава тринадцатая. Время идти в туман

Эпона пришла на учебу уже через два дня. Она быстро уставала и порой все еще кашляла, но ее тянуло вернуться к обычной жизни и узнать подробности расследования не в пересказе, а из первых рук. До нее уже долетел слух, что по приказу магистра Эремона все ученики-инквизиторы часами записывают показания всех, вообще всех гостей бала и слуг дворца.

Приятели-соученики, обрадовавшиеся ей, подтвердили – так и есть. Расспрашивать и писать приходилось медленно, въедливо, подробно, стараясь не обращать внимание на высокомерие и возмущение знатных придворных, вынужденных отвечать на вопросы простых учеников инквизитора. Сличал эти показания сам магистр Эремон, ученики только помечали, что показалось им странным или где у собеседника дрожал голос и взгляд убегал куда-то вверх и вбок. Это означало вероятную ложь.

– Но ты ж понимаешь, врать могут много из-за чего, – рассказывал Конайре. – Может, напился и толком не помнит, и боится это сказать. Или какая леди уединилась не с мужем. Или еще что, к делу никак не касающееся.

– Даже Рори разрешили помогать, помнишь Рори? – басил Шон. – Он все просился назад, его ж отчислили. Ну вот позволили – чем нас больше, тем лучше.

– И ты расспрашиваешь и пишешь? – изумилась Эпона, вспомнив отношение Шона к письму.

– Я – нет, – смутился Шон. – Мне помогать как раз Рори и приставили. Пишет больно бойко.

– Хорошо, что ты выздоровела. Тоже сядешь расспрашивать, – радовался Чибис. – Ты внимательная.

Эпона только-только успела обрадоваться – причастность к общему делу сразу успокаивала – как вошедший стражник объявил:

– Госпожа инквизитор. Проследуйте за мной к магистрам. Прямо сейчас.

Она вздрогнула. Это почему-то звучало как задержание.

Потому что и было им?

* * *

Эдвард читал, что пленники в подземелье делали зарубки на стенах, чтобы считать дни. Он задумался, зачем оно надо, если тебе прямо сказали, что заключение пожизненное? В его случае пожизненное, но короткое – на Имболк из ферна выйдет совсем не он.

Принц упрямо замотал головой. Он этого не допустит, а времени не допустить меньше, чем хочется. И как оно идет – непонятно. Как только Эдвард замирал, на него накатывала тоска и вялость, желание вернуться в комнату, где он очнулся, лечь на гнилую перину и закрыть глаза. Видеть сны о том, что было. Не причинять себе бесполезную боль. Это оцепенение уносило время, и его любой ценой надо было стряхивать.

К счастью, он все же оказался не в подземелье, а в довольно большом, хоть и мрачном, замке с целым двором. Никто не запрещал пленнику выйти на улицу, и он вышел. Под ногами оказалась пожухлая осенняя травка, а воздух, как и внутри, был неподвижен. Ни ветерка. Ни скрипа. Ни звука. Эдвард только слышал, как стучит его собственное сердце, как шумит в ушах кровь. От тишины делалось жутко.

В обычном замке здесь проверяли бы снаряжение воины, варили обед стряпухи, носились дети с собаками и курами вперемешку, ржали кони. Здесь же была пустота, едва размеченная грубыми контурами построек. Двор нельзя было разглядеть до конца – наползал серый низкий туман. Как будто кто-то начал рисовать замок и не закончил, небрежно растушевав края рисунка.

Эдвард медленно пошел мимо каменной стены, касаясь ее рукой, к приземистому амбару. Тот был сложен из белых валунов, кое-где выщербленных. Из трещин между ними высовывались сухие метелки травы. Неуютно, но хотя бы относительно светло.

На земле валялось несколько острых каменных осколков. Эдвард поднял один из них. Чем больше его пыталось поглотить ощущение безнадеги, тем больше ему хотелось сделать в этой тюрьме под открытым небом что-то неподобающее. Недостойное его высочества, страдающего всей душой принца, который обречен умереть странной дурацкой смертью в компании кучи мертвых камней и одного живого, самого из всех противного.

Он провел осколком по стене. За камнем остался темно-желтый след. Спустя две минуты на амбаре был изображен Моран Пендрагон, которого можно было узнать по рогам на шлеме. В остальном существо с круглой головой, безумными глазами в разные стороны и тонкими ножками больше напоминало таракана.

И тут камень в испачканной руке напомнил Эдварду о важном. Он же ритуалист. А если есть, чем начертить нужную фигуру, – можно попробовать. Кто же знал, что экзамен придется сдавать так скоро и в таких… удивительных обстоятельствах?

Дело придавало сил. Эдвард вернулся в зал, расчистил от гнилых трав участок, достаточный для того, чтобы начертить фигуру, в центр которой можно встать. Потом распахнул ставни еще двух узких окон, и по полу пролегли полосы серого света.

Моран, к счастью, пока не появлялся. Было трудно сосредоточиться, но Эдвард вспомнил, что в таких сложных случаях надо полагаться на устойчивую равновесную фигуру, например квадрат.

Начертив все, что полагается, Эдвард встал в середину, закрыл глаза и обратился к внутреннему источнику магии. Ответом ему были тишина и пустота. Вместо маленькой искры, которая бы разгоралась перед мысленным взором на уровне солнечного сплетения все ярче, согревая грудь и руки, оставалась глухая темнота. Магия здесь не работала. Не слышала хозяина. Пальцы оставались прохладными.

Это бессилие породило еще одну волну злой безнадеги. Эдвард шумно выдохнул. Он чувствовал себя так, будто пытался на плечах поднять телегу вместе с лошадью. Безнадега и замок прижимали к земле, заставив опуститься на одно колено, словно тяжелая каменная рука на плече.

Ах так?

Эдвард потряс головой, как будто только что окунулся в воду. Вот если бы так можно было вытряхнуть дурные мысли! Он ухмыльнулся стене, сел в середине своего квадрата и хрипло запел:

Пропев свое университетское прозвище, младший принц рассмеялся и почувствовал, как тяжесть уходит. Оставалось только встать и попробовать еще что-то. Угрюмые мысли надолго не задерживались в кучерявой голове Эдварда. Слишком уж они были для него непривычны.

* * *

Эпона рассматривала затейливую резьбу, украшавшую стол. Ее привел сюда стражник и вышел, оставшись за дверью.

Кабинет кого-то из инквизиторов-наставников. Судя по слепой мраморной даме с весами в протянутой руке – магистра Кейна. Надо сказать, мебель этот легендарный защитник любил роскошную. А, может быть, просто однажды помог гильдии резчиков по дереву. Поэтому столы, стулья, бюро, стены, шкафы и двери в его комнате так напоминали застывший сад.

Эпоне хотелось думать о чем угодно, только не о том, зачем ее сюда привели. Она едва оправилась от болезни, и в голове ее вообще не могло уложиться столь глупое и невозможное обвинение. Как вообще можно представить, что она причинила зло Эдварду? Похоже, что великий магистр Мандевиль обезумел от горя, но должны же остальные преподаватели сохранить здравомыслие? Лучше бы искали Эдварда и не мешали его искать другим! Вменяемым! Например, Эпоне!

На этой мысленной яростной ноте в кабинет вошли Фаолан Кейн и Астин Гиллаган. Эпона насторожилась еще больше – вроде бы никто пока не умер, зачем же пожаловал самый странный из магистров, общающийся с мертвыми телами больше, чем с живыми людьми?

– Леди Горманстон, я сожалею, что вам пришлось нас ждать. Мне известно, что вы недавно перенесли тяжелую болезнь.

Голос Кейна звенел под потолком, отражаясь от люстры на два десятка свечей. Он привык говорить в больших залах для десятков слушателей.

– Я достаточно здорова, чтобы прийти сюда, магистр Кейн. Но не понимаю, почему я не могу вместе с остальными выполнять приказ магистра Эремона и допрашивать гостей бала и дворцовых слуг.

– Позвольте взять вашу ручку, – улыбнулся магистр Гиллаган. – Мне кажется, ваше сердечко бьется слишком быстро. Оно, конечно, вообще присуще живым…

– Прошу прощения, но не каждый день меня обвиняют в преступлении, – ровно и холодно произнесла Эпона, привычно скрываясь за стеной высокомерной вежливости.

Гиллаган, совсем не обидевшись, убрал с ее запястья тонкие паучьи пальцы, на которых, казалось, существовал лишний сустав, и встал у окна. Взгляд его красноватых глаз ощущался почти как прикосновение. Эпона представила себя тем самым телом, которое он разглядывает в рамках расследования. Лишь по недоразумению живым.

– Вас еще не обвиняют, леди Горманстон, а если попробуют быть несправедливы – пожалеют! – взвился Фаолан Кейн, будто уже стоял перед королевским судом. – Только расскажите нам правду. Я понимаю, как много для вас значила эта помолвка. Ее грубо расторгли? Из глупости и жадности до сиюминутных удовольствий? Разумеется, это было крушением привычного вам мира. Люди порой убивают и за меньшее!

– Магистр, я могу только повторить то, что уже написала и передала вам в день, когда очнулась. Он позвал меня поговорить наедине, я вышла и нашла лишь следы борьбы. Вы… нашли что-то еще, раз называете похищение убийством?! – лицо Эпоны посерело, когда она вдруг поняла, что ей могут рассказывать не все.

– Ах, если бы у нас был трупик… – Гиллаган потер руки в нервном возбуждении и улыбнулся мечтательно, – но пока вы не скажете нам, где он, будет сложновато разобраться. Молодые люди такие бурные, особенно когда рядом красивая девочка. Может быть, юноша вас напугал? В шутку или всерьез? А потом само получилось, артефактики защитные, магия. Упасть мог головушкой на любой камень…

– Сколько раз мне повторить, что я его не видела, чтобы вы мне поверили?

Кейн вздохнул:

– Нам вы должны говорить только правду, а во что поверить суду и людям – это я решу, как ваш защитник. Во имя справедливости. Пока не нужно бояться. Женщину, которая посмела поднять на мужчину королевской крови руку, без моей помощи не оправдают. Но я-то рядом…

– Я виновата только в том, что не нашла его и не обратилась за помощью сразу!

Астин Гиллаган накрутил на палец белую прядь и к чему-то принюхался.

– От вас не пахнет страхом, что странненько… Хотя вспоминая то славненькое дельце на Самайн, которое вы провернули на пристани, я бы подозревал, что бояться вы не умеете.

Эпона поняла, что в ее голове звенит пустота и обрывки фраз обоих магистров. Даже думать не получалось. Как же так… вместо того чтобы искать Эдварда, они сидят с ней здесь и пытаются найти легкий путь. Не найдут. С ее помощью – точно нет. Признаваться в том, чего не делала, она не собиралась.

Даже в этом она вынуждена их разочаровать.

Чуть выждав, Кейн снова бросился в атаку:

– Скажите, вы подозревали, что принц хотел вам сказать, вызывая на приватную встречу? Это могло быть связано с вашей помолвкой, например желанием ее разорвать? Если он сказал вам такое, то я понимаю ваши чувства…

Эпона поднялась со стула и сейчас смотрела на Фаолана Кейна в упор.

– Я не знаю, что он хотел сказать. Я боюсь, что он попал в очередную опасную историю и искал моей помощи, но я не успела ничего узнать. Я не убивала людей ни разу. Я не буду лгать, что не хотелось, но я этого не делала. Если бы я знала, где Эдвард, живой или мертвый, я была бы там раньше вас обоих.

Она чеканила фразы четко, тихо, с каждой из них будто забивая чувства молотом в глубину души. Туда, где от них остается лишь отпечаток.

– Вы восхитительны! – ответил магистр Кейн. – Когда придет время суда, я обязательно дам вам слово. Тот, кто может впечатлять людей, обязан это делать! Жаль, что с принцем так обернулось… из вас бы вышла достойная принцесса, и даже королева.

Пока Эпона говорила с одним магистром, другой подкрался к ней со спины так близко, что едва не касался плечом. От него пахнуло горькой травой и холодом, запахом смерти. Эпону затошнило от волнения.

– Давайте подумаем. Если вы видели ломаные веточки, а значит, была некая борьба, возможно, убийство, а в саду дворца нет прудов, то где мог бы быть наш с вами трупик? Его закопали? Зимой на это нужна немалая сила. И где же там взять лопаточку? – его слова над ухом шелестели, как осиновые листья. Этот липкий звук на грани сознания вызывал дрожь.

– Вы действительно считаете, что я смогла протащить лопату под юбками во дворец и выкопать яму в мерзлой земле? А потом носилась по городу на лошади от общего огорчения жизнью? – развернулась к нему Эпона. Сейчас она чувствовала, что от ярости ей больно дышать.

– У людей порой случаются помутнения, но не настолько, – согласился Фаолан Кейн, но едва Эпона успела подумать, что победила хоть немного, продолжил: – Однако всем будет лучше, если вы отправитесь домой, в особняк Горманстон, и побудете там, не покидая его, пока мы не выясним правду.

– Вот и верно, – подхватил Гиллаган. – Дельце непростое, даже тяжеленькое. Мало ли что выяснится? Мы вам и верить хотим, да вдруг вы и не врете, а позабыли что? Головушка-то ваша в лихорадке горела. Может, вы и вправду нехорошее что натворили. Может, злодеи какие с жениха вашего начали, а теперь за вас возьмутся. Убийцу подошлют, артефактик опасненький. Девица вот недавно умерла, помните, Алиса Хей? Так вот, у нее в ручках что-то гнусненькое побывало.

Пока что Эпона ощущала, что единственное «гнусненькое» вокруг – это Астин Гиллаган с его неподражаемо мерзкими манерами. И не сомневалась, что ее просто запирают дома «от греха подальше», раз не смогли узнать ничего путного. Все, что ей теперь предстоит, – это томиться кошмарами в ожидании новостей и по сотому разу рассказывать про мятый куст!

Медвежонка она инквизиторам не отдала, хотя рассказала о нем сразу, как пришла в себя, еще в своем письменном донесении. Искать Эдварда он не помог бы, но напоминал о нем и казался теплым в руке.

– По приказу короля вы сейчас отправитесь домой и будете там находиться под отцовским надзором, – произнес Кейн, явно несколько досадуя, что нельзя начать суд прямо сейчас, уж он бы развернулся с речами.

– Я не могу! Я должна найти его! – не выдержала Эпона. Как они не понимают, что сидеть сложа руки, когда можешь помочь, хуже, чем умирать от болезни?!

– Его ищут. Вся королевская конница, как говорится, вся королевская рать. И лично магистр Эремон. Одна недоученная госпожа инквизитор точно не сможет большего, чем они.

Это был удар, выбивший воздух из легких, хотя Фаолан Кейн к Эпоне и пальцем не прикоснулся. Они все еще не считали ее инквизитором! Они раздали задания всем ее приятелям, но ее сажают в клетку и просят угомониться.

Пока Эпона пыталась найти, что сказать, без непристойных для дочери герцога ругательств, магистр Кейн слегка поклонился и вышел из комнаты, бросив на прощание:

– Прежде чем вас доставят домой, нарисуйте того самого медвежонка со всей возможной точностью. Наверняка он у вас при себе. Это нужно для дела.

Эпона обреченно принялась зарисовывать на пододвинутом к ней листе плотной волокнистой бумаги свинцовым карандашом. Медвежонка она поставила перед собой. Вряд ли отберут силой, раз сами попросили рисунок. Магистр Гиллаган смотрел ей через плечо:

– Неплох рисуночек. Когда закончите, я провожу вас, чтобы вы попали в свою кареточку, а не в очередную историю.

– Я не овечка, магистр, а вы не похожи на пастуха. Скорее уж на лису, – ответила Эпона, которая чувствовала на руках несуществующие оковы и от души терпеть не могла уже каждого, кто с ней разговаривал и ничем не помогал или вообще мешал.

– Так где же вы видели белых лисонек, леди Горманстон? – хохотнул Гиллаган, хотя его подвижное лицо выглядело очень серьезным. Эпоне вдруг стало страшно. Она не могла себе представить, какие мысли бродят в этой голове. И что он думает об убийстве Алисы и пропаже принца на самом деле.

Гиллаган заговорил тише:

– Ваша душенька сейчас кипит от злости, уж я-то знаю. Но вы поймете, хоть и не сейчас. Когда несется боевая колесница, а возничий видит в вас славную цель для стрелы – лучше отойти. Он, столкнувшись с вами, может, и не погибнет. Но вы-то погибнете точно.

– И куда я должна отойти?

– На обочину. Дороги или истории. А уж с обочины можно увидеть, где открывается слабое место.

– Вы о великом магистре Мандевиле, который решил, будто я виновна разом во всех бедах королевства Далриат?

– Я о тьме, которая не хочет уходить этой зимой.

Он снова подошел близко, и Эпона застыла, не в силах пошевелиться. Ей казалось, что взгляд красных глаз проникает под кожу и видит, как несется по жилам кровь. Магистр чем-то неуловимо напомнил ей Горта Галлахера, как бы ни было смешно их сравнивать.

– Что вы хотите от меня? – прошептала Эпона. Больше всего ей хотелось отшатнуться, но ноги будто приросли к полу.

– Вы же бесстрашны, ученица инквизиции. Когда я был маленьким, отец показывал мне замковые башни и говорил: «Люди ненадежны, лишь камень никогда не предаст. Так будь же тверже камня».

Говоря это, Гиллаган вдруг перестал потирать руки, улыбаться, ласково шептать. Он все еще пристально всматривался в Эпону, будто разглядывая ее внутренности.

– Вы считаете, что это поможет мне против обвинений?

– Это поможет вам сохранить разум там, где другие его теряют. Знаете, зачем нужны девизы? Цепляться за них, когда не осталось ничего. Скажите вслух девиз вашего рода.

– Поднимайся к сиянию вершин, – без выражения ответила Эпона. – Знаете, пока я болела, мне снились сны. Я то пыталась догнать Эдварда, то просто подняться к вершине горы. И падала вниз, в туман.

– Сны в темной половине года опасное дельце и непростое… – Гиллаган мрачно постучал пальцами по столу. – Но иногда это просто сны. Кто бы ни тянулся за вами сквозь врата ферна, помните, госпожа инквизитор, что вы сильнее, чем он думает. А это… возьмите. Вернете, когда сны останутся позади. Или не вернете, ничего страшного.

Магистр протягивал ей амулет. Гладко отполированное, будто морскими водами, дерево и узкая блестящая на свету полоса хрусталя. Руна Иса, ледяная, руна, которая, как ничто другое, подходила беловолосому Гиллагану.

– Если случится так, что теней вокруг будет больше, чем правды, остановитесь. Посмотрите на него. Подумайте. А потом сделайте тот шаг, который нужен, а не тот, какой хотите.

* * *

Эпона собиралась. Это оказалось быстро. Теплая пуховая шаль, дорогая, но в темноте неприметная. Штаны под шерстяное темное платье. Амулет Гиллагана на шнурок – а вдруг поможет. Немного денег, много не понадобится. Высокие крепкие сапоги. Сумка. Медвежонка в сумку. Написать записку родителям и Беатрис.

Проскочить через хозяйственные постройки – дело нескольких минут. До этого, ни с кем не столкнувшись, зайти на кухню за хлебом и молоком. Стражники сопроводили ее только до двери, один передал отцу письмо с королевским приказом – и все, дальше ее временной тюрьмой становился сам дом. Отец еще не сказал ей ничего, видимо, злился у себя.

В дверях своей комнаты Эпона столкнулась с Беатрис нос к носу – та даже испугалась, а потом снова испугалась, поняв.

– Сестрица! Ты…

– Тихо, – попросила Эпона. – Мне нужно совсем немного времени, чтобы незаметно уйти, и все это время ты будешь просто молчать, хорошо? Это важно для меня.

Беатрис так отчаянно закивала, что запрыгали выбившиеся из прически пряди волос. Эпона быстро и от души обняла ее, обошла, выходя.

Отец стоял у черного выхода.

– Ты предсказуема. Даже спрашивать не буду, куда ты собралась.

– Искать, – резко ответила Эпона. – Я знаю где. И знаю, что только я смогу найти его. Если вообще кто-то сможет.

– Дочь. Просто иди к себе. Не мешай тем, кому положено, делать свое дело, спасая твоего жениха и обеляя твое имя. Нам с матерью и так довольно неприятностей, которые ты принесла.

– Вы правы, отец.

Герцог посмотрел удивленно.

– Вы правы, это мой жених и мое имя. Но почему же тогда это не мое дело? Потому что я женщина? Отец, просто скажите честно – родись я мальчиком и желай не сидеть, а действовать, вы сказали бы мне то же самое?!

Герцог Горманстон захохотал. Он хохотал долго, со вкусом, до слез, до покрасневшего лица и трясущейся бороды. Наконец отер платком глаза и посмотрел на изумленную Эпону:

– Родись ты мальчиком – ха-ха-ха! – у тебя, по крайней мере, не могло бы быть жениха. А-ха-ха-ха! Любые другие неприятности – да, но не эти, нет!

Он наконец-то досмеялся, снова промокнул глаза и посмотрел уже серьезнее:

– Что, уверена? Правда знаешь, где искать?

Эпона кивнула:

– Уверена. И никто, кроме меня, не сможет – тоже уверена. Я объяснила бы, отец, но время идет!

– Толку мне от объяснений – ваши магические штучки, что я в них понимаю. Скажи лучше, что нужно. Деньги? Люди? Оружие?

– Нет, отец. Мне нужен свежий хлеб и молоко. И доехать до ферна так, чтобы меня сложно было выследить.

Герцог думал быстро:

– Ну, хлеб и молоко в кухне. Поедешь в телеге, не в карете. Ляжешь среди мешков, укроешься, Том повезет. На выезде из города стоят пэйви, им все равно вот-вот сниматься с места. С ними столковаться легко, за пару золотых возьмут тебя с собой. Деньги любят, молчать умеют, когда надо. Еще что?

– Все. Беатрис берегите, и маму. Отец… у вас неприятностей не будет из-за меня?

– У меня-то? Не надейся. С королем объяснюсь сам. Возвращайся, дочь.

– Как только смогу. Обещаю.

Непонятно было – кто к кому первым потянулся обнять.

* * *

… Он ведь почти ушел. Так казалось ему.

После песни Эдвард снова вышел во двор – его тянуло двигаться, делать что-то, словно песня влила в жилы немного летнего легкого вина. И увидел, что туман, клубившийся по краям двора, разнесло ветром. Открылась бледная долина с низкими кривыми деревьями, словно замершими в странном шутовском танце, а за долиной виднелся мост. Словно бы в никуда – дальше уже не рассмотреть было ничего. Только что-то мелькало, светилось зеленым, как болотные огоньки. Манило ли, пугало ли? Скорее манило, как манит свобода.

Эдвард шел к мосту. Шел быстро, не оглядываясь, глядя только вперед – так было спокойнее и увереннее. Ему хотелось уйти из тяжелой серой тени замка. Тяжелой серой тени Рогатого Короля.

И он почти ушел.

Лай раздался из-за спины. Многоголосый странный лай, словно множество механических сложных игрушек пытались изобразить собак. Эдвард вспомнил, как брат показывал ему поющую механическую птичку минской работы. Только птичка была милая и пела весело, а этот лай пугал.

Он оглянулся, сам того не желая. Нет, никаких собак не было. У него за спиной полз туман, полз быстро, прижавшись к земле, как бесформенный и при этом опасный хищник. Нужно было идти быстрее, идти прочь… но впереди уже не было ни огней, ни моста.

Только туман, снова туман. Он смыкался вокруг Эдварда, стало душно, запахло стоячей болотной водой. Из тумана выплыли фигуры.

… Сестра, Маргарет. Она смеялась над ним. Показывала пальцем, смеялась. Повторяла своим тихим голосом: «Это я, я помогла отправить тебя сюда. Я! Мне было весело!»

… Брат, Эдмунд. Он обнимал свою миниатюрную минскую красавицу, смотрел равнодушно сквозь, говорил девушке: «Знаешь, быть единственным принцем все же спокойнее. Мало ли как повернулось бы – все же отец его любил. А теперь есть только я».

… Любимая кормилица, Лизелотта, заменившая мать. Она смотрела на Эдмунда и Маргарет: «Вы мои самые любимые воспитанники. Как хорошо, что вас осталось двое. Эдвард все портил. От него только нелепые выходки».

… Отец, король Альфред. Он вышел из тумана, обнял Маргарет: «Говорят, Эдви так и не нашли. Жаль. Придется соблюдать траур, а как же бал в честь наступления весны? Я хотел потанцевать».

… Эпона.

Эдвард понял, что зажмурился и закрыл руками уши. Он не хотел, не хотел, не хотел слышать, как невеста тоже говорит о нем с насмешкой, с пренебрежением, с безразличием. Кто-то кричал: «Нет!» Кажется, это он сам кричал.

Когда принц убрал руки и открыл глаза, туман клубился вдалеке. Он дышал как в лихорадке. Перед ним стоял Моран Пендрагон.

– Наконец-то ты повеселил меня. Побегай еще. Каждый раз ты будешь прибегать к отчаянию. А мне нравится твое отчаяние.

Эдвард хотел ответить зло и насмешливо, как умел. И замер.

Лицо Морана Пендрагона стало немного похоже на его собственное. Рогатый Король менялся.

* * *

Когда Эпона подошла к ферну, стояла ночь. Зимняя, глухая, морозная ночь, в которой неясными чуть светящимися силуэтами проступали заснеженные деревья и чуть мерцала таким же белым светом дорога. Кроме редкого скрипа снега и веток под ногой – ни звука. Она сейчас боялась бы, но на страх не хватало сил и внимания. Намного важнее казалось кутаться в плотную пуховую шаль, укрывающую голову, шею и плечи, и не сбиваться с дороги.

Эпона не думала, что будет делать, если не сможет пройти в ферн. Тогда так и останется здесь, ночью, среди мороза и тишины, где до полудня может не проехать ни одна телега или карета, не пройти ни один прохожий. У нее не было выбора. Ей нужно было войти любой ценой.

Пэйви, которые подвезли ее, сами свернули к деревне – на постой. Звали ее с собой – «заночуешь, милая, в тепле, а с утра уже пойдешь по своему делу». Она отказалась. Самым тяжелым было спрыгнуть с повозки и идти, не оглядываясь, в темноту, слыша, как постепенно тают за спиной человеческий голоса, смех, ржание лошадей, сонное хныканье малыша. Звуки жизни. Она шла, не оглядываясь, и скоро эти звуки стихли.

Громада дуба проявилась из темноты – увенчанные снегом ветви придавали дереву сходство с седоглавым крепким старцем в огромной шубе. Спал ли великий дуб трех миров, видел ли он сны?

Эпона опустилась на колени в снег, растерла посильнее руки концом шали, вынула из дорожной сумки подношение. Хлеб царапал руки заиндевевшей коркой, и молоко в горшочке подернулось тонкой пластинкой льда. То и другое Эпона торжественно возложила у самых корней дуба. Теперь надо было петь. Песню ее сердца.

Ничего, как назло, не приходило в голову. Это Эшлин пела как дышала. А Эпона… в голове крутились обрывки однажды слышанного. Про какую-то Эмми или Энни, которая пела королю… любимая песня Энии, ну ее, вспоминать не хотелось. Про девицу, утопившуюся, потому что корабль ее моряка разбился о скалы. Про какую-то леди, которая расчесывала длинные косы у окна, и ее увидел злой ши. Ничто из этого не было песней сердца Эпоны.

Сердце Эпоны было с Эдвардом. Она невольно вспомнила ту, последнюю – нет, нельзя даже думать, что последнюю! – встречу на балу, и как весело он что-то предвкушал и рассказывал ей, как они ехали за омелой… ехали и пели. И она запела вполголоса, хрипло от мороза:

Она пела простенькую и старую долгую песню, какую пели во времена ее деда, и деда ее деда, пели, работая, пели, проезжая через темный лес, пели, укачивая ребенка, пели, коротая ночь над больным. И ей казалось, что вместе с ней поют сейчас новые и новые голоса. Голоса тех, кто тоже знал, что такое страх, одиночество, потеря, бессилие.

Ветки дуба шевельнулись, роняя снег. Вниз слетел крупный ворон. Прошелся мимо Эпоны, поглядывая на нее обычным птичьим взглядом, оценивающим и высокомерным, боком подскочил к хлебу, клюнул раз и другой. Эпона поняла, что может его рассмотреть – синеватый блеск на черных глянцевых перьях, дорожку следов за вороньим скоком. Она изумленно посмотрела наверх – нет, разумеется, еще не рассвело, и ярких зимних звезд тоже не было видно.

Светился дуб. Теплым, мягким светом, как свеча лучшего воска, как блики солнца на озерной воде на рассвете. Эпона смотрела на это чудо, забыв о морозе. И не могла бы сказать, прозвучал голос на самом деле или в ее голове:

– Сэр… о нет, леди рыцарь. Вы пришли сюда, чтобы спасти возлюбленного, или же друга, или близкого, связанного с вами узами крови?

– Я пришла спасти… возлюбленного, милорд дуб, – ответила Эпона вслух и поняла, что говорит правду. – Позвольте мне войти в междумирье.

– Вы были здесь раньше и помогли мне тогда. Ваша честность и смелость достойны уважения, и ваше желание – веская причина войти. Но помните: возвращения я вам не обещаю.

– Я вернусь с Эдвардом или не вернусь, милорд дуб. Позвольте мне войти.

Свечение стало сильнее, все такое же мягкое. Ветви огромного дерева протянулись к Эпоне, как руки. Она коснулась их, принимая – и все изменилось вокруг нее.

Ворон под деревом с удовольствием клевал то хлеб, то опускал клюв в молоко. Больше рядом с ним никого не было.