Глава четырнадцатая. Опасные дороги

Мир проявлялся медленно.

Вокруг совсем не было снега, словно время откатилось назад, к мертвой бесснежной осени. Песчаная серая дорожка уходила с поляны в перелесок с тощими деревцами, похожими на ольху. Этот перелесок молчал. Ни ветерка, ни птицы, ни древесного скрипа – серое безмолвие. Серые деревья, серый песок и ровное низкое серое небо без облаков, будто мирок этот накрыли железным котлом. И все-таки Эпона чувствовала, что рядом кто-то есть.

Она резко обернулась и вскрикнула от неожиданности. Ей навстречу прямо из желто-серых кустов вышел медвежонок размером с теленка. Бурый, с чуть красноватым оттенком шерсти, какой бывает обожженная глина. В ответ на ее крик он остановился, сел по-собачьи и заревел. И звучало это почему-то ободряюще, а не страшно – он не угрожал, а хотел помочь.

Эпона разглядела знакомое рваное ухо. Глиняная фигурка обрела в междумирье реальный облик, маленький осколок магии Эдварда пришел помочь. Зверь оказался ловким, хоть и двигался, смешно переваливаясь, иноходью. Эпона осторожно коснулась теплой жесткой шерсти, и медвежонок охотно сунул ей под руку косматую башку.

– Мы найдем его, да?

Медвежонок что-то фыркнул согласно, и ее надежда превратилась в уверенность, в ту уверенность, которую приносит твердое решение и окончательно укрепляет поддержка.

Как же она жалела сейчас, что по глупости они с Эдвардом оба боялись будущего вместе. Даже говорить о той предначертанной свадьбе. Сколько же они упустили. А теперь чувство, что оставшиеся полжизни могут пройти без него, разрывало болью грудь.

Медвежонок, отбежав на несколько шагов, обернулся, предлагая идти за ним. Не по тропинке, а в сторону рощицы странной местной ольхи. Эпона решила, что доверяет ему больше, чем зыбкому междумирью. Самая странная дорога может вернее привести к цели, чем та, к которой подталкивает враг.

Медвежонок косолапил впереди довольно шустро, так что Эпона с трудом успевала за ним и отставала все больше. Земля под переплетением трав была топкой, и сапоги вязли в ней на каждом шагу – видно, где-то неподалеку было болото. Но чем дальше они шли, тем суше становилась земля. Еще немного – за высокими плотными зарослями какого-то колючего кустарника мелькало свободное пространство с кочками вялой желтой травы. Дальше на холме виднелась серая каменная стена, над которой едва поднималась пузатая башня замка.

Медвежонок первым увидел эту стену и стал настойчиво пробиваться сквозь кустарник, уже совсем не выбирая дороги. Эпона поспешила за ним. Ветки цепляли юбку и шаль, одна оставила на щеке царапину. Эпона в очередной раз вспомнила, как подтыкает длинную юбку внучка старого Тома, когда вертится по кухне или идет за водой, и сделала так же, заткнув край подола за пояс. Идти сразу стало легче. Медвежонок уже оглядывался на нее с середины холма, торопя.

Пока что – даже странно – ничего страшного не встречалось. Не было того вязкого ужаса, что мучил во снах. Да и тумана тоже не было. Просто поздняя осень, и пустошь с пожухлой травой, кривые деревца и непролазные кусты за спиной, и стена из серого, выщербленного временем камня. И все еще ни ветринки. Ни звука, кроме деловитого медвежьего топота и похрюкивающего дыхания. Где же спрятали Эдварда? Туда ли она попала?

Вдруг медвежонок остановился, будто потерял след или уткнулся в невидимую стену. Эпона догнала его и почувствовала, как без всякого ветра ее лицо обдало зябким холодом. До стены оставалось шагов двадцать, но она не могла сделать даже один. На нее из замка кто-то смотрел. Она чувствовала этот взгляд и понимала, что меньше всего хочет увидеть его обладателя. Назад, нужно было идти назад, искать другой путь, может быть, вокруг.

Но леса за спиной больше не было. Вместо него от подножия холма подкрадывалась голодным зверем вязкая мгла. Та самая, из сна. И все равно главным желанием было развернуться и броситься туда, в туман, чтобы скрыться от взгляда из башни. Ведь во сне туман не убил ее, а просто нес с собой.

Медвежонок встал на задние лапы и заревел. Эпона сжала кулаки и заставила себя успокоиться. Вдох. Выдох. Как говорил магистр Гиллаган? «Сделайте тот шаг, который нужен, а не тот, какой хотите».

Деревянный амулет с хрустальной руной висел на шнурке под платьем, Эпона взяла его в руку, и ладонь словно кольнуло острой ледышкой. Она сделала шаг вперед, вновь упираясь в невидимую стену, и тишина вдруг зазвенела, словно множество маленьких хрустальных шариков рассыпали на гладкий лед.

Прямо перед Эпоной из земли выросла хрустальная арка, красивая в серой осени, как красив иней, унизывающий мертвые ветви. Медвежонок рванулся в арку первым, не раздумывая, и Эпона последовала за ним. Невидимая дверь в невидимой стене. Что еще ждет в междумирье?

Что бы ни ждало, главным был Эдвард.

За спиной у нее всколыхнулась волна тумана, которая не смогла вползти следом, ее щупальца влажно коснулись подола и хвостов шали. Эпона невольно обернулась – арка уже таяла. Амулет в руке холодно светился. Снежный свет сочился сквозь сжатые пальцы. Эпона не торопилась его отпускать, вспоминая слова магистра Гиллагана.

В этом замке теней наверняка будет больше, чем правды.

Ей вдруг показалось, что кроме медвежонка впереди кто-то еще идет рядом. Уверенно и по-воински напряженно. У самой стены Эпона резко обернулась и на миг поймала уголком глаза широкоплечую фигуру в мерцающем белом доспехе, которая через мгновение растворилась во мгле. А впереди, за приземистой башней, уже был виден замковый двор.

И в этом дворе стоял Эдвард. В старинной вороненой железной кольчуге, в плаще с вышитым драконом, с мечом за поясом. Светлые вьющиеся волосы растрепались и прилипли ко лбу, как будто он только что снял шлем. У Эпоны перехватило дыхание, она кинулась к нему, не обращая внимание на резко остановившегося медвежонка.

Эдвард улыбнулся ей медленной улыбкой и приветственно протянул руку в латной рукавице:

– Моя женщина. Первая из сотни ласточек. Не терпелось?

На его лице виднелись серые разводы. Словно через кожу проступал камень.

* * *

– Магистр Эремон, посмотрите!

У Рори Каллахана были совершенно красные от бессонной ночи глаза и смесь безумия с вдохновением на лице. Надежда искупить вину и вернуться на курс делала его сейчас идеальным помощником. Рядом топтался Шон с кипой бумаг в руках.

– Вы сказали нам – рисовать все перемещения гостей, все связи между ними, все подтверждения того, кто где был. Смотрите, что у нас с Шоном получается!

– Сядьте оба, – кивнул Эремон. – Сюда, за стол. В кувшине вода с лимонным соком и мятой, налейте себе, проясняет усталый разум, если он вообще есть. Вон там, на блюде, ореховое печенье. За едой всякий разговор течет легче, особенно непростой.

Рори захлебнул усталость лимонной водой, сунул в рот печенье и принялся тыкать пальцем в исчерченный лист. Уже прожевавший первое печенье Шон помог ему:

– Вот, значит, сладости подали. И с той поры обоих братьев Мэйвинтеров видели только их сестрички и графиня Мур. А графиню Мур – только Мэйвинтеры, все четверо. Потом, стало быть, графиня Мур снова появилась, танцевала и держалась подле принцессы, ее многие видели. А братья Мэйвинтеры – нет. Они вроде как много выпили и уехали вместе с сестрами едва ли не прямо перед тем, как начальник стражи пришел с донесением.

Эремон пересмотрел исчерканные бумаги. Рори запил печенье долгим глотком и добавил:

– И получается, как вы говорили, магистр. Что есть несколько человек, которых можно обвести одним кружком.

– Неплохо, – заметил Эремон. Он проглядел еще какие-то бумаги из лежавших на его столе. – Графиня Мур. Особа необычная. Вдова преступника. К ее кругу относилась недавно убитая Алиса Хей. Как ни странно, у нее в гостях побывали недавно и наша чуть-чуть подозреваемая, ваша подруга Эпона, и пропавший принц. Отдельно друг от друга. А согласно показаниям ее служанки, умной и благодарной девушки, Дилан и Джонас Мэйвинтеры поочередно посещают графиню, так скажем, в спальне.

– Ничего себе. Оба? – вытаращился Шон.

– Ничего себе – это если бы одновременно, а не поочередно. Неплохая работа, юноши.

– Магистр, скажите… а правда, что Эпона не сбежала, а это вы отправили ее в подземелье? – не выдержал Шон.

– Возможно, мне бы стоило поступить именно так в моем искреннем желании оградить госпожу инквизитора от нее самой. Но нет. Она именно сбежала сама. И, возможно, все спасет. Или все погубит. Ваша подруга не разменивается на мелочи. Меня ждет непростой разговор с принцессой и лишь потом – с графиней Мур, так что я…

Посмотрев в лицо Рори, магистр Эремон сжалился и добавил:

– Если вы прилюдно пожмете друг другу руки с тем, кого дурной шуткой едва не покалечили, я поговорю о вашем восстановлении на курсе.

* * *

Карета уныло тряслась по заснеженной лесной дороге, и так же уныло в ней тряслась Беатрис.

Как она хотела этой поездки! Пересмотрела и вправду очень славные щедрые подарки от графини Мур, добавила свои печенья, и раззолоченные орехи, и травяные сборы от кашля и для хорошего сна, и фрукты в сахаре. Ей же нужно было чем-то заниматься после побега Эпоны – а счет шел уже на дни, и от нее ничего, совсем ничего не было слышно.

Объяснение в доме Горманстонов произошло бурное – герцогиня была в ужасе и обиде, герцог в сознании своей правоты, Фарлей молчал мрачно, Беатрис напуганно. Герцогиня не разговаривала с мужем до следующего утра, а потом вдруг перестала страдать вечными головными болями и заламывать руки по любому поводу и принялась молчаливо перебирать со служанками какие-то запасы, готовить любимое суровым мужем померанцевое варенье и вышивать для будущего ребенка Беатрис. В доме поселились тревога и негромкая, порой суетливая забота.

Герцог жестко поговорил наедине с сыном – никто не подслушивал разговор, но почему-то все его знали. В разговоре он объяснил, что, если с Беатрис хоть что-нибудь случится – да хоть упадет во дворе на раскатанной ледяной дорожке, – виноватым будет считаться Фарлей, и выводы герцог сделает сам.

Именно поэтому Фарлей навязался с женой ехать с подарками в приют. Ее мнения, разумеется, никто не спросил. Как не спросил его и дядюшка Том, на все заботы Беатрис о его почтенном возрасте и больном виде буркнувший: «Авось не помру. Кто вас повезет, Робби шалопутный? Еще опрокинет». Вот и все уважение молодой хозяйке.

И вот теперь карета пробиралась по лесу, Беатрис переживала за дядюшку Тома и надвигающуюся зимнюю темень, а Фарлей, завернувшись в плащ с головой, храпел в углу кареты и распространял запах вчерашнего кислого вина, окончательно портя и так не особенно праздничное настроение. Ну что ж такое? Может ли быть еще хуже? Разве что заблудиться, или…

Впереди как будто упало что-то тяжелое, заржала лошадь, карету дернуло. Беатрис бросило на сундук с подарками, она вцепилась в него, карета резко остановилась. Снаружи кто-то был, какие-то люди. Перепуганный голос, каким никогда раньше не говорил дядюшка Том, частил:

– Господа хорошие, господа, вы уж только меня не трогайте, я старик, я слепой почти, сердцем хворый, внучку один ращу, только не убивайте… вот я вам лошадок сам выпрягу, славные лошадки.

Прежде чем Беатрис смогла понять, что вообще происходит, дверца открылась. От сунувшегося внутрь детины на нее пахнуло еще хуже, чем от Фарлея, она отшатнулась, но уже открывалась дверца и с другой стороны.

– Так-так, это что у нас тут? – почти пропел детина. – Отдай-ка, леди, сундучок по-хорошему, по-вежливому. Ишь как вцепилась.

– Тут… подарки. Сироткам. На Йоль, – как-то придушенно пискнула Беатрис. – Только подарки. Я могу отдать свои украшения.

– И их давай, – сообщили из-за спины. – И подарочки. Мы вон с другом тоже сиротки. А потом и на тебя посмотрим, хороша ли богатенькая леди или так себе.

– Так себе… – начал было первый, и с Беатрис что-то случилось. Подарки. Они хотели вот просто так взять и отнять подарки. У детей. У сироток. На Йоль. И еще смеялись.

Сундук в карету по приказу отца втаскивал Фарлей. Сейчас Беатрис попыталась поднять его сама.

– Конечно берите, – сказала она таким сладким голосом, каким говорила на собраниях графиня Мур, и изо всех сил двинула грабителя острым углом сундука, наугад, просто вложив всю скопившуюся злость. Тот заорал, схватился за колено, и одновременно с этим послышалось рычание сбросившего плащ Фарлея:

– Да что вы мне поспать не даете? Это что за рожа?! Беа, на пол!

Тут Беатрис наконец-то испугалась и присела на корточки за сундуком, зажав уши руками. Вокруг топали и кричали, а потом настала тишина.

– Вылезай, – сказал Фарлей. – Подыши, и не смотри тут ни на что. Все уже. Твой-то сбежал на одной ноге, жалко. Лихо ты его.

Беатрис неловко поднялась, попыталась оглянуться, но Фарлей схватил ее за плечи и почти вытолкнул в снег, в подставленные руки дядюшки Тома. За его спиной под деревом лежал третий разбойник, аккуратно связанный кнутом.

– Дядюшка Том, так вы не испугались? – поняла Беатрис. – Вы нарочно?!

– Да что вы, миледи, думаете – я в переделках не бывал? Вы вот что. Нам бы крюка дать, этих завезти, куда следует. Только как бы вам сказать… там один-то не сильно живой, и вам с ним, да еще с этим, в карете ехать невместно.

Беатрис немного замутило. Фарлей усмехнулся:

– А нечего ножом передо мной махать. Беа, вот что, тебя в шубу и рядом с дядюшкой Томом умостишься. Ничего. Завезем тебя в этот самый приют, на обратном пути заберем. Пока подарки раздашь. Поняла меня?

Беатрис кивнула. И вдруг схватила Фарлея за руку:

– Послушай. Мне кажется, я знаю, кто мог их нанять. Меня хотели не ограбить, а убить.

* * *

Эпона замерла, вглядываясь в знакомое лицо с незнакомой улыбкой и каменными жилами на висках и скулах. Голос еще звучал в воздухе. Тот самый голос, но… Не те интонации. Не те слова. Не то. Не то. Не то.

– Это не ты, – выдохнула она. – Кто ты? Где Эдвард? Отвечай, где Эдвард!

Тот, кто стоял перед ней, рассмеялся:

– Я тот, кто лучше него. Я король Моран Пендрагон!

Медвежонок сел рядом с ней, как собака. От ощущения поддержки стало легче. От Морана – жутко и отвратительно.

Эпона не отступила ни на шаг, глядя прямо и зло.

– Говори, где он! Я пришла за ним. Я люблю его.

– Я тебя тоже, хотя не здесь бы это говорить, – произнес знакомый голос. Медвежонок радостно порысил навстречу Эдварду, настоящему Эдварду, который уже подошел к Эпоне, крепко взяв ее за руку. И посмотрел на Морана:

– А теперь – отпусти нас обоих. Теперь мы вместе. И на твой обман моя невеста не поддалась.

– Я знаю ваши сказки, – усмехнулся Моран Пендрагон, возвращаясь в обычный свой облик получеловека, полукамня. – Глупые, человеческие. Там прекрасная дева приходит за любимым в замок мрачного колдуна. А колдун превращает его в птицу или скота и пускает в стадо таких же скотов. Говорит: узнаешь – заберешь.

Он посмотрел на Эдварда и Эпону, словно решал – во что бы такое поинтереснее превратить обоих.

– Я не человек. У меня свои сказки. Но узнала – забирай, это забавно. Я даже дам тебе время. Пока горит одна свеча. Например, эта.

Он лениво придвинул к себе подсвечник, заляпанный салом. Толстая, давно оплывшая свеча загорелась под его прикосновением.

– Пока свеча не догорит, бегите. Когда погаснет – мы с гончими начнем славную зимнюю охоту. Охота на людей – хорошее развлечение для фомора. Мой отец как-то разогнал по лесу целое войско.

– Я не собираюсь тебя развлекать, – начал было Эдвард.

– Не развлекай. Просто беги. Или сядь на пол и останься. О своей участи ты знаешь, а твою подружку я оставлю здесь служанкой на цепи. Раз без тебя ей свет не мил. Будет смешно, если она тебя переживет. Что смотрите? Люди не умеют убивать взглядом. Свеча уже горит. А гончие бегут быстрее вас.

* * *

Приют оказался несколькими жавшимися друг к другу маленькими домиками в глуши. Разновозрастные оборванные дети играли в снежки на улице, катались с кособокой ледяной горки, за ними приглядывали две закутанные в теплые платки по самые глаза женщины, молоденькая и постарше. Увидев красивую карету с гербами, дети кинулись навстречу, женщины тоже растерянно сделали несколько шагов к знатным гостям.

Том помог Беатрис сойти, и обе женщины низко поклонились ей. Старшая отвела в сторону детей, а младшая робко спросила:

– Вы, верно, леди, заблудились? Дорогу вам указать? Я сейчас мальчишку из старших покличу, проедется с вами немного, ему и в радость…

– Нет-нет, я от вашей патронессы, графини Мур, с подарками на Йоль, – удержала ее, готовую бежать, Беатрис. – Простите, что не на сам праздник.

Женщины переглянулись с недоверчивой радостью.

– Да неужто вспомнила она о нас?! – всплеснула руками старшая. – Точно нам подарки? Мы ж, леди, графиню лет пять не видели уже… Вы проходите, леди, проходите, и вы, милорд, только у нас не то чтоб красиво. Зато суп капустный варили вчера, сегодня он только лучше. И хлебный пудинг делали с вареньем яблочным, по осени наварили много. Найдем чем угостить. И кучер ваш пусть погреется.

Дети подошли ближе, девочки восхищенно рассматривали плащ и муфту Беатрис, мальчишки – коней. Фарлей со своим обычным надменным выражением лица смерил взглядом убогие домишки, детей в обуви не по ноге, заплатанные шали женщин, поморщился, возможно, представив себе запах капустного супа.

– Я же говорил, Беа, эта графиня Мур умеет делать только гадости порядочным людям. С ней еще разберемся. Так, девица, и ты, тетушка! Пришлите четверых мальчишек, трое отнесут сундук в дом, один покажет нам короткую дорогу в ближайший город, где есть королевская инквизиция. На обратном пути мы купим сюда кое-что. Позаботьтесь пока о высокородной леди, моей супруге, которая соблаговолила стать вашей попечительницей, покажите ей дома и напоите горячим. Мы сделаем здесь все достойно. Исполняйте.

Вокруг забегали. Фарлей приосанился. Впервые он хоть немного напоминал отца.

Вскоре Беатрис сидела у жарко натопленной печи, раздавала окружившим ее детям печенья, орехи, вишню в сахаре, взрослым теплые чулки и отрезы тканей, травы. Самый маленький и вовсе забрался к ней на колени, пригрелся, размазал по чумазой мордашке медовый сироп. Каждый подарок встречали радостными возгласами. Невиданная роскошь для приюта – на столах зажгли свечи, тоже привезенные Беатрис.

В голове у нее звучала тихая песня. Песня Эшлин. Сейчас Беатрис понимала, что эта песня о счастье и своем месте.

* * *

Пустой и беззвучный мир вокруг наполнился воем ветра, в котором звучал низкий приближающийся рев охотничьих рогов. Младший принц с изумлением наблюдал первую настоящую ночь в этом сером безвременном мире. В почерневшем небе поднималась круглая луна с грязно-бурыми пятнами, будто кто-то плохо отмыл кровь с мрамора.

Эпона с Эдвардом едва разглядели в стремительно наступившей ночи тропинку, по которой и побежали, взявшись за руки, отчаянно боясь потерять друг друга.

Медвежонок исчез. Он стал одной тенью из многих теней спустившейся ночи. Эпоне казалось, что она видит его, бегущего у ноги Эдварда, как собака. Но остановиться и рассмотреть было невозможно. Только бежать.

Рука Эдварда была холодной, и его хотелось отогреть, но сейчас нельзя было сбавлять шаг. Его пошатывало и заносило. Пребывание в замке стоило ему слишком много сил. Поэтому казалось, что они бегут медленно, как во сне.

До моста, за которым призывно и опасно светились зеленые огоньки, было вроде как рукой подать. Стоило только сбежать с холма и дойти до тощих болотных деревьев. Но почему-то они все еще не приблизились к мосту даже на половину пути. Все в междумирье обманчиво, зыбко, нет ничего, за что можно было бы зацепиться. Оставалось опираться друг на друга. В этом мире не было ничего настоящего, кроме их желания спасти друг друга.

За новым звуком рога последовали скрежет и вой, от которого все внутри сжалось. Эпона обернулась. Неизвестно откуда взявшиеся в полуобвалившейся стене ворота замка раскрывались, а в просвет между створками в огне факелов уже рвались узкие морды. Эдвард сжал ее руку. Черные клыкастые звери с красными глазами были железными.

В университете Дин Эйрин на кафедре артефакторики стоял автоматон. Человеческая фигура с привинченной болтами нижней челюстью, круглыми глазницами и кружкой в руке. Он мог зачерпывать воду из бочки и переливать ее в ведро. Говорили, его собрал покойный профессор Дойл. Эти гончие были такими же, только не забавными, а жуткими. Подобия зверей, созданные из тьмы и металла.

– Бежим! Надо успеть к мосту. Если такая тварь вцепится, отрывать придется вместе с ногой! – потянул ее за собой Эдвард. – Не смотри на них!

Его слова выбили Эпону из ступора. Они снова бросились вперед, слыша за спиной механический лязг и хриплый лай. Земля под ногами вздрагивала, и эта дрожь не предвещала ничего хорошего.

– Эдвард, мне кажется, ты не веришь, что к мосту можно подойти.

– Что?

– Здесь то, что думаешь, важнее того, что видишь. И если ты не веришь, что мы дойдем, – мы не дойдем.

– Я уже пытался. Меня возвращало в замок.

– Со мной не пытался. Ты же веришь, что я знаю дорогу? Ты мне веришь?

Младший принц кивнул. Вой гончих и скрежет их металлических суставов слышался все ближе.

– Нам осталось двадцать шагов. Можешь считать про себя.

– Могу и вслух, – выдохнул Эдвард, и они понеслись дальше, иногда скользя на траве, цепляясь друг за друга еще крепче. Эпона мысленно благословляла магистра Шихана и подготовку инквизитора. Раньше она уже выдохлась бы.

– Раз, два, три, четыре… десять… тринадцать… пятнадцать… – на слове «двадцать» Эпона резко остановилась, едва не налетев животом на внезапно оказавшуюся перед ней опору моста. Серый ноздреватый камень. А дальше уходят тонкие веревочные перила и очень старые, расползающиеся от времени доски. Под ними чернел овраг, на дне которого неслась между камнями бурная, как в горах, речка. Вопреки всему, что Эпона знала о географии, по ту сторону моста, на соседнем холме, торчали хлипкие болотные сосенки и виднелись островки воды, над которыми носились зеленые огоньки. Болото на холме. Все не так.

– Ты уверен, что нам надо туда? – ей отчаянно не нравился хлипкий мост.

– Ты видишь, огоньки будто фонарики над тропой. Зовут за собой.

– Обычно они зовут в топь.

– Лучше в топь, чем обратно, – решительно сказал Эдвард и бросился вперед, потянув Эпону за собой. Но на первой же доске моста, когда тот качнулся под их тяжестью, она вскрикнула и дернулась в сторону.

– Что случилось?

– Я… не могу. – Она завороженно смотрела вниз, на бегущую под ними воду, и чем дольше смотрела, тем глубже становился овраг. Теперь все выглядело так, будто они пытались перебраться по мосту через бездонную пропасть. Ладони стали влажными, дыхание – частым, хотелось схватиться за опору и стоять так вечность.

– Почему? Смотри, железяки догоняют! Вдруг под ними мост обвалится, да и все?

– Он раньше под нами обвалится! Разваливается на глазах, а тут так высоко, – она с трудом выдавила это признание. Для инквизитора стыдно бояться высоты. Но что поделать, когда даже при мысли о том, что она ступит на подгнившие доски, подкатывает тошнота? И ноги начинают дрожать. – Может быть, получится в обход?

– Так… ты говоришь, что здесь важнее то, что ты думаешь, верно? – Эдвард хмуро оглядывался в поисках идеи и вдруг, щелкнув пальцами, улыбнулся. – Сними с себя что-нибудь. На тебе одежды больше, чем на мне.

– Зачем? – Эпона насторожилась, уж не потерял ли принц разум от всех этих приключений.

– Мне нужно чем-то завязать тебе глаза. Если я поверил, что мы дойдем до моста, то ты поверишь, что мы по нему пройдем. Надо только, чтобы тебе зрение не мешало.

Механический вой раздавался совсем близко, отражаясь от соседнего холма, будто от скалы – так сходит лавина. Это жуткое эхо вселяло ужас, но поддаваться желанию броситься на землю и закрыть голову руками было нельзя.

Эпона сняла широкий шерстяной пояс платья и протянула его Эдварду. Он быстро завязал ей глаза, но так и остался позади, обнимая обеими руками за плечи, прижимая к себе.

– Мы пойдем вместе. Ты же веришь, что я вижу, где дорога надежна?

– Да.

– Представь, что мы танцуем. Впереди дворцовый зал. И надо пройти по кругу так, чтобы все видели, что ты – дочь герцога. Не спеша. Спокойно. Вместе. Готова?

Эпона кивнула, и они пошли. Она чувствовала, как первые шаги даются с трудом, будто через воду. Сердце отчаянно колотилось. Но она чувствовала Эдварда рядом. Его тепло. Его неожиданно ровное для всей этой беготни дыхание.

– Ты когда-нибудь пробовала танцевать под дорожную песню о Генри?

– Не думаю, что ее знают дворцовые музыканты.

– Да, а жаль. Вернусь – дам им задание выучить.

– Пока у нас получится танцевать разве что под рог Морана. Слышишь?

– Слышу. У него это получается так же некрасиво, как все остальное.

Мост раскачивался под ногами, но словно стал крепче. Зеленые огоньки проплывали так близко, что даже через плотную ткань был виден их искрящийся мягкий свет. Но едва Эпона ощутила под ногами твердую землю и Эдвард сам снял с ее глаз повязку, на мост вбежала первая гончая. И подняв к небу морду, показывая уродливые болты под нижней челюстью, завыла. Мост выдержал железных тварей.

– Смотри, впереди дом! – Эдвард снова потянул невесту за руку. – Сможем спрятаться!

– В гости к болотному чудовищу?

– Мы только что были в гостях у фомора, думаешь, нас можно чем-то напугать? Побежали!

Огоньки выстраивались в цепочку. Они словно показывали путь, и бежать за ними получалось легко. Под ногами оказывались самые сухие участки болота, по которым можно было бежать, не боясь провалиться в черную жижу по пояс. Гончие неслись вперед, сокращая расстояние, и беглецы слышали, как чавкают по болотной жиже их лязгающие лапы. Спину холодило от чувства опасности, будто в шею в любой момент могли вонзиться острые железные клыки. Эдвард пропустил невесту вперед, чтобы его в любом случае догнали первым. Тогда у нее будет несколько лишних мгновений, чтобы добежать до домика на болоте. Только он не слишком надеялся, что госпожа инквизитор догадается бросить его и спасать себя.

Железный лязг настигал. Уже у самого островка с обгорелыми зарослями тростника Эдвард оглянулся. Навстречу гончим кинулась смешно переваливающаяся мохнатая тень. Медвежонок поднялся на задние лапы и погрозил передними преследователям. Они замерли, всей стаей кинулись на него – и в центре сомкнувшегося железного круга медвежонок рассыпался целым фонтаном ярких теплых искр.

Гончих отбросило на несколько футов назад, словно они испугались этого огня. Эпона всхлипнула, Эдвард притянул ее к себе и понял, что у него тоже глаза на мокром месте.

– Бежим. Они сейчас придут в себя. А медвежонок вернется. Точно вернется.

Он уже видел совсем близко домик, словно перенесенный в междумирье с окраин Альбы. Слишком человеческий, чтобы принадлежать чудовищу. Пока гончих сдерживали медленно тающие в воздухе искры и вылетевшие навстречу полукругом зеленые огоньки – кто же это, чья магия могла сопротивляться Морану и его созданиям?

А далекий уже мост сотрясал тяжелый топот лошадиных копыт, будто двигалась целая армия. И Эдвард догадывался, что скоро здесь появится Зимний Охотник на железном коне. И точно не остановится перед искрами и огнями.

– Идем же. Хуже не будет!

– На дне хорошо, некуда падать? – спросила Эпона.

Несколько шагов – и они вломились в незапертую дверь домика, захлопнув ее за собой и трясущимися руками задвинув засов.

Им открылась простая, но уютная после мертвой каменной крепости комната. Горящий камин, кресло, деревянный стол, большой кованый сундук и венок из дубовых ветвей, плюща, веточек тростника и красных ягод остролиста на стене. Эта обстановка что-то смутно напоминала, но размышлять было некогда. В дверь снаружи кто-то ударил так, что она затряслась.

– Открой, вор и трус! Жаль, что мой отец не увидит, как тонет в болоте твоя спина!

– Непохоже, чтобы он так орал на нас, – заметил Эдвард, пытаясь отдышаться и опираясь на край стола, чтобы не упасть.

– С нами он говорил как с пленниками, а это сказано почти равному, – согласилась Эпона и огляделась в поисках хозяина. Надо было хотя бы поздороваться и объясниться. Плотная льняная занавеска колыхалась, скрывая за собой вторую часть дома – хозяин должен был быть за ней.

– Давно меня так не оскорбляли, – раздался почему-то знакомый низкий бархатистый голос, – никогда полуфоморское чучело не станет равным мне.

Следующий удар в дверь заставил дом содрогнуться так, что Эдвард на всякий случай присел на пол, и Эпона следом. Со стола упала и покатилась к камину пустая корзинка.

– Тебя не хватит надолго! И тогда я вытяну сначала твои жилы, а потом твою силу. И только после этого позволю тебе умереть, вор!

– Тот, кто вошел сюда, не твой. Это ты его украл. Так кто же из нас вор? – следуя этому голосу по стене зазмеились светящиеся зеленые узоры, переплетение листьев плюща.

– Я вернусь завтра. И заберу свое. А ты сдохнешь в болоте! – прогремело так, будто над крышей дома треснуло небо. Потом раздался вой охотничьего рога, от которого звенело все внутри. Моран собирал своих разбежавшихся по болоту гончих.

Эдвард помог Эпоне подняться, и в этот момент занавеска дернулась в сторону. Они замерли в не меньшем удивлении, чем тот, кто их увидел.

Перед беглецами стоял бывший ректор университета Дин Эйрин Горт Галлахер, известный также как Горт Проклятый, преступник и убийца из народа ши. Правда, на нем было весьма экстравагантное для ректора одеяние из простой рубахи и шерстяного пледа, а выглядел он так, будто последний удар Морана пришелся не в дверь, а прямо ему по лицу.

– Не подходите! – вскрикнул Эдвард, заслоняя невесту.

– А то что? – усмехнулся Горт разбитыми губами. – Убежишь к своему каменному другу обратно и я останусь в полном одиночестве? Право, я ожидал, что Моран подберет себе… более приличное вместилище. Разумное, взрослое.

– Мы уже один раз отправили вас сюда, – начала Эпона, пытаясь оттеснить принца. В конце концов, это она пришла его спасти. Но бежать от нового врага, чтобы попасть к старому – слишком жестокий поворот!

– Не вы, а друг мой Гьетал. Бывший друг, конечно же. А я только что спас ваши бренные оболочки от буйнопомешанного каменного великана. И почему-то не вижу благодарности. Вот они… люди. Цепляются за мысли, к которым привыкли, кусают руку помощи. – Горт посмотрел на свои ладони, вымазанные чем-то красным.

– Ваши руки в крови по локоть!

– Да, в моей, – вздохнул Горт и направился к креслу у камина. – У Морана глупая голова, зато очень тяжелые кулаки. А здесь я сильнее не стал.

Он, совершенно не стесняясь своим видом, удобно уселся и смерил незваных гостей взглядом:

– Не надо кричать. Дверь перед вами. Не желаете разговаривать – к замку Морана попасть легче, чем бежать из него. Возвращайтесь, он будет рад вашему визиту и сделает из вас что-нибудь интересное, но не живое. Если же вам хочется узнать, как не попасть под этот камнепад в человеческом облике, можете замолчать и послушать меня. Итак?