Глава семнадцатая. В мире зеленых холмов

Эдвард смотрел, как смыкаются края ферна, закрывая ворота домой. После того как он чуть не остался без головы, точнее, не превратился в тряпичную куклу на чужой руке, он был уверен, что сможет вернуться. Просто сейчас еще не время. Теперь он это время чувствовал, а не бежал от него, оттягивая до невозможности то, что ему на пути не нравилось. Нельзя убрать с дороги море, предотвратить зиму или остаться вечно юным. Можно построить лодку, запасти дров и…

Эдвард почувствовал, что кто-то на него смотрит, и огляделся.

От старого замка не осталось и следа. Он сидел на лысом холме, покрытом желтеющими травами, и смотрел, как ветер колышет метелки вокруг серой кремниевой глыбы. Было странно, потому что сам он ветра не чувствовал.

– Красивый камень. Некоторые правители куда лучше смотрятся изваянием. А ты, я вижу, уже потерял корону? – раздался за спиной знакомый насмешливый голос.

– Дал брату подержать, чтоб к ушам не приросла, – усмехнулся Эдвард и тут же поморщился от боли. – Смотрел я на эти рога и думал, что в жизни ничего тяжелого на голову не надену. Зачем вы приплыли с острова?

– Очень хочу домой. И не готов был к тому, что каменная тварь испортит мне дорогу. Но можешь найти любое другое объяснение. Например, люблю зрелища, а в последние года четыре их остро не хватало.

– Господин! – послышался полный ужаса женский крик. – Господин! Не покидайте меня, подождите! Я ничего здесь не вижу!

Эдвард вздрогнул и уронил меч, на который опирался. Обломок обсидиана проехался по траве.

– Кто это?

– Женщина, которая ворвалась в ферн за тобой. Точнее, за тем, кого ты убил. Теперь она будет кружить по болоту, пока ее душа не растворится в местных кошмарах. Людям здесь не место. Тебе тоже, но ты хотя бы пригодился.

– Так нельзя поступать. Даже с приспешниками Морана.

– Можешь сказать о ней Аннаис. Пусть решает, насколько червивое перед ней яблоко. Она милосердна сверх всякой меры, так что надежда есть.

Эдвард попробовал встать, но смог не сразу. Несмотря на боль, сопровождавшую каждое движение или его попытку, внутри было спокойно. Смятение, наполнявшее душу в последний год, как будто успел сожрать Моран, или выжечь меч, или утихомирить Аннаис. Теперь оно разве что вертелось маленьким темным вихрем где-то в глубине каменной глыбы и больше не путало мысли.

– Без этого меча даже дышится легче. Я должен отдать его леди Аннаис? – спросил Эдвард, кивая на клинок.

– Нет. Лучше воткнуть то, что осталось, в кремень и забыть здесь. Этот меч должен быть в камне. А то его слишком легко взять.

– Вы хотите это сделать?

– Небо упаси, за кого ты меня принимаешь? Я люблю подчинять других моей воле, а не терять свою под властью огненного стекла. Нуаду Серебряная Рука вложил в него слишком много ярости. Идем. Нам надо найти дорогу в мой мир.

– А Эпона?

– Зайдем за ней. Она нужна мне как свидетель, так что можешь не волноваться, я ее здесь не оставлю.

Эдвард кивнул, поднял меч и в последний раз благодарно и прощально сжав его теплую рукоять, вонзил в мертвую глыбу. И обсидиан легко вошел в камень, будто тот был куском масла.

* * *

Эдвард с перевязанной правой рукой держал в левой руке палку, которой ворошил в костре, подталкивая развалившиеся поленья. Серые сумерки были сырыми и зябкими. Рядом поднимался лес, в облике которого взгляд то и дело натыкался на странности. Белые, без единой черной точки стволы берез. Дерево, корни которого растут вверх и сплетаются с кроной.

Эпона куталась в плащ и тревожно смотрела на взлетающие над пламенем искры. Впереди было болото, которое больше не слушалось растерявшего почти все силы Горта. Болото, в котором можно утонуть после того, как они почти победили.

Только потому, что дали обещание убийце. Без этого обещания можно было бы идти домой.

Сейчас ей все чаще вспоминался Неистовый Фаолан Кейн и его звенящий голос. Неважно, кто перед тобой, если он требует справедливости. Ты хотела быть инквизитором? Вот оно, твое настоящее дело. Трудно? А чего ты ждала, госпожа инквизитор?

– Смотритесь так, будто уже утонули, – усмехнулся Горт. – Мы еще не ступили в топь, а воздух вокруг вас уже вязкий.

– Аннаис сказала, что графиня Мур будет спать под яблонями в хрустальном гробу. Пока ее душа не проснется очищенной от зла, – задумчиво произнес Эдвард, – то есть вечно?

– Ничто не вечно, кроме человеческого умения придумывать себе преграды. Не думай о смерти, пока ты жив. О чужой тоже. Вы достаточно отдохнули, чтобы ступить на тропу?

Эпона посмотрела на раненого Эдварда, но тот уже упрямо вставал. Горт неправ, упрямство младшего принца тоже вечно.

Один раз они через это болото уже прошли. Второй будет легче.

Как же она ошибалась…

* * *

Болото выглядело так, будто когда-то было лесной рекой, но теперь медленное ее течение прекратилось, по краям выросли тонкие сосенки, лоза, а тропинка то и дело терялась в зарослях тростника. Мох и переплетение трав под ногами пружинили, из-под сапог поднималась темная вода. Эпона первое время вздрагивала – ей казалось, что это кровь.

Горт шел первым. Он казался самым большим и тяжелым, но двигался удивительно легко и проворно, как вообще присуще ши. Ему помогало чутье и палка, которой он прощупывал дорогу, но все равно они порой проваливались по колено. Пока по колено.

Эпона шла последней, следя за тем, чтобы раненый Эдвард не свалился совсем. Он держался на решимости и упрямстве, а сил ему не хватало, и с каждым мгновением это было заметнее. Но что бы изменило промедление? Лучше ему здесь не станет, а исцелить его руку некому. Кроме целителей Дин Ши, которые, как надеялась Эпона, сначала разговаривают, а потом нападают.

Вдруг она почувствовала, как земля в прямом смысле уходит из-под ног. Пропустив двоих путников, подушка из корней трав не выдержала третьего. Эпона вскрикнула, но уже успела провалиться по пояс. Эдвард бросился к ней, но как ни тянул здоровую руку, не мог дотянуться. Тянувшиеся со дна стебли оплетали ноги, как щупальца тумана в кошмарах, а от слишком зыбкого берега только отваливались клочки мха.

Горт, оттолкнув в сторону, едва ли не в топь младшего принца, уже протягивал ей свою сосновую палку. Эпона схватила ее, но болото не желало отпускать. Вязкая черная вода охватывала тело и сковывала страхом душу.

И тогда будто кто-то обхватил ее за пояс ледяными руками и подбросил вверх. Эпона отплевывалась от воды, опиралась на Эдварда, пыталась отдышаться и не сразу заметила, как Горт смотрит вперед так, будто заметил там призрака. Она еще никогда не видела у этого наглого ши такого обескураженного лица.

Перед ними по болоту двигалась уже знакомая Эпоне расплывчатая, едва видная в сумерках фигура в белом полупрозрачном доспехе. Там, где она проходила, болото покрывалось коркой льда и оказывалось припорошено снегом.

– Какого фомора… – Горт обернулся к Эпоне, которая только сейчас поняла, что сжимает в ладони руну, которую отдал ей Гиллаган. И руна эта светится сквозь пальцы легким синеватым сиянием. Она ободряюще улыбнулась хмурому Эдварду и медленно раскрыла ладонь.

Горт присвистнул, и по его груди в вороте рубашки проскользнула синяя искра магии. Сил на то, чтобы вспыхнул полный доспех, у него не было.

– А теперь, дочь герцога Горманстона, скажи мне, откуда у тебя душа фомора?

Теперь лица у всех троих были одинаково вытянутые. Последнее, о чем думала Эпона, когда видела этого сверкающего рыцаря – фоморы, чудовища, с имени которых начинались проклятия.

– Дали. На удачу.

– Остроумно. Можно было еще бешеную собаку подарить. На счастье.

– Но магистр Гиллаган точно не фомор, он для этого слишком…

– Хлипкий? – подсказал Эдвард. – Надеюсь, он не обернется топить нас в болоте? У меня нет второго меча.

– Нет, – постепенно приходил в себя Горт, – но этот мертвый камень может сослужить нам службу. Надеюсь, человеческая девушка, у тебя не завалялась при себе заодно свора псов Дикой Охоты и парочка ручных упырей. Я к ним не готов.

Шагать по ледяной тропе было скользко, зато больше никто не проваливался, и получалось быстрее. План Горта, который он доносил до Эдварда с Эпоной, казался безумием. Но предыдущий тоже был так себе. Если образ давно погибшего целителя фоморского отряда действительно выманит ши, охраняющих ферн, то им не придется ждать. А Эдвард выглядел все более серым.

Эпона взошла на мост и привязала руну к его перилам. Держать ее при себе, когда появятся соплеменники Горта, было смертельно опасным. Чувствуя рядом страшного врага, они сначала бьют. А госпожа инквизитор совсем не каменная.

Эдвард отказался от поддержки и стоял сам. Его немного клонило в сторону, но младший принц возвращался к вертикальному положению, как круглолицая кукла из земель империи Мин.

Оставив руну с мысленной благодарностью и отойдя в сторону, Эпона смотрела на ту сторону ферна. В мире ши было светлее, вода не замерзла и чуть рябила, а по перилам моста тянулись плети дикого винограда и плюща. Возможно, оставь она руну на себе, междумирье вытолкнуло бы ее прочь – фоморская руна, как и Кристалл ши, умела создавать тропы. Правда, Горт сказал, что, если при этом она пройдет ферн и окажется в мире ши, ее могут сначала убить, и только потом разобраться. А если в мире людей – то она нарушит клятву Горту и бросит Эдварда.

Так что оставалось ждать. Опять ждать.

Интересно, почему Горту удается быть таким спокойным, когда решается его судьба?

Через мгновение Эпона услышала низкий гудящий звук, похожий на охотничий рог, но гораздо громче. Гудела сама земля, задевая тишину междумирья. Она оглянулась. Горт смотрел перед собой и улыбался. Будто уже подобрал гадость, которую скажет тем, кто пройдет сейчас сквозь завесу.

Ши появились внезапно. Они двигались слишком быстро, чтобы это мог уловить человеческий глаз. Сначала на мосту оказались двое, затем еще пара воинов. Эпона не привыкла видеть людей, которые были бы обнажены по пояс, тем более в холоде. Лишь одно плечо каждого укрывал зеленый шерстяной плед, заколотый медной фибулой. Фигуры казались еще крупнее из-за магического доспеха. Затейливые узоры на коже воинов Дин Ши сияли зеленым и синим, а отблески этого свечения делали лица суровыми, если не сказать страшными, несмотря на внешнюю красоту.

Четверо пересекли мост и остановились. Двое перед вышедшим Гортом, двое других, разойдясь чуть шире, позади. Даже пустой безжизненный воздух междумирья между ними искрил тем же синеватым пламенем.

– Что делаешь здесь ты, изгнанник? Кто из тех, кого ты привел, фомор? – звонко спросил рыжеволосый ши, смутно напомнившей Эпоне об Эшлин. Кажется, именно его она видела у ферна, когда Горт был заточен, а названая сестра потеряла силу.

– Стою, Мэдью, сын Каллена. И фомора здесь нет ни одного. Только люди, что согласились от своего племени говорить за меня на совете, – ответил Горт.

– Я чувствую фомора, и ты мое чутье не обманешь!

Горт стоял так же спокойно, только на его лице отражались синие всполохи:

– Ты чувствуешь мертвого фомора, от которого остались лишь руна и память. Ведь за мной ты бы сюда с таким пылом не влетел. А жаль. Ты неплохо научился ухаживать за келпи.

– А ты плохо научился говорить так, чтобы не хотелось тебя убить, – прошипел ши, и его пальцы на рукояти бронзового меча побелели.

– Если продолжить обмениваться поношениями, то и это лучше, чем впустую хвататься за меч. Или вынь его и славно дерись с безоружным, или…

– Мы услышали тебя, Горт Проклятый. Пусть скажут эти люди, правду ли ты говоришь, – тихо, но значительно прервал его стоявший рядом с Мэдью воин явно постарше. Его ореховые волосы были убраны медным венцом из ежевичных листьев.

Горт улыбнулся и сделал два шага назад, пропуская вперед Эдварда и Эпону. Дочь герцога услышала его шепот: «Это Терн, он единственный здесь имеет на плечах голову».

Первым начал Эдвард.

– Меня зовут Эдвард… сын Альберта из рода Арктуса. Я принц королевства Далриат. Горт помог мне в битве с Мораном Пендрагоном. Моран убит.

– Меня зовут Эпона, дочь Генриха. Я ученица инквизитора, для вас филида, и невеста Эдварда. Я поклялась стать свидетелем на суде старейшин Дин Ши, перед которым предстанет Горт из рода Ежевики.

Она пыталась не отводить взгляд. Полуодетые воины ши явно не понимали, отчего может быть такое смущение, и легко могли истолковать замешательство незваных гостей как угрозу. Но каждый раз, когда взгляд скользил по их плечам, груди, рукам, к щекам Эпоны приливала кровь. Она поняла, что вспоминает тот вечер, когда одевала Эдварда в платье. Потом представила принца в таком же пледе с фибулой и окончательно покраснела.

Названный Терном первым шагнул вперед, ломая боевое построение, и узоры на его плечах погасли, становясь просто рисунком на коже. Было в его лице что-то острое – скулы, нос, глаза с хитрым лисьим разрезом. От него веяло большей опасностью, чем от яростного юного Мэдью.

– Мы приведем вас к старейшине Гьеталу. Тот, кто желает суда, получит по справедливости. Но знайте, что по закону людям нельзя говорить на совете. И вряд ли ради тебя, Горт Проклятый, этот закон изменят.

* * *

Сегодня Эпона с Эдвардом поменялись местами. Он ждал Эпону в доме целительницы из семьи Куэрт, Яблони, откуда ему настрого запретили выходить до тех пор, пока не понадобится услышать его слово. Если понадобится.

Сразу, как их проводили туда, Эпона увидела воочию, как песня может исцелять, и жалела, что такому невозможно научиться в университете. Как только боль отпустила, Эдвард стал выглядеть живее и даже привычно пошучивал, а потом заснул и спал долго и совершенно неподвижно. Эпона успела испугаться, но высокая светловолосая целительница мягко сказала, что все идет как должно.

Горта сразу куда-то увели и явно считали более опасным, чем двоих потрепанных людей. Старейшина Гьетал вспомнил их и сказал своим соплеменникам, что Эдвард, Эпона и их друзья однажды спасли ему жизнь и он просит отнестись к ним внимательно.

Внимание это явно предполагало закормить гостей до смерти. Эпона сожалела, что с ними не было магистра Эремона. Он бы смог оценить пироги с черникой и малиной, вишневую наливку, свежую яблочную пастилу и ароматный травяной напиток, такой терпкий, будто туда вместе с медом замешали все специи с далеких островов разом. А в печи горел без дыма синеватый огонек, похожий на защитные узоры воинов. Он не требовал подбрасывать поленья.

Волшебство здесь окружало Эпону со всех сторон. Она с любопытством вглядывалась в тот мир, откуда пришла Эшлин, и удивлялась, как та смогла покинуть его и об этом не жалеть.

Ши были неторопливы. Эпоне казалось, что время здесь остановилось, особенно после того, как стремительно неслась жизнь в последние дни. Еда, сон, простые дружеские разговоры, немного прогулок среди заснеженных деревьев, ласковые умные лошади. Их навестил Каллен, отец Эшлин, принес чудесного вина и расспрашивал о дочери. Пришел и Мэдью, оказавшийся за дружеским столом никаким не грозным, а веселым и славным.

Лишь через ночь, день и еще ночь Гьетал пришел за Эпоной, сказав, что старейшины готовы к суду. И что Эдварду придется ждать.

Суд проходил на холме. Удивляла простота, которую здесь любили. Место, где собирались старейшины всех родов, оказалось высокой круглой хижиной с соломенной крышей, даже в зимнее время зеленой от мхов. Посреди этой бревенчатой хижины без окон, каждое бревно которой было покрыто теми же узорами, что тела воинов Дин Ши, рос огромный ясень, и отверстие в крыше выпускало наружу его вершину. Сейчас ветви его были обнажены. На крыше осталось несколько сморщенных сухих листьев.

К вершине холма от его подножия вела деревянная тропинка с перилами. На удивление она не была скользкой.

Эпона плохо спала в эту ночь. Она придумывала, что будет говорить, если ей разрешат. Гьетал сказал, что он не может решить за всех, но, если им повезет, закон не будет иметь над ними силу. Он явно что-то задумал, но молчал. Эпона снова чувствовала себя не частью чего-то целого, а осколком, который всем ранит руки, но который жаль бросить на дороге. Человек среди ши. Как там, дома, девушка среди парней, дочь герцога среди простолюдинов. Но там ей удалось!

Может, и здесь удастся?

Внутри, под потолком, висели светящиеся сферы, похожие на венки омелы, только в растениях угадывались ежевика, плющ, виноград, бузина и терн. Удивляли кресла. Каждое из них мало напоминало трон, на котором сидел король Далриат. Это были необычные сооружения, снизу напоминавшие пень, корни которого уходили в землю, а спинку образовывало сплетение ветвей разных деревьев. Живых. Покрытых свежими листьями, несмотря на зиму.

Старейшины сидели полукругом. Самый старший из них напоминал возрастом отца Эпоны, но лишь внешне. Ему могла быть и тысяча лет. Светлые волосы с серебристыми прядями, красный плед через плечо и Кристалл Души, обвитый листьями ясеня. Эпона почувствовала, что язык сделался тяжелым. Что она скажет им? Ей не дано, как Фаолану Кейну, с двух слов сводить толпу с ума.

Значит, сведет с трех.

– Что я слышу, Гьетал? Ты говорил, будто Горт Проклятый потерялся в пустошах междумирья и многие сотни лет будет искупать там свои злодеяния, а сегодня он предстает перед нами по собственному желанию. И желание его сродни его же гордыне – непомерно. Никогда человеку не давали здесь слова. И почему этой дочери дымного очага я должен его дать?

– Не затем, чтобы потешить самолюбие Горта, но лишь ради справедливости я прошу тебя, Коэн, услышать слова твоей дочери, Ройсин из семьи Ясеня, вошедшей по праву брака в семью Ежевики.

Гьетал улыбался, чуть склонив голову. Филид скрыл удивление и внимательно посмотрел на строгую и изящную женщину-ши с удивительной красоты волосами, уложенными в косы сложного плетения. Шпильки в виде виноградной лозы удерживали эту красоту, золотые гроздья спускались с них к плечам и звенели при каждом ее шаге.

Женщина подошла к Эпоне, посмотрела на нее остро и внимательно и встала рядом, касаясь плечом:

– Эта девушка из мира людей стала сестрой по крови моей Эшлин. Я чувствую и признаю в ней кровь семьи Ежевики. Если она желает говорить, то слова ее будут сказаны так, как сказала бы моя дочь.

Они замерли в молчании, глядя друг другу в глаза. Эпона поняла, что смогла выдохнуть, только когда филид семьи Ясеня, Ньин, кивнул:

– Да будет так. Я слышал, что жених ее, потомок человека Арктуса, получившего благословение Нуаду Серебряной Руки, решил породниться с семьей Ежевики. И не боится игл среди цветов.

Эпоне показалось, что на его последних словах лицо Ройсин дрогнуло, но она промолчала, склонила голову и отошла из круга. Светильники под крышей погасли, кроме того, что был над головой говорившего, и того, что освещал Горта. Было очень странно видеть бывшего ректора Дин Эйрин в таком же пледе через плечо, как у его соплеменников, и уже без рубашки. Видно, ши был не страшен холод. На обнаженном плече вились синие узоры, разве что они не светились. Горту не вернули Кристалл, и магических сил в нем почти не было. Правда, выглядел он отдохнувшим и подлеченным.

За стволом дерева стояли незнакомые ши, Эпона уже немного научилась различать их по цветам пледов и платьев, по вышивке, по листьям в волосах и подвескам, каждая из которых говорила о принадлежности к семье, роду. Они стояли молча, и было странно, что такая толпа не галдит, не перешептывается, не ест орехов и не смеется. Но они пришли сюда не на развлечение, как ходят на суды люди.

Гьетал рассказал Эпоне, как все будет происходить, чтобы она не растерялась. Помогло не сильно. Но она знала, что сначала скажет тот, кто обвиняет. Потом дадут слово тому, кто обвинен. Потом выйдут те, кто решился говорить в его защиту. Пока все они говорят, стоящие за ясенем могут зажигать свечу и подходить к тому, кто обвинен, встав за его спиной. Так филиды видят, верит ли ему народ Дин Ши.

Сейчас за спиной у Горта была пустота, если не считать Эпоны. Легко защищать того, кого все простили. Но если браться только за легкие дела, хорошим инквизитором не станешь.

Старейшина Ньин поднялся со своего зеленого трона и начал речь сам. Его голос звенел под крышей дома так, будто круглая хижина была не из дерева, а из камня:

– Горт из семьи и рода Муин, Ежевики, названный Проклятым за свои злодеяния. Ты стоишь здесь, перед нами, избежав наказания за смерть Уны из семьи Березы.

Избежав наказания за смерть людей, что стали жертвами твоей магии. Избежав наказания за гордыню, что подтолкнула тебя говорить, будто над Советом старейшин должен быть глава. Что сейчас ты хочешь сказать, преступник без души? Почему мы должны услышать тебя, беглец?

Горт медленно провел указательным пальцем по шее, остановившись на груди там, где раньше был Кристалл Души. В тишине было слышно, как по крыше круглого дома прыгает птица.

– И я рад тебя видеть, старейшина Ньин, – начал он с легкого поклона. Эпона узнавала эту улыбку, не сулившую ничего хорошего. – Без души я по воле друга моего Гьетала, что сейчас вплетен в паттеран нашего племени вместо меня. Надеюсь, что он вам больше по душе в совете. Или у вас вошло в привычку раниться об ежевичную ветвь? За смерть Уны из рода Березы, что погибла не от моей руки, я провел в изгнании четыреста лет. И если моя гордыня столь велика, что требует суда за слова о первом среди равных, почему же тогда совет смотрит на тебя, прежде чем молвить хоть что-то, старейшина Ясень? А что до людей, то судить меня без их слова мог бы только пустозвон. И я привел ту, что скажет обо мне.

Горт говорил это медленно, посмеиваясь, обводя пристальным взглядом смотревших на него старейшин. Будто на суде этом был не обвиняемым, а обвинителем. Эпона наблюдала за ним и пыталась понять, как умещается столько уверенности в одном существе. Умеет ли он бояться? А вот она умела. И сейчас была уверена, что в горле пересохло, и то, что она повторяла со вчерашнего вечера, выветрилось из головы. Как же ей не хватало Эдварда, хотя бы его взгляда. Но, как говорила Аннаис, у всех свои испытания. И это не его битва.

По лицу старейшины Ньина пробежала тень, когда неясная в полутьме фигура зажгла свечу и встала позади Горта и Эпоны. Кто-то из народа ши решил, что Горт заслуживает прощения. Уже сейчас. Надо представить, что это экзамен, а на месте филида ши сидит Неистовый Фаолан Кейн и ждет, что может сказать по этому безнадежному делу его лучшая ученица. Она же станет лучшей!

– Я вижу, что гордыня твоя, Горт, осталась прежней. Нельзя поспорить: Уна умерла не от твоей руки. А остального уже никто не узнает. Говори же, дочь дымного очага, Эпона, дочь Генриха, кровная сестра Эшлин из семьи и рода Ежевики. Пусть услышит твое слово каждый из Дин Ши, что собрались здесь.

Эпону на мгновение ослепило вспыхнувшим у нее над головой светильником – венком из веток и трав, на котором в медных чашах горел тот же синеватый волшебный огонь. Почему-то вспомнилось присловье «гори оно синим пламенем». Может быть, предки создали его, насмотревшись на эти огни из другого мира?

– Я свидетельствую, что у великого дуба прошла через ферн, чтобы найти своего жениха. Я побывала во владении Морана Пендрагона, и в болотном уделе старейшины Горта, и на Острове Яблок, где леди Аннаис прячет спящих от дурных снов и властвует над самой смертью. Это так же верно, как то, что я стою сейчас перед вами.

Она перевела дыхание:

– Я поклялась Горту рассказать правду о том, что свершилось во тьме междумирья. Мой жених, Эдвард из рода Арктуса, был похищен чудовищем, когда-то имевшим человеческий облик. Моран Пендрагон сам выбрал путь фомора, но решил вернуться в мир людей и забрать для этого обличье Эдварда. Я хотела спасти жениха, но не справилась бы одна.

Она обвела старейшин взглядом и вдруг перестала бояться:

– Не стану лгать, что Горт из рода Ежевики, которого я знала как ректора Горта Галлахера, не был виновен в преступлениях. Он пытался обманом склонить людей к тому, чтобы навсегда разорвать связь наших миров. Он убил друидов круга и опорочил их доброе имя. Он пытался убить меня и моих друзей, чтобы наша кровь помогла провести ритуал. Он убил человека и своей властью оговорил Эшлин, обвиняя в собственном преступлении. Но встреча с ним в междумирье была иной и несла иное.

Эпона шагнула вперед. Кто-то еще встал рядом с ней. И еще. Они зажигали свои свечи и шли на сторону Горта.

– Когда Моран Пендрагон искал бежавших от него пленников, Горт сдержал его, иначе мы погибли бы. Он отдал свои последние магические силы, чтобы каменный великан не догнал нас с Эдвардом. Он рассказал, как его можно победить. Он повел нас за собой на Остров Яблок, где хранился Анкор Геаррад, Разрубающий камень. А потом отправился следом за Эдвардом и помог ему победить полуфомора, который был слишком силен, чтобы сражаться с ним в одиночку. Я слышала, что по вашим законам любой, кто совершил преступление, может быть наказан вирой, что должен уплатить. Я пришла сюда сказать, что он помог людям избавиться от чудовища, которое желало вернуться в наш мир, которое искалечило и уничтожило бы его – это ли не вира? Я говорю как та, что едва не погибла от руки Горта в этой жизни и сохранила память о том, как он убил меня в прошлой, но сейчас спасена им. Я прощаю Горта Изгнанника за содеянное. И пусть станет победа над Мораном его искуплением. Ибо он вернулся на путь, который для Дин Ши избран судьбой. Стал щитом миру от смертоносной фоморской ярости.

Под конец голос Эпоны звенел не хуже, чем у филида Ньина. Она будто поймала ритм танца, дыхания, слов, что сами рождались, когда приходил их черед. Она знала, что надо говорить. И как.

Она видела, что за стволом ясеня вспыхивают свечи и за спиной Горта зажигается все больше огней. Ши выходили, освещая лица. Вставая на их сторону. Считая, что Горт Проклятый достоин милосердия. К последним ее словам ручеек огоньков стал уверенным, вливаясь в маленькое озерцо света в полутьме круглого дома.

Старейшина Ньин поднялся, и огоньки качнулись, едва не погаснув. В нем чувствовалась сила, которую он едва сдерживал:

– Мы услышали тебя, Эпона, дочь Генриха, сестра Эшлин из рода Ежевики. Мы увидели волю народа Дин Ши. Пусть же теперь старейшины народа Дин Ши скажут, достоин ли Горт Изгнанник снова стать одним из нас?

Первым из старейшин, что протянул вперед ладонь, над которой зажегся огонек, был Гьетал. Вслед за ним кто-то протянул пустую руку, ладонью вниз. Потом еще один огонек. И еще.

Старейшина Ньин протянул руку последним. Но его перевернутая ладонь была лишь одной из двух.

– Твое счастье, Горт, что я не первый среди старейшин, как тебе хочется видеть, ибо ты судишь всех по себе. Воля явлена, и суд окончен. Верните ему Кристалл Души. И если он снова оступится, то ты, Гьетал, как его старейшина, разделишь его участь.

* * *

Горт стоял на берегу реки и смотрел, как в припорошенных снегом берегах несется над камнями вода. Живая. Звенящая.

За спиной остался круглый дом филидов, свечи, громкие слова и люди, которые отдали ему долг. Которые оказались куда важнее, чем когда-то ему виделось. Он подумает об этом позже.

Горт ждал и прислушивался. Этот шаг нельзя было спутать с другими. Больше никто в этом мире так не спешит. Больше ни у кого не стучат при ходьбе, ударяясь один о другой, два Кристалла.

– Не торопись. Я долго ждал этого в болоте. Подожду еще пару мгновений. Пусть старейшина Ньин насладится тем, как ты удивлен его решением.

– Я не удивлен, – услышал он за спиной.

– Мне интересно. Если однажды он избавится от нас обоих и по левую его руку в совете сядет Тёрн, будет ли ему менее колко? Что колет больше – тёрн или ежевика, ты не знаешь?

– Повернись.

– Зачем?

Горт дождался, пока слишком горячая для этого холода рука ляжет на плечо, и резко повернулся. Теперь он был так близко, что видел в глазах Гьетала свое отражение:

– Скажи, что я победил.

Молчание. Слова, клятвы, надежды. Как прошлогодние листья, что липнут к сапогам.

Гьетал не отвел взгляда, только вздохнул, качая головой.

– Когда ты перестанешь играть в «царя горы» и поймешь, что можно быть просто рядом?

– Когда не останется гор, – ответил Горт и сам положил руку на плечо Гьетала. – Отдай мне Кристалл, или я возьму сам.

– Возьми, – ответил Гьетал. И это было приглашением к бою.

Как в те времена, когда на границе моря и скал надо было согреться. Ожидая фоморов. Сбрасывая ярость в дружеской драке.

В это мгновение Горт вдруг почувствовал, что вернулся домой.

* * *

– А теперь… хэй, воины Дин Ши, и филиды, говорящие закон, хэй, мастера украшений и хлеба, танцоры и музыканты, и все вы, народ зеленых холмов! У нас будет свадьба!

Каллен Винодел говорил громко и весело, и все поворачивались к нему. Он любил праздники, и эта любовь искрила в его голосе, уже сама по себе принося праздник.

– Наша девочка Эпона из семьи Муин, Ежевики, берет себе мужем человека из рода короля Арктуса, славного мальчика и друга нам! Я берусь благословить эту свадьбу на нашей зеленой земле, а что скажете вы?

– Нет тому препятствия, так говорю я, Коэн из семьи Ньин, Ясеня, – ответил филид ровно и весомо. – Быть празднику.

– Нет тому препятствия! Быть празднику! – закричали вокруг. И Гьетал, стоявший чуть поодаль и о чем-то тихо говоривший с Гортом, улыбнулся и вплел свой голос в общий хор:

– Быть празднику!

Заплясали, окружив Эпону, черноволосые веселые ши со звенящими браслетами на руках и ногах. Звон лился песней. Они напоминали ей пэйви.

– Пойдем с нами, пойдем, дочь дымного очага! Мы все тебе расскажем, мы оденем тебя для праздника, мы причешем тебя и поднесем меда!

– Ну уж нет.

Подошедшая к ним Ройсин улыбалась едва заметно, и сначала Эпона подумала, будто сделала что-то не так, вызвав насмешку этой строгой ши. Ройсин продолжила:

– Ты можешь идти с ними, слушать их и смеяться их шуткам, в этом нет ничего плохого. Пусть они будут свитой невесты, эти дочери Вереска. Праздники и пляски не обойдутся без них, они несут память о лете через самую суровую зиму! Но одену тебя я сама. Мне не выпало радости одеть Эшлин на свадьбу, пусть же сегодня радость все же принадлежит мне. Только скажи, какой цвет радует твое сердце в этот день. И не смей скромничать и говорить, что ты пойдешь замуж в том, что сейчас на тебе!

– Я не буду скромничать, – улыбнулась Эпона, – хотя думаю, что и это темное понравится Эдварду.

– Эдварду понравится, когда ты останешься вовсе без платья! – рассмеялись ши из семьи Вереска. А Ройсин серьезно сказала:

– Но ты одеваешься сейчас не для него. Для себя, чтобы стать той, какой ты себя хочешь увидеть. И для самого праздника. У праздника есть свой живой и веселый дух, и он дарит нам больше счастья, когда мы радуем его красотой тела и одежды, угощения и поступка. Ну же, сестра моей дочери, какой цвет обрадует тебя и твой праздник?

Эпона задумалась. На йольском балу, таком счастливом и приведшим к такой беде, она была в теплом коричневом, и ей нравился этот цвет. Но сейчас настроение ее было иным. Как после выигранного боя… но она и была после выигранного боя. И не одного.

– Я хочу красное платье! – сказала она даже громче, чем хотела, и все же добавила: – Если в нем будет что-то коричневое, то лучше и быть не может.

– Ты хорошо выбрала. – Ройсин положила руки ей на плечи. – Хэй, народ зеленых холмов, слышите? Невеста будет в красном и коричневом!

Вокруг радостно закричали, словно Эпона сделала что-то хорошее, сама того не зная. Ройсин улыбнулась:

– Цветом, как и цветами, мы говорим без слов. Надевая зеленое, ты говоришь – посмотрите, я дитя леса и холма, я с вами, народ ши. Надевая синее – я спокойна и ласкова, как вода, но обидишь меня – и узнаешь, как вода грозна. Надевая золотое – помните, мне принадлежит этот день или это место, я лучшая здесь и сейчас. Ты наденешь красное – цвет воительницы, цвет той, что утверждает свое знамя на поле боя. И коричневое – цвет земли, той, что сильнее всего, мудрее всего, увереннее всего, что дарит жизнь. Это хороший выбор. Слышишь, все рады. А теперь иди!

Эдвард подошел к Эпоне, взял за руку:

– Я уже знаю, что ты победила. Отец Эшлин ведет меня готовиться к свадьбе, как у них положено. Он обещает ежевичное вино нового урожая. Чтобы я не волновался.

– А мне обещали прическу, платье и что-то еще. Ты разве волнуешься?

– Знаешь, после его слов мне почему-то кажется, что да.

Они оба засмеялись, и подбежавшие ши повели их в разные стороны. Но руке Эпоны все еще было тепло.

* * *

В купальне дома Ур, Вереска, пахло медом и цветами. Мраморная купель уходила вниз, в пол – туда нужно было спускаться по ступенькам. В нагретую воду девушки бросали тканевые мешочки, один за одним.

– Что это? – Эпоне было любопытно.

– То, что придаст свои свойства воде и даст тебе отдых и красоту. Смотри, вот в этих – дробленый в ступке овес, а в этих – шалфей и вереск. Сейчас принесут кувшин со смесью меда, молока и розового масла. Иди в воду, наша новая подруга. Тебе будет хорошо. Давай поможем раздеться и распустить волосы.

Ши не стеснялись обнаженного тела, Эпона знала это от Эшлин и видела сейчас. В купальне было жарко от нагретой воды, и девушки раздевались, оставляя лишь браслеты на руках и ногах – и свои Кристаллы на шее, разумеется. Рядом с ними, низкорослыми, гибкими, легкими, она казалась себе слишком большой и неуклюжей, но ни одного злого или сочувственного взгляда не поймала. Их веселье было искренним и теплым.

После щедро вылитого кувшина меда с молоком и маслом Эпоне казалось, что она в летний полдень прилегла отдохнуть под розовый куст. В горячей ароматной воде хотелось дремать. Глаза закрывались сами. Кто-то поднес ей кружку с подогретым сладким вином. Кто-то пел тихо, и несколько голосов подхватили песню о цветах и пчелах, о меде полуденном, его сладости и горечи.

– Тебе нужно немного поесть, – от этих слов Эпона проснулась и поняла, что к ней медленно возвращается бодрость. – На свадьбе будет большое угощение, но не стоит ждать его совсем уж голодной. Мы вымоем тебе волосы, ополоснем их травами, и пойдешь с нами к столу.

Уже у низкого стола, когда чистые, промытые волосы пахли горько и свежо и кожа казалась чистой и нежной, как никогда раньше, Эпона спросила:

– Это может прозвучать глупо или обидно, но все же… Почему вы, впервые увидев меня, ведете себя так, словно я давняя ваша подруга? Неужели лишь потому, что я родня семье Ежевики?

– Нет, не в этом дело, ты ведь не нашей семье родня. Зато ты смелая и решительная, мы любим такое. Ты пришла в страшные туманы, а потом в наши холмы из мира дыма и хлебной закваски за своим женихом и не побоялась чудовищ на своем пути. Ты помогла оправдать старейшину Горта, а значит, принесла нам немного больше покоя, чем было до сих пор. А еще…

Они переглянулись и засмеялись своим колокольчиковым смехом.

– А еще на веселой свадьбе вокруг невесты кружится целое облако удачи и радости. Ты не умеешь его видеть, но мы тебе покажем. Вдыхать это облако сладко, как пить летнее вино и есть медовое печенье. А мы любим сладкое.

* * *

Платье сшили всего за несколько часов из темно-алого, как вишня, шелка. Когда-то, словно в другой жизни, отец приказал ей надеть к приему вишневое. Может, он был не так и неправ?

Широкие рукава отделали золотисто-коричневой тесьмой, такая же тесьма украсила четырехугольный глубокий вырез. Коричневый пояс перехватывал платье под грудью. Нижняя рубашка тончайшего льна, чуть белела в вырезе и мелькала в прорезях рукавов.

Волосы Эпоны расчесали, заплели в две косы и подняли их, уложив короной. В эту корону вплели веточки рябины и золотые нити. Ройсин пела, одевая ее, и ши из семьи Вереска пели, причесывая. И Эпоне казалось, будто сама эта песня укладывает складки и пряди.

– Очень красиво, – Ройсин сказала это так, словно долго искала недостаток и была удивлена тем, что не нашла. – Пойдем к зеркалу, сестра моей дочери. В тебе нет изъяна. Ты такова, какой должна быть.

Медное зеркало в рост отразило Эпону, похожую на королеву из книги стихов Томаса Лермонта, на даму с драгоценных витражей.

– Это не я, – прошептала она.

– Это ты настоящая, – сказала Ройсин. – На мосту, готовая драться за свою любовь и свою клятву, ты тоже была настоящей. Мы бываем настоящими по-разному. Проверить очень просто. Твоему телу и разуму хорошо сейчас?

Эпона прислушалась к себе. Платье ощущалось легким и свободным, в нем хотелось двигаться, танцевать, волновать складки шелка и летящие рукава. Волосы лежали мягкой приятной тяжестью, открывая шею. Запах трав и меда от кожи и волос заставлял желать вдохнуть его снова. Взгляды и улыбки ши были как та теплая вода в купальне.

– Да. Мне хорошо. И телу, и разуму.

– Значит, все правильно. Пойдем, девочка. Время праздника. Плащ тебе не понадобится, ты не замерзнешь.

Дорога от дома семьи Ур до выбранной филидами для свадьбы сосновой рощи светилась цветными огоньками, мерцающими на заснеженных деревьях. Зеленые, напоминавшие болотные огоньки Горта, белые, золотые, лиловые, как ежевика, розовые. Под ногами мягко пружинил деревянный настил, словно танцевальный помост.

– Посмотри сейчас вверх, Эпона, – позвала одна из танцовщиц Вереска. Эпона послушно подняла голову и увидела прямо над собой облачко серебристого тумана, состоявшего из очень маленьких звездочек, словно кто-то разрисовал зимнюю темноту очень тонкой и очень живой кистью.

– Что это?

– Это радость, счастье, удача. То, что сейчас вокруг тебя. Помнишь, мы говорили? Она для тебя, но она и для всех нас. Ты делишься ею с нами.

Танцуя, они побежали вперед, Эпона слышала их крики: «Хэй! Невеста идет! Невеста идет!» Ройсин осталась с ней, поддерживая под руку, словно Эпона могла упасть.

– До того как я расскажу тебе о клятве и обряде – и не волнуйся, это просто, как проста сама жизнь, – я хочу попросить тебя, девочка.

– Все, что угодно, – не думая, ответила Эпона.

Ройсин тихо засмеялась:

– Ваши легенды предостерегают от таких слов перед ши, разве не так? Но я не из ваших легенд. Эпона, скажи моей дочери, что мы выйдем на этот Имболк. Если она хочет видеть нас, то может прийти к ферну.

И, помолчав, добавила:

– Каллен хочет увидеть ее дитя. Мы оба хотим, как и Мэдью, он скучает по сестре. И своего человека пусть приведет тоже.

– Они придут, – обещала Эпона. – Они все придут. И мы тоже.

Ройсин улыбнулась чуть заметно. Они выходили на большую освещенную поляну в круге сосен, ровных и стройных, как свечи.

– Хэй! Невеста идет! Невеста идет!

Ройсин шептала Эпоне на ухо слова клятвы. А с противоположного конца поляны уже кричали:

– Хэй! Жених идет! Жених идет!

Голос Каллена Винодела перекрывал все остальные. Пока ее готовили к свадьбе, юноши во главе с Калленом Виноделом тоже не скучали. Они подобрали для жениха зеленый с вышивкой из ежевичных ветвей плед, венок из вьюнка и фиалок на голову. В его вьющихся волосах он смотрелся еще лучше, чем корона. По плечам и груди Эдварда кто-то искусно нарисовал те же узоры, что были у всех воинов Дин Ши. Они не могли бы вспыхнуть магическим доспехом, но даже простая краска завершала образ.

– Этот венок со смыслом, сестра должна была рассказывать тебе, но вряд ли все, – пояснила Ройсин. – Вьюнок означает того, кто украшает жизнь других своим присутствием. Фиалка, направленная вверх или по солнцу, – любовь, отданная и разделенная. А ты прими паттеран от меня.

Она приколола маленький, искусно сделанный букет к плечу Эпоны. Лилия, и земляника, и ежевика. Откуда это бралось зимой? А зачем спрашивать, когда ясно?

– Мы раскрываем объятия юной невесте из семьи Ежевики, – объяснила паттеран Ройсин. – А теперь иди к жениху, девочка. И будь счастлива столько лет, сколько огней на свадебной дороге.

Она взялись за руки посреди поляны, и Каллен Винодел поднес им резную деревянную чашу.

– Примите мое благословение, Эпона из семьи Ежевики, Эдвард из рода Арктуса. Разделите чашу вина, как станете делить жизнь с ее радостью и горем. Вы два дерева, что сплелись ветвями и поддерживают друг друга в ураган, вы два воина, что плечом к плечу готовы защищать дом и детей, вы две песни, что слились в одну. Будьте счастливы во всех мирах!

Ежевичное вино, пряное, терпкое, пилось легко и пьянило мягко и сладко. Ежевичным вином пахли губы Эдварда, и целоваться при всех было хорошо и правильно. Серебристый туман мерцал над их головами, общие чаши, сразу две или три, шли по кругу, ши смеялись и кричали пожелания, сплетавшиеся в песню.

Когда чаши обошли всех, снова заговорил Каллен Винодел.

– А теперь, дети, время вам принести клятву, и ни один из нас не будет ей свидетелем, потому что свидетели – огонь, и вода, и ветер, и звезды, и сосны. Они услышат вас, запомнят ваши слова и напомнят их, если придет тяжелый час. Идите по тропе в арку и остановитесь вместе у огня. Мы ждем вас назад.

Тропинка между соснами светилась лиловыми, белыми и зелеными огоньками, указывавшими путь. Настила больше не было, они шли по плотному слежавшемуся снегу, такому белому, что он, кажется, светился и сам по себе. От голосов и песен они шли все дальше в тишину, и даже Эдварду не хотелось ее нарушать.

Эпона подняла голову. Сквозь полог серебристого радостного тумана она видела черное бархатное небо и яркие большие звезды, как будто и вправду ожидающие их слов с той терпеливой лаской, с какой родители ждут первого слова своего ребенка.

Между деревьями появился новый источник света. Медная чаша, а в ней маленький костер. Возле чаши пробивался под корнями спящей сосны родник, не замерзший даже сейчас.

– Здесь, – сказал Эдвард.

– Здесь, – сказала Эпона. – Будь мы ши, мы обменялись бы Кристаллами Души.

– Моя душа и так вся твоя, – улыбнулся Эдвард. – Но ты не волнуйся, дома нам придется повторить клятвы посреди ужасно длинной церемонии. Там мы обменяемся кольцами.

– Здесь мне нравится больше.

– Мне тоже.

Эдвард мягко развернул Эпону к себе и взял ее руку так, чтобы чувствовать биение жилки на запястье. Свободной рукой она взяла так же его руку. Теперь каждый из них чувствовал сердце второго.

– Я хочу держать твое сердце так вечность.

– Пока горит огонь, льется вода, дует ветер и хранит твердость камень.

– И пока глаза мои видят звезды.

– До тех пор сердце Эпоны из семьи Горманстон и семьи Ежевики будет принадлежать тебе, а твое ей.

Поднялся ветер. Теплый ветер, обещавший, что весна обязательно придет. Ветер слышал их.