Глава II. Просьба

На следующий день Чернышев беседовал в чайной с Огаревым, ожидая утренней трапезы. Алексей Петрович курил трубку и что-то говорил о строительстве своего дома в Москве. Михаил рассеянно слушал его и пытался читать газету, иногда кивая другу. Но ни слова Огарева, ни строки написанного не занимали Чернышева в этот миг, хотя он и изображал увлеченность всем этим. В его же душе со вчерашнего вечера бушевала буря, вызванная словами девушки. Сейчас думы о Наташе заполонили все его мысли и становились невыносимы. Вчера в библиотеке он так хорошо все придумал с замужеством. Это бы решило все. Ведь одно понимание того, что девушка после свадьбы будет постоянно при нем и он сможет не только защитить ее от всего, но и сполна насладиться занимательным общением с нею, воодушевляло Чернышева. Да и Звездная капля была теперь неотъемлемой частью юной Огаревой и также бы находилась под его присмотром. Оттого его миссия бы удалась. Но девушка не захотела понять его, мало того, она отчего-то испугалась его порывов. И сейчас страсть, обида, вожделение, негодование и печаль владели его существом. Он понимал, что эти низменные темные энергии разрушают его душу и ему необходимо успокоиться и позабыть обо всем, принять все как есть и смириться, но он не мог. Он чувствовал, что его вибрации со вчерашнего дня, когда он сначала был вынужден убить англичанина, а потом насильно поцеловал девушку, упали до трехмерности. Теперь он думал и вел себя как настоящий житель этой планеты, упиваясь и поощряя в себе низменные страсти. И именно оттого его душа страдала. Он знал, что надо немедленно взять себя в руки и прекратить подпитывать эти темные энергии, которые не давали его душе подняться вибрациями на более высокий уровень. Но это было очень трудно. Он пытался бороться и вырваться сознанием из трехмерности, но некий внутренний голос твердил ему: надо попробовать еще раз осуществить свой блестящий план с венчанием и все же настоять на обручении с девушкой. – А что, Алексей Петрович, отдай за меня свою Наташу, – как бы невзначай бросил Михаил. Огарев даже закашлялся дымом, отложив трубку, и внимательно посмотрел на друга: – Ты хочешь ее замуж за себя? – искренне удивился Алексей. – Да. Я не женат, ни с кем не помолвлен и свободен. – Но постой. Ты же всегда говорил, что никогда не женишься? – Ну, Алексей, – печально улыбнулся Чернышев. – Ты же знаешь, что мне нужны наследники и все равно надо жениться. – Но раньше тебя это не беспокоило. – Ты считаешь меня неподходящей партией для своей дочери? – уже напряженно спросил Михаил. – Нет, конечно! Лучшего мужа я не мог бы сыскать для моей Наташеньки. – Тогда за чем же дело стало? – улыбнулся граф. – Объявим помолвку, а к осени сыграем свадьбу. – Есть одно обстоятельство, – как-то неуверенно заметил Алексей Петрович. – Обстоятельство? – спросил удивленно Михаил. – Какое же? Огарев чуть помолчал и, внимательно посмотрев на друга, произнес: – Ты прекрасно знаешь, я обожаю дочь. Я ей обещал, что она выйдет замуж лишь за того, кого выберет сама. Теперь уже надолго замолчал Чернышев. С его лица исчезло располагающее выражение, и он помрачнел. Он прекрасно осознавал, что Наташа вряд ли будет гореть желанием выйти за него, ведь она ясно высказалась вчера относительно его притязаний. Михаил лишь надеялся на то, что в семье Огаревых, как и положено в дворянских родах, решение о замужестве дочери будет принимать отец. Но, видимо, все, что касалось этой необычной притягательной девушки было исключением. И его очередная уловка вновь потерпела фиаско. – Однако жаль, – бросил кратко и глухо Михаил и встал с кресла. Он отошел к окну, заложил руки за спину и сделал вид, что смотрит в окно. – Михаил Владимирович, ну, будет тебе, – тут же залепетал Огарев, явно ощущая напряженность в комнате и боясь вызвать негодование друга. – Я поговорю с ней немедля. – Поговори, конечно, – бросил граф через плечо, не оборачиваясь и вздыхая. – Только я наперед знаю ее отрицательный ответ. – Да с чего ты решил, что она не захочет? – Знаю и все. – Ты говорил с ней об этом? – Нет, конечно, – быстро ответил Чернышев. – Но я знаю, что она считает мой характер странным, меня старым, а мое богатство кичливым. – Это все она тебе сказала? – Огарев окончательно опешил. – Да, – кивнул Михаил. – Вот глупая девчонка! – не удержавшись, воскликнул Алексей Петрович, осознавая, что они многим обязаны графу. А Наташа, словно не понимала и не ценила этого и позволяла себе говорить Чернышеву что ей вздумается. – Вряд ли она сама захочет выйти за меня. Я лишь надеялся, что ты своим отцовским словом убедишь ее, – как-то трагично заметил Михаил. – Не надо заранее отчаиваться, – успокаивающе сказал Огарев. – Я сегодня же переговорю с нею и попытаюсь убедить. На это заявление Алексея Ивановича Чернышев лишь тяжело вздохнул и кивнул. Как и предполагал Михаил, Наташа не изменила своего решения со вчерашнего вечера. Потому, после того как Огарев принес ему окончательный ответ о том, что девушка не намерена становиться графиней, Чернышев впал в полную апатию и после обеденной трапезы закрылся в своем кабинете, желая побыть в одиночестве и проанализировать все то, что теперь творилось с ним и что он делал не так, раз все его планы и намерения рушились как карточный домик. Сгорбившись над столом, Михаил чертил пером на бумаге разные геометрические фигуры, пытаясь собрать воедино картину происходящего. Но его мысли и чувства были в смятении и в таком напряжении, что он не мог принять верного решения. Единственное, что он понимал четко: вся его предыдущая духовная работа по развитию души, которая до того воплощалась тысячи раз в разных мирах, была провалена. Столько долгих веков он совершенствовался и рос духовно до пятого измерения, в котором уже прожил несколько жизней, а вчера за один день его вибрации упали ниже некуда. И он чувствовал, что сейчас его душа находится в вибрациях не более третьей плотности, и это пугало его. Он понимал, что уподобился тем образчикам мужского пола этого мира, которые принуждали девиц к замужеству, невзирая на их желания, и шли напролом. Но он знал: это тупик. Михаилу казалось, что за последнее время они с Наташей стали очень близки. У них появились схожие интересы, они часто обсуждали те или иные книги, новости. И вообще проводили в обществе друг друга по несколько часов в день. И Чернышеву думалось, что Наташа тоже чувствует в нем родственную душу, как и он в ней, и от их союза выиграет не только он, но и она. Он прекрасно видел и замечал, что девушке интересно с ним. Все его изречения, фразы и доводы вызывали у нее живой интерес, и она с удовольствием впитывала новые знания, которые он изливал на нее. Близость душ и интересов была бы идеальной основой для их семейной жизни, считал Михаил. Но девушка, видимо, считала по-другому. И он должен был уважать ее выбор. К его крайнему удивлению, она пришла сама и, осторожно постучавшись, вошла в его кабинет около пяти. Он лишь поднял болезненный взор и прищурился. На ней было какое-то невозможно прелестное платье в мелкий цветочек, открывающее совершенную линию плеч, отчего Михаил окончательно сник, осознавая, что он никогда не сможет прикоснуться к ней более интимно. Подойдя ближе, она положила перед ним на стол книгу с обложкой из разноцветной шпинели и, мило улыбаясь, ласково заметила: – Граф, вы забыли ее вчера у меня. Я принесла. – Благодарю, – вымолвил он в ответ и отвернулся к окну, не в силах смотреть на ее прелестное любимое лицо. – Вы говорили с моим отцом. Не надобно было этого делать. Вы только сильнее расстроились, я вижу это. Ведь я все сказала вам вчера, Михаил. Он быстро бросил на нее взор, ведь она впервые назвала его по имени. – Я не могу быть вашей женой, поймите, – продолжала она свою речь. – Вы очень хороший, искренний, добрый человек. Вы еще найдете свое счастье… – А если мое счастье в вас? – выпалил он с горячностью. – Как прикажете мне далее жить со всем этим? – Неправда. Счастье должно быть взаимным, разве не так вы говорили? – Так, – кивнул он. Яростно желая в этот миг, чтобы ее сердечко хоть немного потеплело к нему. – Видимо, не судьба… – Да, – согласилась она. – Я хочу, чтобы мы остались друзьями, Михаил. Это возможно? Он долго проникновенно и трепетно смотрел на нее. Не мигая и словно поглощая ее взором. В этот миг в его душе звенело лишь одно желание – немедля покинуть эту планету, оставив все как есть. Капля Толимана выбрала свою долю, а Наташа не нуждалась в его обществе. Здесь он был более не нужен. Дальнейшее пребывание в этом трехмерном мире грозило страданиями и болью. И в таком нервном и низковибрационном состоянии искать далее Звездные капли было невозможно. Потому он принял решение возвратиться домой. Завтра же он оседлает коня и отправится к арке перемещения в Тобольк. Вернется в будущий девятнадцатый век, уладит все дела со своим исчезновением с Гайи. Чтобы не вызывать подозрений, придется что-то придумать со своей «смертью». А после он вызовет экстренный десант Федерации, и все будет кончено в этом измерении и на этой планете для него. Уже через пару суток он отправится на Плеяды, домой на Альдерон. Да, так будет лучше для всех. Но какая-то частица его души трепетно и неумолимо требовала в этот миг ответить Наташе согласием и, мало того, остаться здесь, в этом враждебном жестоком мире, где любовь граничила со страданиями, а счастья было так мало, что оно казалось недостижимым миражом. Да, эта планета была самым страшным испытанием для живых существ, мельницей, перемалывающей души жизненными трудностями. И в этот миг яркие просящие глаза Наташи были единственным, что могло удержать его здесь. Как же он хотел верить ее взору, в котором читалось понимание и тепло. Но он хотел от нее любви. – Хорошо, Наташа, – через силу вымолвил он и тут же отчего-то ощутил, что с души его упал камень. Пусть она не любила его, но он все же мог остаться здесь, рядом с ней. Он должен был ее защищать от орионцев и других напастей. И именно это показалось ему действительно важным. Это было важнее его страданий и желания вернуться на Альдерон. Его душа хотела этого. – Давайте позабудем о моем неумелом сватовстве. – Не надо так говорить, – ответила она, печально улыбаясь. – Мне правда приятно ваше внимание, граф, но вы должны понять. – Я понимаю все, Наташа. Он медленно встал из-за стола и приблизился к ней. Заглядывая в зеленые очи, он тихо сказал: – Запомните, вы всегда можете рассчитывать на меня. Обещайте мне, Наташа, что, если вам нужна будет помощь или защита, вы непременно обратитесь ко мне. – Обещаю, – улыбнулась она. – Благодарю, – ответил он. Наташа нашла отца в гостиной. Едва увидев дочь, он как-то весь просиял и воскликнул: – Хочешь чаю, душечка? Тетушка Дарья Ивановна прислала вишневого варенья. – Очень любезно с ее стороны, – кивнула Наташа, присаживаясь к столу. И бросила взор на Якова, который стоял в почтительной позе рядом. – Дорогой, налей мне чаю, пожалуйста. Слуга кивнул и, быстро налив, подал ей чашку. – Благодарю, – улыбнулась она ему. – Вы помните, батюшка, о завтрашнем бале у Гагариных? – Как, уже завтра? – поморщил недовольно нос Огарев, эта тема действовала ему на нервы. – Завтра, батюшка. Вы обещали, что я непременно поеду. – Но душечка, разве… – попытался возразить он. – Вы обещали! – уже вспылила Наташа, видя, что отец явно намерен увильнуть от своего обещания, данного неделю назад. Но девушка жаждала попасть на этот бал. Там она должна была увидеться с Денисом Стрешневым. Уже неделю она мечтала о том, как сможет на предстоящем балу не только танцевать с молодым корнетом несколько танцев, как полагалось по этикету, но и вдоволь наслаждаться беседами в его обществе весь вечер. А еще она будет любоваться его темными вихрами, изысканными чертами лица и яркими карими глазами. За прошедшие три недели в сердце Наташи образ молодого корнета уже занял довольно прочное место. Денис был так мил, вежлив, романтичен, читал ей такие красивые стихи собственного сочинения, что девушка просто не могла не влюбиться в него. Все ее девичьи грезы в эту пору были только о нем. Потому она не собиралась отступать сейчас, когда цель была уже так близка. – Обещал. Но все же граф Михаил так нелестно отзывался об этом семействе Гагариных, что… – Батюшка, граф не знаком так хорошо с княжной Александрой, как я. Она очень мила и приветлива. За этот месяц я ее достаточно узнала. К тому же на бал приглашено множество других господ, с которыми мы сможем общаться, если княжна так вам не нравится. – Что ж, так и быть, поедем, – вздохнул Огарев как-то обреченно. – Раз обещал тебе, что уж теперь. Но сразу предупреждаю, в следующие два месяца никаких больше раутов и балов, ты поняла меня, сладенькая? Даже не уговаривай меня. – Хорошо, батюшка, весь месяц никаких балов, – кивнула она. – Два. – Месяц, – ласково улыбнулась Наташа отцу и погладила его по руке. От легкой ласки пальчиков девушки Алексей Петрович как-то взволнованно задышал и буркнул: – Так и быть, месяц, а там посмотрим. Довольно закивав, Наташа убрала руку и отпила чай из фарфоровой чашки. – Батюшка, я тут еще подумала… – О графе? Ты не переживай, я все объяснил ему. Он вовсе не сердится. – Я знаю. Была у него. – Правда? Хорошо. И вообще, зачем тебе замуж выходить? Мы и так с тобой замечательно живем, Натали. В мире и согласии. Ты у меня самая нежная да ласковая дочка. Лучше и не сыскать девицы. – Ох, батюшка, вы так добры. – Вновь заживем с тобой как раньше, только ты да я. – Он погладил ее по руке уже сам и оставил ладонь на ее запястье. Наташа улыбнулась и вымолвила: – Я хотела поговорить с вами не о графе… – А о чем же? – Помните наш разговор полгода назад. Тогда вы обещали к лету освободить два десятка крепостных. – Ах, про это… – нахмурился Огарев и быстро убрал руку от ее пальцев. – Да. Вы обещали. У меня и список готов. Она вынула из кармана широкой юбки платья небольшой лист и потянула его отцу. – Здесь, правда, двадцать шесть человек. Но они семьями. Ведь не дело разлучать их. А вдруг они уехать захотят? Им надобно всем вместе… Разговор опять начал напрягать Огарева. Да, полгода назад он обещал, что освободит некоторых крепостных от зависимости, подписав им вольные грамоты. Но теперь отмеренный срок подошел, а он вовсе не жаждал этого делать. Но отказать дочери тоже не мог, боясь вызвать у нее огорчение. Потому как-то недовольно Алексей Петрович заметил: – Сладенькая моя, двадцать шесть уж очень много. Давай вот семнадцать. Как раз три семьи. А эту многочисленную пока оставим… – Но батюшка, я обещала им. Они очень ждут вашей милости. – Ох, Наташа, ты по миру хочешь пустить меня? Ведь как узнают соседи, что я намерен крепостных освобождать, в негодование придут. Их-то крестьяне тоже захотят на волю. – А вы не говорите о том. – Как же? Все узнают. – Но батюшка! – Хорошо, душечка, но только семнадцать этих я готов освободить… – Двадцать шесть. Прошу! – Ладно, двадцать шесть! Но только за твое обещание, что на предстоящем балу у Гагариных ты будешь вести себя скромно. – Как скажете, батюшка, – обрадовалась девушка. – Когда вы подпишете вольные? – Ну, в тритейник ближайший. Когда Христофор Ильич пожалует, велю ему все подготовить, а там и подпишу. Но про бал помни! – Да. Я буду скромна и тиха, как овечка. И протанцую только пару танцев, не более, обещаю! – Вот и чудесно, Натали. Огарев, не удержавшись, приобнял дочь и уткнулся в ее щеку губами, а потом, словно опомнившись, сказал: – Уж такая ты у меня сладенькая, прямо глаз не отвесть. Наташа улыбнулась отцу в ответ.