Глава VII. Встреча

– Хозяйка, открой! Это я, Аникий! – раздался громкий голос, и послышался скрежет и стук ставней. Встрепенувшись и вскочив с бывшего мужнина кресла, где дремала, Алена поспешила к входной двери и отперла ее. Было глубоко за полночь, и молодая женщина, зевая, пропустила невысокого человека в светлицу и тут же задала вопрос: – Ну и что? Что ты узнал? – Ничего путного не узнал, барыня, – вздохнул покаянно тот. Неожиданно за их спинами заскрипела дверь. Оба обернулись на высокую фигуру в дверях. Чернышев, пройдя внутрь горницы, спросил: – То есть вам не удалось разыскать Выхина, о коем вы говорили? – Почему же? Нашел я его, боярин, как и обещал, – закивал Аникий. – И что же этот Выхин сказал? – спросила Алена. – Мало чего. Боится он, как заяц пуганый. Говорить совсем не хотел, все талдычил, что прибьют его насмерть, если он что лишнее сболтнет. – Очень жаль, – вздохнул Михаил. Наташа спала в комнате наверху, ибо еще с ужина неважно себя чувствовала. Вот уже месяц Чернышевы жили в этом времени и пытались найти след пропавшего урядника Волынского. Только на днях с помощью бывших сослуживцев мужа Алены Игнатьевны им удалось выйти на конюха Аникия, некогда служившего при дворе Петра Алексеевича. Он знал некоторых слуг, которые вернулись из царского посольства по Европе вместе со своими господами. Еще три недели назад Михаил решил разыскать именно этих людей, однако за последние месяцы лакеи, камердинеры, конюхи, цирюльники и другие слуги, вернувшиеся из иноземного посольства, словно пропадали из города. Где бы Михаил ни появлялся, он слышал одни и те же фразы, или эти люди уехали навсегда из Москвы и куда, неизвестно, или заболели и умерли, или просто пропали без вести. Это было странно, чудно и непонятно. Потому теперь, когда конюх Аникий пообещал добыть хоть какую-то информацию, Михаил был рад. – Только одно он сказал, – добавил Аникий, – что был некий денщик, который служил при уряднике-то вашем Волынском. Имя его Никита Кожевин, живет на Воскресенской улице, что за церковью, в пятом доме. Но я побоялся к нему туда идти, ночь все же. – Верно, Аникий, не стоило туда идти одному, – согласился Михаил. – Поутру я сам схожу. – И все, более ничего тебе этот Выхин не сказал? – спросила Алена. – Нет. Говорю же, трясся он словно лист осиновый, со страху, видать, и все выпроваживал меня из дому. – Благодарю тебя, Анисий, вот возьми, как и договаривались, – кивнул Михаил и, подойдя к конюху, протянул ему несколько золотых рублей. – Здесь в два раза больше, боярин, – замотал головой Аникий. – Дело это опасное, как я вижу, но ты не побоялся, потому получи вдвойне. – Ох, благодарствую, боярин, – заулыбался тот. – Тогда я пойду? – Иди. Только скажи мне, где живет этот Выхин твой, я сам к нему наведаюсь. – Так на окраине города в стрелецкой слободе, что у речки. Там дом его на самом высоком месте стоит, второй от причала. – Хорошо, я понял, – кивнул Михаил. Как и думал Чернышев, когда он наведался в дом у реки, Выхин был уже мертв. Михаил пришел как раз к отпеванию покойного, которое поутру заказала вдова убитого к себе в дом. В том, что это было убийство, Михаил даже не сомневался, по внешнему выражению ужаса, застывшему на лице умершего и пятнам крови в горнице, которые пыталась соскоблить с темного пола служанка-чухонка. Не прошло и полудня, как с убитым говорил Аникий, а человека уже убрали из жизни. Это навело Михаила на мысль, что происходящее в Москве и округе было черными делами. На Воскресенской улице Чернышев появился ближе к полудню. Дом казался заброшенным. Однако первое впечатление это было обманчивым. В доме все еще жила старая бабка-купчиха, владелица, которая сдавала часть своего жилища в наем. Но сейчас она осталась одна. Когда Михаил появился на пороге ее дома, она куда-то собиралась, надевая на голову платок и стоя в дверях уже в душегрее и с небольшим кузовком. Поздоровавшись, Михаил тут же задал вопрос о денщике Кожевине и его барине Волынском, бабка как-то нахмурила лоб и сказала: – Про Волынского ничего не слыхивала, а Кожевин тот не живет более у меня. – Отчего же? – Не знаю, сгинул куда-то еще месяц назад. Соседи мне сказали, что более не вернется мой постоялец, оттого что в каземат его упекли, да там и помер он. – Печальная история, бабушка, – нахмурился Михаил. – Сейчас у всех одно горе, которое никого не щадит. – Какое же? – спросил Михаил из вежливости, наперед зная ответ. – Да кровь реками льется, антихрист пришел на землю и людей живьем ест. – Вы преувеличиваете, бабушка. – Ну-ну, касатик, думай, как знаешь, – отмахнулась от него бабка. – Ты еще чего хотел или ужо уходишь? – Могу я комнату постояльца вашего бывшего осмотреть? – Смотри, не жалко. Только сам иди, там за светлицей она, – указала старуха и тяжело засеменила к выходу. – А я в церкву пошла, а то времени уже много. Дверь просто прикрой. Попрощавшись со старушкой, Михаил прошел в указанную комнату. Здесь царил полумрак, потому что ставни были чуть прикрыты, а день за окном стоял пасмурный. Услышав краем уха, как хлопнула дверь за старухой, Михаил огляделся и сначала подошел к кровати и осмотрел ее. Не найдя ничего необычного, он проверил стол и плащ, висящий в углу на гвозде. Затем подошел к большому сундуку, стоящему у окна. Раскрыв его, склонился и вдруг инстинктивно ощутил чье-то присутствие за спиной. В следующий миг пуля просвистела у него над виском, оцарапав кожу, и он резко обернулся. Вторая пуля вошла в деревянную стену за ним, ибо он молниеносно упал на пол. Лишь на миг Чернышев увидел очертания человека в проеме двери во мраке и, стремительно вытянув свой пистолет, выстрелил в незнакомца. Человек дернулся, и на краткий миг Чернышев увидел, как на шее нападавшего что-то блеснуло. Скорее всего, брошь, которая удерживала его галстук, на нее попал солнечный луч, осветив контуры треугольного камня. Едва дым от выстрела Михаила рассеялся, как человек исчез. Вскочив на ноги, Чернышев бросился вслед за стрелявшим, чуя, что этот человек что-то знает о пропавшем денщике Кожевне, а возможно, и об убийстве Выхина. Однако, когда он осмотрел дом и вылетел на улицу, убийцы и след простыл. Лишь отпечатки за калиткой двора на земле указали, что этот некто сел на коня и ускакал в сторону центральной части города. Вернулся Михаил домой спустя пару часов, так ничего и не узнав и не поняв. Наташа, увидев его окровавленный висок, взволновалась. Однако на все ее вопросы муж молчал, упорно твердя, что непременно найдет ее отца, даже если все демоны этого города будут против. Бравада Чернышева кончилась спустя месяц, когда более ничего ему узнать и разыскать не удалось. Все, кто мог что-то знать об уряднике Волынском, пропали без вести или умерли, и ежедневные поиски были безрезультатны. В один из вечеров, вновь вернувшись домой ни с чем, как и в предыдущие дни, Михаил устало упал в кресло у камина рядом с сидящей женой и мрачно заявил: – Думаю, надо уезжать отсюда. – Из города? Или из этого времени? – уточнила Наташа. – Из этого жуткого девяносто восьмого. Чем больше я пытаюсь узнать, тем больше слышу кровавых подробностей о том, что творится сейчас в Москве и стране. Но это ни на шаг не приблизило меня к поиску твоего батюшки. Я устал от этого мракобесия и насилия. Пытки, казни, убийства. Хуже только на войне побывать. – Я понимаю, Миша. И совсем не помогаю тебе. – Еще чего? – возмутился он. – Ты беременна, должна думать о ребенке и быть спокойной и радостной, малыш должен расти у здоровой, а не у дерганой и напуганной матери. Лучшее для тебя сейчас – это быть здесь, дома. Так моя душа хоть спокойна. – Наверное, ты прав, милый. Он на некоторое время замолчал, смотря невидящим взором на огонь, переливающийся разноцветными всполохами. Это зрелище успокаивающе действовало на его душу. – Более ничего не найти. Твой отец как в воду канул. Или он уже мертв, или же хорошо спрятался. – И что же теперь? – спросила она. – Отправлю тебя к бабушке в 1772. – А ты дальше в 1727 год ведь собрался? – Да. Надо выяснить все до конца. Если твой батюшка все же жив – он попытается попасть именно туда, на место встречи с твоей матушкой, к собору. – Наверное, ты прав. Я тоже с тобой в 1727 пойду. – Наташа… – Нет, не отговаривай. Ты твердил, что это опасно мне перемещаться, но, как видишь, нормально все со мной и с малышом. К тому же я под твоей защитой. Все будет хорошо. Она наклонилась к нему через подлокотник кресла и обвила шею руками. Приблизила свое лицо к его, сама поцеловала в губы. – Умеешь ты, однако, убеждать, – проворковал он. – Умею. – Конечно, а если не убедила, то и хитрюгу можно изобразить, – пошутил он, намекая на то, как она проникла в арку. – Потому ты должен взять меня сам, чтобы мне не пришлось хитрить, – улыбнулась она. Москва, Спасский собор, Спасо-Андроников монастырь 1727 год, апрель Свет под ногами погас, Наташа устремила взор на мужа и улыбнулась, сильнее прижимаясь к его широкой груди. – Все хорошо? – спросил он, отмечая, что розетка почти остановилась, и выпустил ее из своих объятий. – Смотри, – указала она головой в сторону двух старушек, что стояли к ним спиной у большого распятия. Прихожанки клали земные поклоны и явно не замечали их. – Надеюсь, они не видели ничего. – Вряд ли, – объяснил Михаил. – Это для нас перемещение несколько минут, а для них просто быстрый отсвет, как солнечный блик, и все. – Да уж, они даже не обернулись. – Господа, храм закрывается, – раздался рядом с ними старческий голос, и Чернышевы обернулись. К ним подошел дьякон с погасшим кадилом и усталым лицом. – Мы уже уходим, – ответил Михаил, осознавая, что и дьякон ничего не видел, судя по тому, как он сонно зевал, а не испуганно глядел на них. Все же миг назад они появились в середине центрального предела из воздуха. Похоже, им повезло и вечерний полумрак в храме позволил появиться им в этом времени незаметно. Чернышев обернулся к пожилому служителю и спросил: – Когда же будет следующая служба, уважаемый? – Как же, завтра, пятого. Всенощная, большой праздник, страстная пятница как-никак. Приходите пораньше, народу много будет, – ответил, зевая, священник. – Благодарю, милейший, – кивнул Чернышев. Подставив локоть жене, граф двинулся к выходу их церкви. – Миша, надо спросить про день. Верно ли мы попали? – шепнула ему на ухо Наташа, когда они уже выходили на паперть. – Девочка моя, все замечательно. Мы попали, как и планировали, в 1727 год. – Правда? И как ты понял? – В 1727 году Страстная пятница была именно пятого апреля. – Ах, поняла, дьякон же про пятницу говорил. Пасха же переходящий праздник. – Конечно, и каждый год в разные дни. Дом для проживания они нашли достаточно быстро. Довольная хозяйка, богатая купчиха, показав небольшой каменный двухэтажный домишко, получив плату сразу за два месяца вперед от Михаила, в тот же вечер даже прислала к ним прислугу: горничную, дворецкого и повара. Одежду Чернышевы купили готовую в модных лавках, чтобы не вызывать подозрения, ведь сейчас повсеместно горожане носили немецкое платье. У Наташи был уже довольно большой срок, шел восьмой месяц, и живот стал довольно хорошо виден. Оттого предыдущая роль послушницы не подходила, потому они представились мужем и женой. Молодые люди обжились за пару дней и стали ждать наступления дня встречи, о котором Вера писала в своем послании. Однако ежедневно Михаил приходил к храму Василия Блаженного, к Спасским вратам, надеясь на то, что урядник Волынский также может прийти заранее. По рассказам Велины Александровны Михаил составил примерный облик отца Наташи. Но похожего человека он не видел, хотя и пытался читать мысли приходивших мимо людей. Наташа чувствовала себя хорошо, как и малыш в ее чреве, и беспокойство Чернышева оказалось напрасным. Накануне дня встречи жена даже сопровождала Михаила к собору Василия. Они прошлись вокруг, потом заглянули внутрь и поговорили с некоторыми прихожанами. Однако в тот вечер вернулись домой ни с чем. В назначенный срок «на третий день после Пасхи», как писала в письме Вера, Чернышевы заняли наблюдательный пост у храма с самого раннего утра. Они окидывали прилегающую территорию напряженными взглядами и искали нужного человека. Почти до полудня время тянулось очень медленно, и Наташа сильно переживала. – Я так нервничаю, – пролепетала она в какой-то момент. – Так хочу наконец-то увидеть батюшку и посмотреть, какой он из себя. – Увидишь, если Богам будет угодно, – тихо ответил Михаил, нежно целуя жену в щеку. – Только не переживай так сильно. Малышу вредно. – Не буду, но все же волнительно. Представляешь, он ведь может рассказать, какая была матушка, я ведь ее совсем не помню, а этот… – она замялась, – Огарев… почти ничего не рассказывал о ней. Всегда молчал и на все мои расспросы только и твердил, что она была красива и холодна. – Наташа, Огарев отдал ее на казнь из-за своей пагубной страсти, неужели ему было бы приятно вспоминать это? Естественно, что он молчал. – У него было жестоко сердце, не думаю, что он переживал по этому поводу, – пролепетала, нахмурившись, она. – Не говори так, что-то было в нем и доброе, наверное. Воспитывал все же тебя и любил по-своему. – Да уж, убереги господь от такой любви. Смотри! – выпалила Наташа, указывая взором на некоего коренастого мужчину, который подошел к ограде. – Тот человек, что юродивому денежку кинул, как-то странно стоит, словно ждет кого-то. Тебе так не кажется? Думаешь, похож? – Погоди, – ответил Михаил, пытаясь прочесть мысли стоящего неподалеку мужчины, но шум на площади и вокруг храма мешал ему сосредоточиться. Методично вспоминая описание мужа Веры, которое дала им устно Велина Александровна, Чернышев прокручивал в голове ее слова: «Чуть выше среднего роста, темно-русый, крепкий, моложавый, родинка на…». Через минуту он тихо произнес на ухо Наташе: – По описаниям не он. Уж больно стар этот. Да и одет совсем бедно. Похоже на сторожа вроде. – Ты прав, это церковный сторож, я отсюда и не узнала его, – согласилась тут же она. – Вчера же я с ним говорила. У него жена и пятеро деток. Они стояли чуть в стороне и пытались внимательно рассматривать приходивших к храму людей. Но никто под описание Велины Александровны не подходил, мало того, никто даже не останавливался на паперти, якобы для встречи. Все прихожане спешили в церковь Василия или после из него на мостовую. Когда стемнело, у Наташи от усталости уже болели ноги и низ живота, и она почти висела на локте мужа. Он же крепко придерживал ее за талию, почти держа на весу. Но даже по просьбе Михаила она не хотела немного посидеть отдохнуть в храме. Нет, она упорно стояла рядом с ним и твердила, что будет ждать отца здесь, где он и назначил свидание матушке. – Пойдем, я отведу тебя домой, Наташа, поздно уже, и снова сюда вернусь, – заявил властно Чернышев. – Ты устала. – Нет. А вдруг он в это время придет? Нет, потерплю. Главное, чтобы он все же пришел, – взмолилась она, упорно поджимая губы. Он заметил в ее глазах слезы. – Не плачь, еще только девять. Целых два часа до полуночи есть. Когда на дальних воротах кремля часовой прокричал про час ночи и площадь перед собором стала совсем пустынной, не считая двух юродивых, которые, прикорнув к церковной ограде, сидели на земле, Наташа всхлипнула. – Миша, он не пришел, – простонала она, уткнувшись лицом в его плечо. Осторожно обняв жену, он ласково начал гладить ее по плечам. – Ты не должна так переживать, девочка моя, – успокаивающе сказал он. – Еще не все потеряно. – Нет, все! Оставалась единственная надежда, но теперь и она иссякла. – Наташа, не говори так. Я обещаю, что мы непременно найдем твоего батюшку. – Но где? – Она оторвалась от его груди и вперила в его лицо трагичный печальный взор. – Где его искать? Это было последним местом, где он мог появиться. Возможно, ему тоже не удалось верно выбрать год и он не смог с первого раза переместиться сюда, как и матушка? – Может быть, – задумчиво сказал он. – А может быть, он вообще не успел войти в арку и его убили еще в том жутком 1698 году? – Может быть… – Или же он искал именно матушку и, не увидев ее здесь, решил не подходить к храму? – Может быть и это. – Ну что ты заладил – может быть да может быть! – возмутилась она, легко хлопнув его ладошкой по груди. – Ты вообще слышишь меня? Смотря в одну точку перед собой, Чернышев пытался нащупать в этом мире энергию познания, которая могла бы открыть ему истину и дать понять, что же делать дальше, он пытался увидеть будущее. – Я думаю, – заторможенно сказал он, смотря невидящим взором сквозь жену. И в какой-то миг его осенило – вселенная вложила в его голову нужную мысль. Он перевел осознанный горящий взор на девушку и вымолвил: – Царица! – Царица? – переспросила она. – Да! Именно! Царица Евдокия. Вспомни, твоя матушка писала, что твой батюшка был ее личным телохранителем. И в этом году царица еще жива. Надо добиться с ней встречи, может, она вспомнит что-то! – Ты прав, Миша! Правильно! – обрадовалась Наташа, и ее лицо просветлело и озарилось улыбкой. – Надо увидеться с ней. – Это будет нелегко. Она в Шлиссельбургской крепости и под охраной. – И как же тогда мы сможем поговорить с ней? – опешила она, и ее лицо вмиг стало озабоченным. – Не переживай, милая, я что-нибудь придумаю. И мы обязательно отыщем твоего отца. Обещаю, верь мне…