Глава VIII. Павел

Москва, 1727 год, Апрель 12 В тот день Михаил вернулся домой ближе к ужину. Наташу он застал в гостиной, бледную и печальную, с невозможно выпуклым животом и все такую же прекрасную. Увидев его на пороге вечерней гостиной, жена пронзительно взглянула на мужа и только после его слов приветствия напряженно сказала: – Миша, наконец-то! Я вся испереживалась! Тебе удалось? Он промолчал, медленно отрицательно покачав головой и взяв ее холодные руки в свои. – Ничего не получилось, милая. К ней не пускают. Все же крепость Шлиссельбург не для простых визитов. Надобно высочайшее дозволение. Даже деньги не смогли выбить пропуск к царице. Требуется личное дозволение императрицы или членов тайного совета. – Боже, и что же нам делать? – спросила она со слезами на глазах. – Нам так и не удалось найти отца. – Успокойся, душа моя. Я кое-что придумал. – Что же? – Заведу нужное знакомство с приближенными императрицы или с одним из тех, кто сейчас управляет страной. В тайном совете всего шестеро. – Но мы не знаем ни одного из них и даже не знакомы. – Успокойся, я найду способ это сделать. Просто нужно немного больше времени. – Да, я понимаю, – закивала она и чуть поморщилась. Ее болезненная гримаска не укрылась от Михаила, и он тут же озабоченно поинтересовался: – Как ты себя чувствуешь? – Сносно. Правда, спина болит с самого утра, а теперь еще и внутри все болит. – Надеюсь, ты не затянула себя в корсет? – спросил он строго. – Нет. – Умница. А то некоторые кокетки, боясь испортить красоту, носят корсеты прямо до самых схваток. Но не думают о том, что можно повредить дитяти. – Я же не глупа, Миша, – нервно вымолвила она. В следующий миг ее чрево пронзила сильная боль. Наташа чуть покачнулась и, схватившись за бок, вновь села на диванчик. – Тебе нехорошо? – озабоченно заметил Вяземский, быстро обвивая сильной рукой ее стан и придерживая ее. – Я так переживаю из-за этой всей ситуации, – пролепетала она, смотря на него. – А еще у меня с утра побаливает живот. Сейчас прямо сильно болит. То прихватит, то вновь отпустит. О, прости… – замялась она невольно. – Я не могу с тобой об этом говорить. – Отчего же? – нахмурился он. – Оттого что это неприлично. – Что за бред, Наташа, – опешил граф и строго добавил: – Я ваш муж, Наталья Алексеевна, со мной вы можете говорить на любые темы. – Но мадам Апраксина говорила мне, что с мужем нельзя говорить на интимные темы, это весьма непристойно. – А ты меньше слушай эту старую перечницу, – буркнул Чернышев и, бережно придержав ее за спину, сел рядом. – Ты никогда не задумывалась, отчего у нее нет мужа? – Нет. – А ты подумай, – произнес он и, властно взяв ее руку, поцеловал. – Ты не должна опасаться говорить со мной откровенно, девочка моя, и обо всем, что происходит с тобой. – Хорошо. – Опиши свои боли. – Они тянущие с самого утра, но тогда были незаметны, а теперь все сильнее, и каждые полчаса словно приступами, и тянет низ живота, так… – она замялась, стиснув губы, и стянула рукой платье на животе, словно пыталась утишить свою боль. – Наташа, у тебя схватки, – выдохнул он, тут же просканировав рукой ее чрево. – Но ведь еще рано. Всего восьмой месяц сроку, Миша. – Такое бывает, – тихо ответил он. Более не медля, он подхватил ее на руки и быстро направился наверх в спальню. – Ты, видимо, перенервничала, да еще этот переход во времени наверняка сыграл роль. Говорил я тебе… – Миша… – она вновь застонала. – Все будет хорошо, – тут же успокоил он. – Я тотчас еду за лекарем. Лучше, конечно, повитуху привести. Постараюсь ее. Пока Лукерья присмотрит за тобой, я быстро. – Он опустил ее на постель и уже в дверях выпалил: – Вели Лукерье обтирать тебя холодной водой. Надень ночную рубашку и ложись в постель. Если боль будет сильной, походи по комнате, так станет легче. Ты поняла, Наташа? – Да, – кивнула она. – Я хочу знать, что происходит, – властно заявил Михаил, едва лекарь вышел из Наташиной комнаты. Стоя у двери, Чернышев уже почти пять часов слушал стоны Наташи, и его существо каждый раз сжималось от боли, словно он сам подвергался этим жутким спазмам. Уже светало, а малыш все никак не хотел покидать чрево матери. Привезя лекаря еще вечером, он думал, что жена быстро разродится. Но, похоже, все усложнялось. Изначально Михаил не хотел вмешиваться в деторождение, боясь смутить и сконфузить Наташу, хотя и знал гораздо больше о родах, чем этот немец-эскулап. Однако Чернышев понимал, что муж при родах – это плохая компания, ведь после у женщины могла появиться неприязнь к супругу, ибо воспоминания о перенесенной боли и мучениях оставались довольно сильны в подсознании, а он не хотел, чтобы эти чувства Наташи были связаны с ним. Именно поэтому он хотел, чтобы их дитя принял другой человек, лекарь. – Не буду скрывать, сударь, ваша жена в опасном состоянии, – произнес хмуро лекарь, взглянув на карманные часы, пробившие недавно три ночи. – Если не разродится к шести часам, придется выбирать… она или ребенок. Чернышев слушал молча и с каждым словом доктора мрачнел все сильнее. Он прекрасно осознавал, что схватки длятся почти сутки и Наташе, видимо, совсем плохо, ибо немец сказал, что она впала в беспамятство. Кричать она перестала еще два часа назад, а до этого лишь страшные хрипы и стоны раздавались из-за полуоткрытой двери ее спальни. Михаил не входил все это время, боясь смутить жену, но всю эту сумбурную мучительную ночь провел, словно часовой, около ее комнаты, прислушиваясь к каждому звуку за дверью. – Видите ли, Наталья Алексеевна слишком молода. Ее тело еще не до конца сформировалось, а дитя крупное, оттого ей тяжело разродиться, – добавил удрученно лекарь. – Я все понял, – сказал глухо Михаил и повелительно добавил: – Я побуду с ней. Идите, отдохните пару часов в гостиной. – Но я наверняка буду нужен. – Не думаю. Я пошлю за вами, если будет необходимость, – властно отрезал граф. – И все же… – Я приказываю вам идти, – монотонно гипнотическим голосом отчеканил Чернышев, вперев властный взор в глаза лекаря. Тот зачарованно смотрел на графа и через минуту медленно и покорно развернулся и направился вниз. Михаил проводил его долгим взглядом и отметил, что владение практикой гипноза помогло ему, хотя он и не любил применять ее на людях. Потому что это было прямым насилием над волей человека, в данном случае над волей лекаря. Но в данный миг каждая минута была на счету, ведь Наташе и малышу грозила опасность смерти. Требовалось действовать быстро, а лекарь бы только мешался под ногами. Войдя в небольшой будуар, который предшествовал спальне Наташи, Михаил громко позвонил в колокольчик и, когда на пороге появился слуга, велел: – Встань у двери, Яков. Я буду у Натальи Алексеевны. Никого не пускать к ней в комнаты, пока я не выйду. – Слушаюсь, ваше сиятельство. Далее Чернышев быстро вошел в спальню и плотно закрыл дверь на засов. Он приблизился к постели и наклонился. Наташа лежала в одной тонкой влажной от пота ночной рубашке, которая была задрана до бедер. С закрытыми глазами, в напряженной позе, она не двигалась, ее лицо искажала мука. Вдруг она пришла в себя, ее тело содрогнулось, и пальцы с неистовством сжали простыни. Она вся выгнулась, глухо простонав. Видя, что она в бреду, Чернышев приложил ладонь к ее влажному лбу и понял, что положение действительно тяжелое. Наташа вдруг открыла глаза и увидела над собой мужа. – Миша?! – сквозь бред пересохшим голосом воскликнула она и попыталась опустить сорочку, которая задралась и полностью обнажила ее ноги. – Зачем ты здесь? – Тише… – произнес Михаил глухо, с любовью смотря на нее, и его ладонь легла на ее лоб. Она испуганно посмотрела на него полными боли глазами, которые, словно два изумруда, светились на ее мертвенно-бледном лице. – Я помогу тебе, моя пташка. – Он сосредоточился и ощутил, как энергия выходит из его тела, переливаясь в ее чело. – Спи… спи… Его взор наполнился теплотой, и Наташа послушно прикрыла глаза. Михаил еще некоторое время вливал в нее здоровый сон. Затем, отметив, как она спокойно задышала, заснув, он убрал руку с ее лба и отошел. Посередине округлой комнаты стоял большой высокий стол, покрытый голубой бархатной скатертью. Быстро скинув на пол книгу и перья, Вяземский перенес жену и осторожно положил ее на стол. Сняв с себя короткий камзол, он раскинул его на стуле. Ножом для бумаг проворно вскрыл лацканы кафтана и извлек оттуда две небольшие нефритовые пластины. Далее, подойдя к спящей Наташе, он резким движением порвал ее рубашку, полностью обнажив девушку. Ее большой живот сильно выступал над телом. Очень осторожно он чуть приподнял ее и положил одну нефритовую платину под ее ягодицы, а вторую на ее живот. Затем раздвинул шире ее бедра в стороны и занял место у края стола у ног Наташи. Достав из потайного кармана жилета тонкий прутик размером со спичку, он резким движением ввел металлический стрежень в едва заметное отверстие на рубиновом перстне на своей ладони и повернул камень, словно рычаг, несколько раз с помощью прутика. Кольцо засветилось, и он вытянул руку с перстнем вперед, направляя свет рубина в верхнюю нефритовую пластину на ее животе. Внимательно смотря на ее чрево, которое было плотно закрыто, Чернышев сосредоточился. Он попытался найти энергетический поток нефритовых пластинок. Поток верхней платины он поймал сразу и направил его с помощью камня в перстне на нижнюю платину. Мерцающие нефритовые пластины начали переливаться всеми цветами радуги, и Михаил отчетливо увидел зеленовато-белое свечение, образовавшееся именно там, где был живот и промежность Наташи. Она так и пребывала в глубоком сне. А Михаил, не отрываясь, напряженно взирал на ее промежность и все усиливал энергию нефритовых каменных тонких пластин, которая должна была достигнуть наивысшей силы. От напряжения и невероятного сосредоточения на его висках выступил пот, но он ни на секунду не прерывал своего действа, зная, что останавливаться нельзя, иначе можно погубить не только нерожденное дитя, но и Наташу. Спустя миг он явственно увидел, как лоно девушки начало расширяться, растягивая ее чрево. Он продолжал, и уже через пару минут живот Наташи опустился, и Михаил понял, что ребенок начал двигаться по родовым максимально раскрытым путям. Ощущая невыносимую боль в руке с перстнем, которая управляла всем этим энергетическим процессом, он видел, что ее лоно раскрылось на нужную ширину. Напряженно он смотрел на промежность Наташи, где через некоторое время показалась головка ребенка, а еще через пару минут и его тельце. Когда малыш почти вышел из чрева девушки, Чернышев резко прервал свое действо, опустив руку с перстнем, и тут же обессилено упал на колени, уронив голову на грудь, ощущая, что его силы на исходе. Прикрыв глаза, он пытался восстановить силы, перераспределяя потоки энергии своей сущности с одного уровня на другой. Лишь через несколько минут он вновь поднялся на ноги, едва восстановив необходимые силы. Склонившись над раскинутыми ногами Наташи, он очень осторожно надавил на ее живот и помог малышу до конца выйти из чрева. Затем умелым движением с помощью ножа, что лежал на столе, перерезал пуповину и взял ребенка на руки. Малыш тут же заплакал, и Михаил облегченно устало улыбнулся, удовлетворенно осознавая, что только что помог своему сыну появиться на свет. Похлопав его по спине, чтобы убрать околоплодные воды из его рта, он отнес его на кровать. Убрав нефритовые платины и надев камзол, Чернышев удостоверился, что жена все еще спит. Вышел из спальни и приказал слуге: – Приведи лекаря. Уже спустя несколько минут в комнате появился заспанный немец, который, казалось, не соображал, что происходит. Отослав слугу, Чернышев щелкнул пальцами перед носом лекаря, и тот как будто очнулся и воскликнул: – Что-то случилось? Отметив, что взгляд немца стал осознанным и тот вышел из гипнотического состояния, в которое был введен более часа назад, Михаил объяснил: – Наталья Алексеевна благополучно разродилась мальчиком. Осмотрите ее. Надо помочь ей убрать послед и обработать младенца. Я пошлю к вам ее горничную. – Разрешилась от бремени? Сама? – искренне удивился лекарь и тут же поспешил в спальню к роженице. Итак, наутро около десяти Наташа проснулась от болезненного дурмана. Придя в себя, она удивленно заметила, что лежит на чистой постели в чистой шелковой рубашке. Девушка посмотрела по сторонам, ощущая себя так, будто проснулась после крепкого сна. Но она отчетливо помнила свои нескончаемые мучения, когда малыш никак не хотел покидать ее чрево, причиняя нестерпимую боль. Проведя рукой по животу, она отметила ровную поверхность своей кожи. Рядом сидела Мария, ее горничная. Увидев, что барыня проснулась, та вскочила на ноги и затараторила, выбегая из комнаты: – Михаил Владимирович! Ваше сиятельство! Уже через миг около кровати появилась высокая фигура Чернышева, и он, склонившись над Наташей, заботливо спросил: – Как ты себя чувствуешь, милая? – Вполне сносно, – прошептала Наташа. – Что произошло? Я родила? – Да. Мальчика, – улыбнулся граф и сделал знак горничной, которая мгновенно бросилась к детской кроватке, стоящей неподалеку. Взяв спящего малыша на руки, Мария подошла к кровати. – Вот посмотрите, барыня, какой он розовый и щекастый! – воскликнула она, кладя мальчика рядом с матерью. – Ох, отчего-то я думала, что умру, – мрачно заметила Наташа, ласково проводя по головке малыша пальчиками. – Что еще за глупости ты выдумала? – удивился Михаил. – Боль была просто невыносима. А потом я даже не могла кричать от боли. – Теперь же все хорошо. Лекарь велел лежать тебе пару дней. Она вновь перевела взор на сына и, приподнявшись на локте, улыбнулась. – Какой он красивый, – невольно пролепетала она. Вдруг она нахмурилась, что-то вспомнив, перевела внимательный взор на мужа, который так и стоял у кровати. – Ты ведь был ночью здесь, когда я рожала? Граф побледнел, и его поза стала напряженной. Он никак не хотел, чтобы она хоть что-то помнила из того, что происходило этой ночью с того момента, когда он вошел в ее спальню. – Что ты помнишь? – спросил он глухо. – Ничего, – пожала она плечами. – Оттого и спрашиваю. Помню, ты положил мне руку на лоб. И мне сразу стало легче. А после все мутно, и ничего не помню. – Он промолчал, а она внимательно посмотрела на него и очень тихо, чтобы не слышала горничная, которая отошла с малышом, чтобы перепеленать его, вымолвила: – Миша, ты что-то сделал, чтобы помочь мне разродиться? Долгим поглощающим взором он смотрел на нее некоторое время, а после медленно кивнул. Она нежно улыбнулась ему и проворковала: – Благодарю, милый. Потом ты должен обязательно рассказать обо всем. – Если захочешь, непременно расскажу, моя пташка. Она улыбнулась ему в ответ и спросила: – Могу я назвать малыша Павлом? – Прекрасное имя, Наташа, – согласился он и, отойдя от ее, взял сына из рук горничной. Он чуть приподнял его к своему лицу и, заглядывая в лазоревые глаза малыша, ласково и важно обратился к нему: – Итак, Павел Михайлович, каковы на сегодня ваши планы? – Ты думаешь, он ответит тебе, Миша? – рассмеялась Наташа.