Коленька

Мне захотелось удариться головой об стену, а потом приложить об нее Чарскую. Она сошла с ума?.. Пожалуй, так и есть. Наверное, ей следовало выкупать свои заклады постепенно. По одному в неделю, чтобы не двинуться рассудком от лавины воспоминаний.

А может быть, она растерялась? Если бы Митрофанов встретился ей завтра или через месяц, Ольга наверняка бы сделала вид, что они не знакомы.

Я перевела взгляд на Николая Петровича. Его щеки покраснели, а глаза были круглыми, как блюдца. Мне показалось, что старик сейчас упадет, однако он стоял твердо, как скала, и, не отрываясь, смотрел на Ольгу Сергеевну. Его взор скользнул по ее лицу, высокой упругой груди, тонкой талии, подолу легкомысленного голубого платья. Все верно. Женщина, разменявшая восьмой десяток лет, должна выглядеть по-другому.

– Не понимаю… – медленно произнес Николай Петрович. – Я ничего не понимаю… Как?.. Оля…

Ольга не ответила. Она молча смотрела на него прямым немигающим взглядом. Митрофанов пришел в себя первым.

– Простите старика, – смущенно сказал он, отводя глаза в сторону, – я принял вас за свою давнюю знакомую. Вы очень на нее похожи. И… еще мне почудилось, что вы назвали меня по имени. Прошу меня извинить.

Я мысленно выдохнула. Чарская тихо усмехнулась.

– С возрастом всякое бывает, – негромко сказала она. – Зрение и слух начинают подводить, и человек перестает им доверять. Хорошо, что есть сердце. Оно всегда все понимает правильно.

Николай Петрович снова поднял на нее взгляд.

– Я помню это высказывание, – слабо улыбнулся он. – Его часто повторяла девушка, которую я любил в молодости. Она прочитала его в какой-то книге, и оно ей очень понравилось.

Чарская сделала навстречу ему осторожный шаг.

– Больше вы эту девушку не любите? – спросила она. – Прошло столько лет… Ваши чувства наверняка давным-давно остыли.

Николай Петрович глубоко вздохнул и тоже двинулся к ней.

– Мы же тебя похоронили, Оля, – дрогнувшим голосом сказал Митрофанов. – Я пятьдесят лет ухаживал за твоей могилой.

Чарская сделала к нему еще один шаг.

– Я, наверное, сошел с ума, – покачал головой Николай Петрович. – Разве это возможно? Разве вы можете быть ею? Я – седой старик с больными суставами и скачущим давлением. А вы… вы так молоды! И прекрасны…

– Я тоже постарела, Коля, – серьезно сказала Ольга Сергеевна. – Не верь глазам, они тебя обманывают. Я древняя старуха, которая только кажется молодой и красивой. Вы похоронили не меня. Я жива, Коля. И всегда была жива.

Митрофанов покачнулся. Мы с Чарской кинулись к нему и, подхватив под локти, осторожно повели в кабинет. Руки Николая Петровича мелко дрожали, дыхание стало отрывистым. У меня снова мелькнула мысль вызвать скорую помощь.

Господи, что за бред! Почему в этом ломбарде есть говорящий кот и неограниченное количество денег, но нет элементарной аптечки с валерьянкой и корвалолом?!

Мы усадили Николая на диван. Чарская села рядом с ним, а я поспешно налила в стакан воду и протянула ему. Митрофанов трясущимися пальцами принял у меня стакан и залпом выпил все его содержимое. А потом потянулся к моей бывшей начальнице и осторожно дотронулся до ее руки. Ольга крепко сжала его ладонь, а потом наклонилась и горячо поцеловала его пальцы.

Николай Петрович мягко высвободился из захвата и взял обеими руками ее лицо.

– Как это может быть? – в его глазах отражалась детская растерянность. – Почему?.. Где ты все это время была?

– Здесь, – Чарская махнула куда-то в сторону книжных шкафов. – В этом ломбарде. В этом городе. У меня были большие проблемы с памятью, Коля. Еще вчера я бы тебя не узнала. Возможно, мы встречались иногда на улицах, но не обращали друг на друга внимание. Ты думал, что я умерла. А я просто ничего не помнила.

– Я видел тебя в толпе каждый день, – серьезно сказал Николай Петрович. – Даже если тебя на самом деле там не было. Ты мерещилась мне в каждой высокой светловолосой девушке. Из года в год, из месяца в месяц. Я убедил себя, что это – горечь потери. Она разгоняет фантазию до небес и заставляет видеть то, чего на самом деле нет.

Он покачал головой.

– Я все равно ничего не понимаю, Оля. Что случилось с твоей памятью? Как ты все это время жила? И почему ты выглядишь так молодо? Это все медицина, да? Пластические операции?

– Медицина, – печально усмехнулась Ольга Сергеевна. – Иногда она творит чудеса, Коля. Такие чудеса, что они кажутся волшебством.

Николай Петрович откинулся на спинку дивана.

– Я хочу, чтобы ты мне все рассказала. Думаю, я имею право знать, что за чертовщина произошла в твоей жизни.

– Хорошо, – согласилась Ольга Сергеевна. – Но история будет долгой.

– Я никуда не спешу. Света, – он поднял на меня глаза. – Не возражаешь, если мы немного посидим в твоем кабинете?

– Не возражаю, – качнула головой я. – Разговаривайте.

Я взяла со стола свой мобильный телефон, подхватила на руки сидевшего у дивана кота, и вышла в холл.

– Прежде, чем ты начнешь свой рассказ, ответь мне на один вопрос, – услышала я, закрывая за собой дверь. – Ты замужем, Оля?..

В холле я опустила Сташека на пол, а сама уселась на подоконник.

«Ты заметила, как разволновался Митрофанов, когда увидел Ольгу?»

Кот тоже забрался на подоконник и расположился рядом со мной.

– Это было тяжело не заметить. Николая Петровича чуть удар не хватил. Если бы сюда явилась моя бабушка, которая умерла десять лет назад, я бы отреагировала точно так же. Хотя нет. Я бы еще заорала, как бешеная макака, и бросилась бежать.

«Ты недооцениваешь свое хладнокровие. Однако я говорю не об этом, Света».

– Ты говоришь о том, что он все еще ее любит? Да, я это заметила.

«Интересно, до чего они договорятся? До воссоединения или окончательного расставания?»

– Не знаю, – я пожала плечами. – Чарская с Митрофановым уже не те люди, какими были полвека назад. Если они решат остаться вдвоем, им придется заново друг друга изучать. Говорят, что притираться к человеку в пятьдесят лет гораздо труднее, чем в двадцать или даже в тридцать пять. Нашим же ребятам далеко за семьдесят. Ольга Сергеевна и Николай Петрович наверняка прекрасно это понимают. Однако, я думаю, что просто разойтись в разные стороны они уже не смогут. Знаешь, Сташек, каждый из них достоин того, чтобы провести остаток жизни с миром в душе и покоем в сердце. Разделят ли они эти мир и покой друг с другом или навсегда разбегутся в разные стороны – выбор за ними.

Чарская и Митрофанов вышли из кабинета спустя два часа. За это время я успела сбегать в соседнюю аптеку и (на всякий случай!) купить несколько коробочек с обезболивающими таблетками, успокоительным и сердечными каплями. Потом прогулялась до ближайшей кофейни, купила себе стаканчик кофе и сосиску в тесте для Сташека, после чего, по-прежнему сидя на подоконнике в холле, позвонила Олегу и сообщила, что немного задержусь на работе.

– Мы решили продолжить разговор дома, – сказала мне Ольга Сергеевна. – Не сидеть же тебе из-за нас в ломбарде до утра. Мы и так тебя задержали.

Мне хотелось спросить, у кого дома они собираются разговаривать, но сдержалась и просто кивнула. Эти двое были бледны и выглядели очень уставшими.

– Если хотите, можете завтра на работу не приходить, – сказала я Чарской. – С бухгалтерией я разберусь сама.

– Спасибо, – серьезно ответила она. – Идем, Коля. Нас ждет такси.

Митрофанов взял ее под руку, ласково мне улыбнулся, и они неторопливо вышли на улицу.