Обручальное кольцо

Женщина была очень худой. Кожа ее лица отдавала желтизной и так сильно обтягивала голову, что можно было разглядеть кости черепа, а узкие ладони с тонкими длинными пальцами напоминали птичьи лапки. Теплое зеленое пальто болталось на ней, как на вешалке, а из-под широкой вязаной шапки не выбивалось ни одного волоска, из чего можно было сделать вывод, что волос у женщины нет.

Даму звали Валентиной. Неделю назад она выписалась из окологического диспансера, в котором провела семь последних месяцев. Доктора не давали ей благоприятных прогнозов, однако она сумела вырваться из пучины болезни и теперь уверенно шла на поправку.

Сейчас это обстоятельство было единственным светлым проблеском в ее внезапно потемневшей жизни. Из больницы женщина возвратилась в пустую квартиру. Муж ушел от нее в прошлом году, когда после очередного курса химиотерапии она лишилась своей роскошной шевелюры, а врачи сообщили, что в перспективе ей придется сделать мастэктомию – операцию по удалению обеих молочных желез, так как от более мягкого лечения не наблюдалось никакого толку.

Родителей у Валентины не было – она похоронила их еще будучи студенткой, а прочая родня оказалась разбросана по стране, и ее здоровьем не интересовалась. Единственной поддержкой женщины являлись школьные подруги, которые утирали ей слезы по время тяжелого развода, навещали в больнице, и время от времени помогали деньгами – перед госпитализацией в онкодиспансер Вале пришлось уволиться из офиса, и теперь ей в прямом смысле слова не на что было жить.

Устроиться на работу в ближайшее время она не могла, принимать поддержку подруг стыдилась (они и так ей здорово помогали, а ведь у каждой из них имелась семья и куча собственных ежедневных трат), поэтому, собрав ворох более-менее ценных вещей, вроде золотой цепочки, большой серебряной броши и набора шахмат ручной работы, женщина явилась в «Кошачий глаз», дабы выручить немного денег на еду и оплату коммунальных услуг.

«Долго ты собираешься на нее пялиться? – голос Сташека раздался в моей голове так неожиданно, что я едва не подпрыгнула. – Выбирай воспоминание, оформляй бумажки и отпускай эту несчастную восвояси. Ты видишь, она еле сидит. Еще десять минут, и нам придется вызывать для нее скорую помощь».

«Я не знаю, что выбрать, – мысленно ответила я коту. – У нее столько подходящих воспоминаний, что у меня разбегаются глаза».

«Тогда бери любое. Оля так всегда делает».

О, не сомневаюсь. Оле глубоко плевать, как будет жить клиент, лишившись того или иного кусочка памяти. Я же так поступить не могу.

С каждым новым посетителем у меня появляется возможность увидеть что-то новое. К примеру, сейчас я вижу, что человеческая память – это паутина. Целостное полотно, из которого нельзя без последствий выдернуть ни единую нитку.

Например, у Валентины есть старый фартук, к которому привязан яркий эпизод из ее детства – пожар, случившийся на родительской кухне, когда восьмилетняя Валя пыталась самостоятельно приготовить жареную картошку. Если забрать этот эпизод, забудутся и другие – как старательно она вместе с мамой красила почерневшие стены, как тщательно и вдумчиво обучалась кулинарии, и с каким удовольствием колдует у плиты сейчас.

Или, скажем, тоненький плетеный браслет. Его подарила ей старушка-медсестра, когда Валентина проходила первый курс химиотерапии. С этим браслетом у нее связаны воспоминания о страхе смерти, выворачивавшем ее наизнанку в первые месяцы болезни. Между тем, именно они научили Валю стойкости, подарили несгибаемый стержень, который помог этой женщине справиться с недугом и выжить, несмотря на страшный диагноз, боль и печальные взгляды врачей.

«Грань между хорошим и плохим очень тонка, Света. Настолько тонка, что ее почти нет. В темном непременно отыщется свет, а в свете обязательно будет немного темноты. Ты об этом не думала, верно? Самое дурное воспоминание может возвысить человека до звезд, а самое хорошее – низвергнуть в пропасть».

«Ты предлагаешь обратить внимание на ее светлую память? – удивилась я. – Ну нет, Сташек. В жизни этой дамы не так много хороших эпизодов, чтобы лишать ее даже одного из них».

«Уверена? Может, все-таки посмотришь?»

Я мысленно пожала плечами и «перелистнула» странички с добрыми воспоминаниями. И сразу же нашла, что искала.

Обручальное кольцо. Символ верности и любви. Когда будущий муж надел Вале это кольцо на палец, она была готова взлететь в небеса. Она так сильно его любила!.. Так радовалась, что стала его женой, так старалась сделать их дом уютным, а его – самым счастливым человеком на свете.

Валя все еще носит это кольцо при себе. Но не на руке – ее пальцы сейчас очень тонкие, и колечко стало для них слишком большим – а на шее, как кулон. Только теперь этот золотой ободок радости ей уже не приносит. Он – символ горя и разочарования. Символ разбитого сердца, которое не может избавиться от горечи предательства и потери.

Валентина знает, муж к ней больше не вернется. Месяц назад он женился во второй раз, и очень этим доволен. Недавно они случайно встретились на улице. Несмотря на изменившуюся внешность, бывший супруг ее сразу узнал – Валя видела, каким презрением вспыхнул его взгляд – однако сделал вид, что они не знакомы.

Вспоминая их семейную жизнь, она не могла припомнить ни одного позитивного момента. А ведь их было много: совместные прогулки и поездки за город, семейные обеды и встречи с друзьями, букеты цветов и перекусы в уютных кофейнях. Она могла назвать тысячи эпизодов, когда им было хорошо вдвоем, однако каждый из них непременно перечеркивало резкое слово, жест или взгляд. Раньше Валя не обращала на них внимание, а теперь они выросли в ее памяти, как огромная сырая стена, отрезавшая все доброе и радостное.

Тем не менее, обручальное кольцо всегда с ней. Она не брала его только в больницу – опасалась, что случайно потеряет. А теперь снова надела на шею – как камень, который тянет ее вниз.

– Я могу дать вам за украшения восемь тысяч рублей, – сказала я Валентине, разложив на столе принесенные ею вещи. – И еще две за шахматы.

Лицо женщины стало печальным. Очевидно, она надеялась выручить за свои сокровища больше.

– Вижу, у вас есть еще кое-что интересное, – продолжала я. – Можете показать поближе ваше кольцо?

– Какое кольцо? – не поняла клиентка.

– Которое носите на цепочке. Оно виднеется из-за ворота вашего пальто.

Валентина вытянула цепочку из-под одежды.

– Это?

– Да.

– Я не хочу его закладывать, – она отрицательно качнула головой. – Это… это память.

– Жаль, – вздохнула я. – Если это то, о чем я подумала, вы могли бы получить за него пятьдесят тысяч рублей.

Глаза женщины стали круглыми, как блюдца.

– Пятьдесят тысяч? – изумленно переспросила она. – Разве оно стоит так много?

Я протянула руку, и Валентина сразу же вложила в нее свое украшение.

– Это электрум, – с важным видом сказала я. – Зеленое золото. Дорогая вещица.

– Странно, – пробормотала клиентка. – Я всегда думала, что в нем нет ничего особенного. Мой бывший муж купил его в обычном ювелирном магазине за очень небольшие деньги.

– Бывает, что и сокровища продаются за бесценок, – кивнула я. – Знаете, я ошиблась. Пятьдесят тысяч за это кольцо будет мало. Могу дать шестьдесят пять. Что скажете?

У клиентки перехватило дыхание.

– Согласна, – быстро сказала она. – Где нужно расписаться?

Я невольно улыбнулась.

Правильно, деньги ей сейчас нужны, а суммы, которую я предложила, наверняка хватит надолго. Без тягостных дум и эмоций ей будет легче коротать одинокие вечера, и потом, когда она окончательно поправится, проще найти человека, который поможет ей вновь поверить в себя.

Когда клиентка ушла, Сташек прыгнул ко мне на колени и ласково потерся носом о мой подбородок.

«Схватываешь на лету, Светлана. Молодец. Ольга будет тобой довольна».

Я почесала его за ухом, немного помолчала, а потом решилась:

– Сташек, я хочу задать тебе вопрос.

«Задавай».

– Скажи, не закладывала ли Чарская в нашем ломбарде какое-нибудь из своих воспоминаний?

Кот ответил не сразу. Он потоптался на моих коленях, потом легко прыгнул на стол и уставился на меня прямым немигающим взглядом.

– Сташек?

«Зачем тебе это, Света?»

– Просто скажи, закладывала или нет?

«Думаю, тебе стоит спросить об этом у нее самой. Я не вправе обсуждать такие темы».

– Значит, закладывала, – понятливо кивнула я. – Знаешь, мне почему-то казалось, что хранитель волшебной точки не может оставить в нем свои воспоминания.

«Ольга не всегда была хранителем. До определенного момента она вела самую обычную жизнь. Почему ты вообще заинтересовалась этой темой, Света?»

– Помнишь братьев Митрофановых, которые позавчера выкупали часы? Один из них показал мне старое фото, на котором был изображен его двоюродный дед и наша Ольга Сергеевна.

«И что с того?»

– А то, что я показала это фото Чарской. Себя она явно узнала, а деда Митрофановых – нет. Спрашивала у меня, кто этот человек и живой ли он. Олег сказал, дед хранил это снимок всю жизнь и никому не разрешал его трогать. Он был для него значим. Вернее, не он, а изображенная на нем девушка. Не сложно догадаться, что этих двоих связывали близкие отношения. А раз так, Чарская тоже должна о них помнить. Но она не помнит, Сташек. Тут одно из двух: или Ольга пережила сильный удар по голове с последующей потерей памяти, или заложила в ломбард свои воспоминания – с тем же самым эффектом.

«Я не понимаю твоего любопытства. Даже если все так и было, какая разница? Каждый человек имеет право сам распоряжаться своим имуществом, будь то еда, недвижимость или память. Если Ольга что-то и заложила в ломбард, то это было ее осознанное решение».

– Ошибаешься, – покачала я головой. – О какой осознанности ты говоришь, если посетители «Кошачьего глаза» понятия не имеют, что вместе со старым хламом закладывают свои воспоминания? Если бы им было об этом известно, они бы дважды подумали, прежде чем получать у нас залоговые билеты.

Кот отвернулся. Я глубоко вздохнула.

Если Чарская действительно оставляла заклад, она может этого не помнить. Или даже забыть, какую вещь заложила.

Сташек однажды сказал, у Ольги Сергеевны проблемы с базовой памятью. Сдается мне, эта проблема возникла, потому что Чарская когда-то была клиенткой нашего ломбарда.

«Мое мнение ты слышала, Света. Если тебе хочется обсудить тему Олиных воспоминаний, обсуждай их с ней. Я, как воплощенный дух волшебной точки, не могу и не хочу говорить на эту тему. Пойми меня правильно и не обижайся, ладно?»

Я улыбнулась и погладила его по мохнатой голове.

Обижаться на Сташека было глупо и бессмысленно. У каждого свой договор о неразглашении, верно? Меня беспокоило другое: если Чарская прочит меня на свое место, не случится ли со мной то же самое, что и с ней? Не пропадет ли из моей головы память о близких и дорогих людях? Не стану ли я такой, как она – вечно молодой, красивой и равнодушной?

Ольга Сергеевна ответов на эти вопросы не даст. Причем, не из вредности, а потому что ей нечего будет сказать.

Между тем, в этом городе есть человек, который, как мне кажется, способен хотя бы немного объяснить, что произошло с моей начальницей. Вчера вечером я долго болтала по телефону с Олегом. Мы договорились вместе поужинать и погулять по вечернему городу. Надо набраться наглости и попросить его познакомить-таки меня с Николаем Петровичем.