Дедушка

Олега просить ни о чем не пришлось. Вечером того же дня, во время ужина в кафе он неожиданно предложил:

– Света, как ты смотришь на то, чтобы познакомиться с интересным импозантным мужчиной?

– Положительно, – кивнула я. – И кто этот мужчина?

– Мой двоюродный дед. Николай Петрович пожелал устроить в субботу семейный обед и приглашает нас в гости.

– Я тоже приглашена?

– Да. Позавчера я вернул ему фото – то, которое показал тебе в ломбарде, помнишь? А заодно рассказал, что встретил девушку, похожую на его давнюю знакомую. Николай Петрович заинтересовался и попросил вас друг другу представить.

От радости я едва не захлопала в ладоши. Надо же, как удобно получилось!

– Обязательно приду, – улыбнулась я. – Твой брат тоже будет присутствовать?

– Нет, – Олег отрицательно качнул головой. – Пашу вчера положили в наркологию. Представляешь, он сам пошел к врачу и сам попросил направить его на лечение. На моей памяти такое впервые. Обычно его приходится укладывать в клинику силой.

На моих губах снова появилась улыбка.

– Мне кажется, теперь у него все будет хорошо.

Олег махнул рукой.

– Паша столько раз лечился и столько раз срывался, что я уже боюсь на что-либо надеяться. Кстати, – спохватился он, – забыл кое-что тебе рассказать. Сегодня я видел в городе твою начальницу. Ни за что не угадаешь, где именно.

– И где же?

– В двух кварталах от дома Николая Петровича, возле бывшего корпуса педагогического института. Кажется, раньше в нем располагался исторический факультет. Сейчас это здание пустует – факультет перенесли в другое помещение, а старый корпус собираются снести. Утром я ехал мимо него и вдруг увидел Ольгу Чарскую. Она стояла возле крыльца и смотрела на заколоченные окна. Причем, так внимательно смотрела, будто надеялась кого-то в них разглядеть. В этом, конечно, нет ничего особенного, однако меня почему-то зацепило.

О, меня бы такая встреча тоже зацепила. Вчера я работала в ломбарде одна, а Ольга Сергеевна отправилась куда-то по личным делам. Интересно, какие дела у нее могли быть в старом аварийном здании?..

Больше о Чарской в тот вечер мы не разговаривали. Зато обсудили погоду, особенности изготовления домашнего вина и кучу других интересных тем.

Общаться с Олегом было легко. И волнующе. Ему нравилось меня смешить, и пока я хохотала над его шутками, он смотрел на меня таким взглядом, что в груди становилось горячо, в животе порхали бабочки, а в душе пели соловьи.

Каждая минута этой встречи являлась драгоценной – в следующий понедельник у Митрофанова должны были возобновиться командировки, и нашему общению предстояло перейти в формат телефонных звонков и переписки в мессенджерах.

Это было печально. Когда-то я на собственном опыте поняла, что выражение «с глаз долой, из сердца вон» было придумано не просто так.

Что ж. Будет очень и очень жаль, если наши теплые отношения закончатся, едва начавшись.

Остаток рабочей недели в «Кошачьем глазе» прошел без происшествий. Чарская, вернувшись из отгулов, снова похвалила меня за проделанную работу и снова не задала ни одного вопроса о новом закладе.

В течение следующих дней у нас было многолюдно. Клиенты шли сплошной чередой, и ни одному из них Ольга Сергеевна не предложила принести в ломбард особенную вещь. Я могла бы поклясться, что, как минимум, двое посетителей были способны оставить «Кошачьему глазу» хорошее угощение, однако моя начальница не обратила на них внимание.

Создавалось впечатление, что питание волшебной точки Чарская решила полностью переложить на меня. Сама же она занималась чем-то иным, мало связанным с ломбардом и его клиентами, а официальные обязанности выполняла «на отвали».

Мне очень хотелось обсудить поведение Ольги со Сташеком, однако, после нашей последней беседы, задавать новые вопросы было неловко. Кот, между тем, перемены в Ольге заметил и сам. Пробегая в четверг мимо ее кабинета, я увидела через приоткрытую дверь их «разговор».

Сташек сидел перед Чарской на столе и пристально смотрел ей в лицо. Она же глядела на него усталым взором, не выказывая никакого беспокойства. Со стороны казалось, будто эти двое друг на друга любуются. Я же отлично понимала, что между ними происходит серьезная перепалка, и мне было искренне жаль, что я не могу ее подслушать.

После этой беседы между Ольгой и Сташеком установился военный нейтралитет. Клиентов они по-прежнему принимали вместе, но после этого кот уходил ко мне, и к Чарской больше не заглядывал. Когда же она сама зашла в мою норку, даже не поднял головы, делая вид, что сладко спит. Моя начальница в сторону обиженно кота тоже не взглянула.

– Света, через неделю я собираюсь взять отпуск, – сказала она мне. – Я не была в нем несколько лет, и жутко устала. После выходных зайди в мой кабинет, я передам тебе кое-какие бумаги.

Когда Чарская удалилась, я взяла Сташека на руки и ласково почесала за ухом.

– Скажи, друг, – обратилась к нему, – наша общая знакомая собирается в обычный отпуск или с последующим увольнением?

«Не знаю, – Сашек повернулся в моих руках и положил голову мне на плечо. – Но думаю, что в обычный. У нее в этом ломбарде еще есть кое-какие дела».

***

В субботу Олег заехал за мной в двенадцатом часу дня и повез в гости к деду.

Тот обитал в одном из старых районов города, состоявшем из невысоких домов, окруженных заплатками позеленевших газонов и паутиной пешеходных дорожек.

Глава семейства Митрофановых жил в двухкомнатной квартире, расположенной в длинной панельной пятиэтажке. Это был высокий крепкий старик в строгих прямоугольных очках с толстыми стеклами. Его пышная темная шевелюра, которую я видела на старом фото, оставалась такой же густой, однако сильно поседела и стала белой, как снег. Я знала, что Николаю Петровичу недавно исполнилось восемьдесят четыре года, однако больше семидесяти на вид никогда бы не дала.

Он встретил нас очень тепло. Олегу пожал руку, а меня обнял, как любимую внучку, по которой страшно соскучился.

Пока мы разувались и снимали верхнюю одежду, я то и дело ловила на себе его внимательный взгляд. А чуть позже, отправившись в ванную мыть руки, услышала сквозь шум воды, как Митрофанов сказал внуку:

– Ты был прав, Олежа. Эта девочка действительно очень похожа на Оленьку.

Эти слова заставили мою спину покрыться мурашками.

Обедали мы в гостиной. Мужчины перенесли туда большой кухонный стол, а я помогла расставить на нем угощение – два овощных салата, запеченную в фольге курицу и ароматную горку картошки, пожаренной со специями.

– Дедушка все это готовил сам, – подмигнув, сообщил мне Олег. – Он в нашей семье первый кулинар.

Еда оказалась очень вкусной. Курица таяла во рту, а картошки и капустного салата я съела больше, чем дед и внук вместе взятые. В середине застолья Николай Петрович достал из шкафа бутылку вина. Так как Олег был за рулем, мы со старшим Митрофановым дегустировали его вдвоем. Атмосфера за столом и так-то была непринужденной, а после красного полусладкого беседа и вовсе полилась рекой.

Николай Петрович постоянно шутил и рассказывал нам забавные истории, происходившие с ним, когда он работал в городском отделе архитектуры. Мы смеялись и воодушевленно травили байки о всяких пустяках.

В какой-то момент разговор переключился на семью и родственные связи.

– Порой диву даешься, какие интересные штуки выкидывают человеческие гены, – сказал нам Николай Петрович. – Взять хотя бы меня и Володьку – деда Олега и Пашки. Мы с Володькой были родными братьями, однако ж внешне нас за родственников никто не принимал. Я уродился высоким, а Володя – метр с кепкой. У меня волос был темный, у брата – светлый. Я лицом пошел в мать, Володя – в отца. Даже группы крови у нас были разными. Когда ж Володя женился, сын его, Димка, на него оказался похож, зато внуки – копия прабабки, и один, и другой. Вот как бывает, ребята!

– Конечно, бывает, – согласилась я. – Я тоже на родителей не похожа, мне лицо и фигуру тетушка подарила, папина родная сестра. Зато мои братья – вылитый отец. Мама любит шутить, что в нашем изготовлении она не участвовала – детей-то у нее трое, и ни один ее черты не унаследовал.

– Забавно, – улыбнулся Олег. – Кстати, дедуля. У Светы есть коллега, которая тоже похожа на твою подругу со старой фотографии.

– Причем, похожа гораздо больше, чем я, – поддержала его. – Не может ли она быть ее родственницей? Дочерью, например, или внучкой?

– Увы, нет, – покачал головой старик. – У той девушки наследников быть не может. Она рано умерла и не успела ни выйти замуж, ни родить детей.

Мы с Олегом переглянулись. Николай Петрович вздохнул.

– Оленькой ее звали, – с грустной улыбкой сказал он. – Оленькой Чурской. Статная она была, красивая – глаз не оторвать. И умница, к тому же. Окончила истфак, биографии князей и царей могла от начала до конца рассказать… Мы с ней с детства дружили, ребята. Она меня на пять лет младше была, я ее в школу провожал и защищал от местных хулиганов. Потом, в институте, с точными науками помогал. Ей они сложно давались. Оля все вздыхала: зачем, мол, историку математика? А мне за радость было уравнения для нее решать…

Старик усмехнулся.

– Мы ведь пожениться хотели, ребята. Я ей предложение сделал, а она согласилась. Однако ж ничего из нашей затеи не вышло.

– Почему? – осторожно спросила я.

– За полгода до свадьбы в квартире ее родителей случился пожар. Огня было не много, зато дым валил так, будто весь дом полыхает. В том дыму задохнулись ее мать и младший брат. Дело было поздним вечером – они легли спать и больше не проснулись. Оля тогда у подруги ночевала, а отец в ночную смену работать ушел. Так они вдвоем и спаслись. После этого случая в Олиной голове что-то сдвинулось. От горя, наверное. Она по родным сначала шибко убивалась, а потом вдруг спокойная стала, как камень, и такая же холодная. Будто подменили ее, ребята. Подруг узнавать перестала, забыла отца, а потом и меня. Знакомый психиатр говорил мне, что у людей от сильного стресса может быть временная потеря памяти. Подождать, мол, надо и подлечиться. Тогда, мол, невеста твоя придет в себя, и все у вас будет хорошо. Но Оля в себя не пришла. Через три месяца после пожара она ушла из дома, а еще через день у городской реки нашли ее туфельки. В том месте сильное течение, поэтому Олино тело водолазы обнаружили и подняли на берег только спустя три недели. Оно было распухшее и сильно обглоданное рыбой. Узнать в нем Оленьку оказалось почти невозможно, а потому хоронили мы ее в закрытом гробу. Так-то, ребята.

Я слушала его, затаив дыхание. Вот это история! Но, сдается мне, закончилась она вовсе не так, как думает этот добрый печальный старик. Есть вариант, что она не закончилась вовсе. Чтобы это проверить, придется мне в понедельник зайти во второе хранилище и побеспокоить его загадочную секцию номер три. Я даже знаю, что конкретно буду в ней искать.

После обеда, попрощавшись со старшим Митрофановым, мы отправились на прогулку. Не сговариваясь, приехали в городской парк и вышли на набережную реки – ту самую, где несколько десятилетий назад нашли туфельки утопившейся девушки.

– А ведь Николай Петрович свою невесту очень любил, – сказал Олег, когда мы неторопливо двинулись вперед вдоль каменного ограждения. – После ее смерти он остался холостяком. Отец рассказывал, что его два или три раза сватали к каким-то барышням, но до свадьбы дело так и не дошло.

– Наверное, твой дедушка пытался найти в них свою Олю, – грустно улыбнулась я. – И не нашел.

– Наверное, – кивнул Митрофанов. – Что ж, история печальная, но в то же время поучительная.

– Да? И какой же из нее можно сделать вывод?

– А такой, что иногда ожидание способно закончиться смертью. Когда ты знаешь, что рядом с тобой самый нужный и родной человек, не жди у моря погоды. Женись, выходи замуж, будь рядом как можно чаще, цени каждую минуту. Кто знает, вдруг эта минута окажется последней?

Мой спутник остановился. Я тоже остановилась и посмотрела ему в глаза. Они были глубокими и теплыми, как летние озера. Олег несколько секунд глядел на меня, а потом наклонился и нежно коснулся губами моих губ.