Глава восьмая, полная дворцовых тайн
— Повторяю, трое сопровождающих. И никаких животных!
Камергер Глуф говорил властным, хорошо поставленным голосом. Серо-голубой дворцовый мундир с золотым и серебряным шитьем сидел на его осанистой фигуре, точно влитой. На меня камергер не глядел вовсе, но как оказалось, видел.
— Ваши высочества, — он степенно поклонился сперва Камелии, затем герцогу Клогг-Скраппу, — прошу следовать за мной.
Повернулся и выплыл в открытые двери, явно не сомневаясь, что высочества и правда последуют, причем без промедления.
— В самом деле, к чему толпиться? — весело заметил герцог, оглядывая своих растерянных соплеменников. — Отдыхайте, господа. Успеете еще на приемах ноги отстоять.
И видом своим, и тоном он предлагал относиться к произошедшему как к забавному недоразумению. Но я чуяла, как от него разит недоумением и гневом.
— Уверена, завтрак вот-вот подадут! — принцесса сияла ярчайшей из своих улыбок, и вайнорские придворные невольно улыбались в ответ. Должно быть, они сочли тени под глазами Камелии и неживой цвет ее лица следствием бессонной ночи, не более.
Последние сутки выдались тяжелыми для всех. Снег пошел только вечером, но еще раньше на подступах к городу нам преградили путь огромные старые заносы, в которых вязли даже мамки. От их обиженных криков закладывало уши — казалось, будто оркестр неумелых трубачей дует в расстроенные трубы. Ржали замерзшие лошади. Маги, гвардейцы, слуги и молодые дворяне, которым пришлось расчищать дорогу, бранились, не стесняясь дамских ушей. Даже в комфортабельном дормезе все измучились и замерзли — телогреи теряли тепло вдвое быстрее обычного. Навстречу пробивался отряд ригонской гвардии, усиленный магами зимы, но и у них дела шли с трудом.
К тому времени, как мы добрались до Летнего дворца, стояла уже глубокая ночь. Столица в буквальном смысле тонула в снегу. По улицам мело, фонари не горели. Само собой, не было ни ликующих толп, ни торжественной встречи. Мы и дворец, чудо древнего магического зодчества, считай, не увидели. Подъехали к одному из задних входов — и сразу внутрь.
А там — этот самый Глуф, хмурый и недовольный. Можно подумать, мы нарочно задержались в пути, чтобы не дать ему выспаться!..
Вопросы и просьбы измученных, замерзших людей он отмел без разбору и взялся распоряжаться так, будто перед ним не принцесса могучей державы и его будущая королева, а бедная родственница с выводком голодных детей. Которых, разумеется, никто не ждал. Возникла путаница с покоями, для свиты не хватало спален. Граф Скадлик вертелся тут же. Он пытался подсказывать и указывать, внося тем самым еще большую сумятицу.
В покоях был накрыт холодный и весьма скромный ужин. Увидев, как Кайса угощает меня кусочком сыра, камергер возмутился: "Не кормите кошку со стола. Завтра вам пришлют прислугу, чтобы носила ей потроха с кухни".
Утром действительно принесли потроха. А когда Кайса хотела поделиться со мной вареным яйцом, принцесса сказала, что надо уважать правила дома, под крышей которого мы пока лишь гости. Моя принцесса! Та, что плакала, уткнувшись лицом в мой мех и делила со мной свои кошмары. Та, о которой я знала все или почти все — и которой сочувствовала всей душой…
Впрочем, комнаты, отведенные нам, были удобны, а главное, хорошо протоплены. Пусть я и снежная кошка, но уснуть в тепле — это блаженство.
Все думали, утром король Альрик зайдет лично поприветствовать свою невесту и ее спутников. Даже герцог Клогг-Скрапп так считал и, надо полагать, не без оснований.
Невыспавшиеся вайнорцы встали ни свет ни заря, чтобы успеть нарядиться и причесаться. Маялись почти три часа. А король через Глуфа пригласил Камелию разделить с ним завтрак. Вернее сказать, приказал.
— Кайса, останьтесь с Белкой, — велела принцесса.
Кавалер Джеруч стоял в стороне с безучастным видом — наготове блокнот и карандаш. Ни дать ни взять примерный слуга. Только глаза — пожар в ночи. Камелия на него не смотрела. Коралловое платье, которое графиня Виртен выбрала для нее, чтобы произвести впечатление на жениха, лишь подчеркивало мертвенную бледность принцессы.
Вместе с ней на королевский завтрак отправились герцог и графиня. Из фрейлин выбрали Магрет, и та смерила Кайсу победным взглядом.
— Вот так, Белка, — прошептала Кайса, прижимая меня к себе. — Нас с тобой бросили.
— Не горюйте, прелестная барышня, королевская гвардия Вайнора к вашим услугам!
Виконт Дегеринг. Кто же еще?
Кайса посмотрела на него неодобрительно и сделала шаг в сторону.
С тех пор, как фендрик Ойсин свалился нам как снег на голову, она заметно охладела к предмету своей прежней страсти. Хотя быстро выяснилось, что Ойсин жених незавидный — младший сын обедневшего рода. Но Кайса принимала его ухаживания и хранила его розу, только время от времени вздыхала о том, что юноше не хватает стати. Она так и говорила о нем — "юноша", подчеркивая несерьезность их общения.
Увы, сейчас фендрика рядом не было. Ригонские гвардейцы покинули нас вчера у стен дворца.
— Позвольте, я приму эту тяжесть из ваших нежных ручек, барышня Кайса, — проворковал Дегеринг низким голосом и наклонился, явно намереваясь меня сцапать.
Я зашипела.
— Не трогайте ее, виконт, — Кайса отошла еще на шаг. — Вы же видите, Белка вас боится.
Он тут же сократил расстояние.
— А вы, милая Кайса? Вы тоже меня боитесь? — низкий голос виконта стал еще ниже, длинная рука, протянутая ко мне, изменила направление и коснулась оборки на горловине девичьего платья.
— Виконт, оставьте барышню в покое, — произнес Джеруч вроде бы и негромко, но так, что все услышали.
Его лицо было все так же холодно, а взгляд так же горяч.
— Вы что-то сказали, кавалер? — виконт снисходительно взглянул на него через плечо.
Эйланец усмехнулся в ответ:
— Не знал, что в вайнорской гвардии держат тугоухих.
— Да как вы смеете!
Мы с Кайсой были забыты. Пара шагов, и бравый офицер уже стоял перед неосторожным секретарем. Я спрыгнула с рук Кайсы и вскочила на столик между двумя диванами, чтобы видеть обоих.
А посмотреть было на что. Эйланцы народ невысокий. Можно было подумать, что на Джеруча надвигается не человек, а осадная башня. Лицо виконта покраснело, усы грозно топорщились. Но кавалер и бровью не повел. Он глядел на противника задрав голову — а казалось, сверху вниз.
— Считаете себя оскорбленным? — произнес Джеруч с предвкушающей усмешкой.
Да он же драки ищет! Любимая пошла на встречу с другим, горячая эйланская кровь кипит, злость требует выхода…
— Ах господа, что вы как дети малые! — между спорщиками вклинилась баронесса Геральдина и, обернувшись к Дегерингу, уперла ладонь ему в грудь. — Стыдитесь, виконт!
Дегеринг поглядел на ее ладонь, на саму баронессу, молодую вдову в самом соку, затем через ее голову сверкнул глазами на эйланца, словно бы говоря: "Сочтемся", и снова обратил взгляд на баронессу.
— Не смею спорить с дамой, — в его голосе появились воркующие нотки.
Секретарь принцессы презрительно дернул углом рта, но Дегеринг уже не глядел на него. Геральдина держала виконта под руку и тянула за собой, и он шел, ухмыляясь в усы.
Представление было окончено, зрители стали покидать партер, и я выскользнула из покоев принцессы — пока моя наседка не опомнилась.
Прав Даниш: придворная жизнь — не сахар, не пряник и не пирожок с малиной.
Принцессины волшебные сундучки к концу пути оскудели, последние запасы Фреда придерживала для госпожи. И верно поступала. Может, за королевским столом ее высочество и попотчуют по-королевски, но пока дворцовое угощение не радовало.
Определенных планов у меня не было. Неплохо бы отыскать королевские покои и подглядеть одним глазком, как принимает нашу принцессу молодой и красивый правитель Ригонии. Вдруг он ей понравится?
Странное дело: проведя с дочерью вайнорского короля несколько дней и ночей, я уже считала ее своей, а Альрика, короля моей страны, — чужаком, от которого неизвестно, чего ждать.
Но больше всего хотелось просто прогуляться по знаменитому Летнему дворцу, который я столько раз видела на картинах и гравюрах!
Писали, что он не построен, а выращен. Сила лета соединила целый лес в стены и перекрытия, а сила земли заставила их окаменеть.
До сих пор я была уверена, что это просто легенда. Искусный мастер вырежет стебель и лист со всеми прожилками и порами так, что его будет не отличить от настоящего — выдаст только материал. Даже мой отец так умел.
А сейчас я не знала, что и думать. Цветы, оплетающие стены в комнатах принцессы, были бледнее живых и на ощупь — каменные; я их лапой потрогала, даже лизнула! Но на лепестках, на тонких листочках искрились капельки настоящей росы, которые исчезли после рассвета. А еще цветы пахли спящей жизнью, как пахнут озимые под снегом.
Так же пахли стены в коридорах, увитых виноградом и какими-то незнакомыми растениями с мелкими цветочками-звездочками. Цвет был естественный и не походил ни на краску, ни на эмаль, ни на природный камень.
Пол под лапами выглядел как художественный паркет с изысканными узорами, выложенными кусочками древесины разных пород и оттенков, но ощущался как гладкий камень.
И еще одна странность: во дворце было тепло, но я не видела ни печей, ни телогреев. Как они отапливают такие просторы?
Раздумывая об этом, я не забывала уворачиваться от встречных людей. Это когда я была черной и шныряла по дворам и проулкам, меня никто не замечал. А сейчас едва ли не каждый отпускал какое-нибудь замечание, норовил погладить и потискать. Один разряженный молодчик хотел наподдать мне сапогом и разразился хохотом, когда я подпрыгнула и бросилась бежать.
Иногда до меня доносились съестные запахи. Но важные слуги в строгих ливреях глубокого темно-вишневого цвета не спешили угощать кошку с барских подносов, а входить в комнаты вслед за ними я не решалась — слишком легко оказаться в ловушке.
За дверями, открытыми и закрытыми, в залах и коридорах, всюду журчали голоса — разговоры, вопросы, приказания. Дворец негромко гудел, как улей, полный сотен, а может, и тысяч пчел.
Мой слух не сразу вычленил в этом гуле кое-что необычное.
—…этот дворец без вас был, как увядший парк, моя прелестная фиалка.
— Может быть, и фиалка, граф, но никак не ваша!
Будь я проклята, если это не хрустальный голосок и манерный тон барышни Агды!
— Пока нет, моя красавица, но только пока! — А это не граф ли Скадлик сипит? — Я приложу все силы, чтобы…
Голоса стали удаляться, слов было уже не разобрать.
Да что я стою столбом? Надо догнать, проследить!
Что Агда делает во дворце? Кавалер Льет тоже тут? А старая ведьма?
Я заметалась, пытаясь угадать направление, в котором двигались собеседники, свернула в один коридор, в другой.
— Пр-ривет, кр-расивая! Куда тор-ропишься? Поговор-рим!
На моем пути вырос толстощекий дымчато-серый кот. Вот где Морда! Тяжелый костяк, мощная холка, крупная лобастая голова с маленькими округлыми ушками и темно-золотыми глазами. Шерсть кота видом напоминала плюш, на шее красовалась бархатка с синим камнем.
Несмотря на внушительные размеры, двигался зверь красиво и плавно. А еще он оказался красноречив — куда красноречивее моих хвостатых знакомых из храма Свена и Свяны.
— Жар-ркая кошка! — урчал кот, заходя то справа, то слева и норовя коснуться меня усами. — С виду белый снежок, а внутр-ри гор-рячая, как лето. Пойдем со мной, жгучая кошка, и я спою тебе песню луны и звезд!
— Экий ты пр-рыткий, др-ружок, — мой ответ против воли вылился в раскатистое мурлыканье. — Даже не пр-редставился, а уже пр-ро звезды завел!
Какая-то часть меня все еще прислушивалась, пытаясь уловить за завесой шумов, звуков и голосов один, нежный и звонкий. Вдруг еще не поздно? Вдруг найду, догоню? Оттого внимание мое рассеялось, и я подпустила мордатого кота слишком близко. Он боднул меня в шею, горячий язык-терка прошелся по уху.
— Люди зовут меня Кавалер-р…
— А я зову — нахал!
Получи лапой по толстой щеке!
— Упр-рямая, гор-рдая, — пропел кот. — Нр-равишься.
— А ты мне — нет!
— Непр-риступная. Покор-рю… Хочешь р-рябчика?
"Хочу-у!" — простонала пустота в животе, рот наполнился слюной.
— Сырого? — уточнила я, сумев на этот раз сдержать непрошеное урчание.
— Жар-р-реного! — пророкотал кот от души, пытаясь прижаться ко мне и обнять хвостом.
— Не хочу!
В голову пришла мысль поинтереснее:
— Мне надо найти пару людей. Вернее, одну девушку. Невысокая, темные вьющиеся волосы, большие карие глаза, очень кр-расивая…
— Покажи! — прервал меня кот.
Как это — покажи? На всякий случай я нарисовала в своем воображении барышню Агду, какой она приходила в наше ателье и какой была в доме Снульва, со всеми подробностями, которые смогла припомнить.
Золотые кошачьи глаза напротив вспыхнули яростью, и мысли мои оборвались — вместе с сердцем…
Но взгляд Кавалера был направлен не на меня, а на что-то за моей спиной. На то, что шумно дышало, цокало когтями и воняло псиной!
— Беги, кр-расотка! Я его задер-ржу-у!
Я оглянулась. Выйдя из-за поворота, к нам приближался каштаново-рыжий, с белой грудью, бульдог, и на его морде было написано злорадное предвкушение. Обвисшие щеки мерно покачивались при ходьбе, напоминая о брыластом графе Скадлике, который любезничал с барышней Агдой.
— Гр-рыз, — сообщил Кавалер сквозь зубы.
Среди кошек и собак, как и среди людей, есть добрые души, а есть грубияны и забияки. Грыз явно принадлежал к последним. Его слюнявая челюсть опустилась, обнажая клыки, в горле заклокотал рык, похожий на злой хохот — и все во мне обмерло. Да эта зверюга нам головы пооткусывает… И ни одного человека в коридоре! Только что кишмя кишели, а тут будто сдуло всех.
Кавалер поставил спину горбом и завыл, суля врагу лютую смерть, его плотная шерсть враз поднялась, превратив кота в тугой мускулистый шар, ничуть не меньше бульдога.
Но Грыз и не подумал испугаться, напротив, прибавил шагу.
— Беги-и-у-у! — закричал Кавалер и первым ринулся в бой.
Они коротко сцепились, и кот отпрыгнул, оставив на песьей морде кровавую отметину. Бульдог с рычанием бросился за ним.
В коридоре были ниши, в нишах стояли статуи, лучезары и диванчики для отдыха. Я вскочила на ближайший, и Грыз, как пушечный снаряд, пронесся мимо на расстоянии вытянутой лапы.
Мне случались переживать стычки с собаками. Мелких можно было поучить уму-разуму, с крупными тактика проста: когтями по носу — и деру! Но Кавалер бежать не собирался, а я не могла его бросить. Все-таки он кот, а я человек, я за него в ответе. И когда бульдог вновь оказался рядом, съездила ему по гузке, покрытой коротенькой шерсткой.
Пока Грыз крутился на месте, пытаясь понять, кто его так, я взлетела с сидения на спинку, с нее — на соседний диван, потом на следующий. Бульдог кинулся за мной, но нарвался на когти Кавалера.
Так и мы и гоняли пса, доставая то сверху, то снизу, а он разевал свою жуткую малиновую пасть, ронял слюну и клацал зубами. В крови у меня мешались азарт и ужас — это была опасная игра!
Раз бульдожьи клыки щелкнули у самого моего уха. Потом Грыз загнал Кавалера под диван, и оттуда донесся такой пронзительный вопль, что у меня шерсть встала дыбом. Через секунду кот вырвался — с виду невредимый, только драгоценная бархатка исчезла с шеи. Но было ясно, что с бульдогом нам не сладить.
Я огляделась. Напротив моего дивана на цветочном постаменте стоял лучезар, его матовый плафон был выполнен в виде бюста древнего философа. Удачно придумано: философ сиял истинным светочем мудрости.
И очень мудро с его стороны было оставить рядом с собой местечко для кошки.
Вспрыгивая на постамент, я чуть не сорвалась — под лапу попала прядь длинной на груди шерсти. Моей же собственной!
Крикнула Кавалеру:
— Гони его сюда!
Грыз тоже это слышал. Но если я ни слова не разбираю в его рычании и лае, верно, и он не понимает по-кошачьи?
Кот метнулся к постаменту, бульдог — за ним, и я столкнула философа с сияющих высот мудрости. Философ ударил Грыза по плечу, упал на пол и раскололся.
Пес бросился наутек.
Мне наша схватка показалась вечностью, но на самом деле прошло всего несколько минут, и на тарарам, который мы подняли, наконец прибежали люди. С руганью, криками "Ату!" — и чем-то длинным и хлестким в руках. Я не разбиралась и не присматривалась, а улепетывала во все лопатки, как и надлежит кошке, застигнутой за безобразием.
Бежала, пока крики за спиной не стихли, а коридоры не опустели, пока не показалось, что сердце сейчас разорвется от бешеного стука. Остановилась, забилась за какую-то то ли портьеру, то ли шпалеру и долго сидела, приходя в себя. Лапы были как студень, в голове стоял шум, под грудиной все дрожало мелкой дрожью.
Видимо, меня занесло в отдаленную часть дворца. Коридоры здесь были уже, стены затканы не цветами и виноградом, а скромным травяным покровом. Я выбрала самый широкий коридор и пошла по нему. Коридор окончился небольшим круглым залом с запертыми дверьми. Дальше хода не было.
Оставалось только вернуться назад и попробовать другой путь.
В это время в коридоре раздались спорые шаги. Прямо на меня стремительно шел молодой светловолосый мужчина в легкой котиковой шубе, надетой поверх богатых одежд. За ним поспешал пожилой человек, должно быть слуга, хоть и не в ливрее, пытаясь набросить на плечи идущему другую шубу, песцовую. Молодой отмахивался от него не глядя, как от мухи.
— Отстань! Некогда! Мне надо…
Он сбился с шага, рванул ворот, и глаза его на миг вспыхнули сними огнем.
Я притихла у стены, не зная, что лучше — бежать или проявить выдержку? Может, эти двое выведут меня, куда нужно?..
— Снежная кошка, — молодой криво усмехнулся. — Надо же.
Лицо его было пепельно-бледным, на лбу и висках блестела испарина.
Уф, прошел мимо!
Поежился, на ходу обернулся к своему спутнику и выхватил у него шубу:
— Ладно, давай! И не ходи за мной, я быстро!
Он направился к одной из дверей круглого зала, и дверь, вся в завитках вьюнов, распахнулась перед ним сама, явив всепоглощающую черноту, а потом, очень медленно, закрылась. Я успела увидеть, как человек идет — и при его приближении вспыхивают огни, превращая зловещую черноту в обычный дворцовый коридор.
Я могла бы проскочить за ним. Но сил на еще одно приключение не было…
Пожилой слуга тяжело вздохнул и побрел обратно. Я пристроилась следом.
Когда мы выбрались в оживленные коридоры, к моему проводнику бросились двое в серо-голубых дворцовых мундирах.
— Где он? Что сказал?
— В храм пошел, — ворчливо отозвался слуга.
— И ты его отпустил? Одного?!
— Я, благородные господа, его величеству не сторож и не начальник! В другой раз сами попробуйте не пустить.
Слуга обошел придворных и двинулся по своим делам.
А я осталась у стеночки с открытым ртом, пытаясь соотнести болезненное лицо, которое видела четверть часа назад, с портретами, висящими у нас в ратуше, и в гимназии, и в купеческом собрании, и в театре, и в парадных залах богатых домов — да всюду! С гравюрами в газетах, с ночными кошмарами Камелии…
Молодого короля всегда изображали писаным красавцем — с золотыми кудрями, с ликом гордым, величавым, как и подобает величеству, однако благожелательным.
В жизни волосы у Альрика оказались пепельно-русыми и прямыми, черты вполне правильными и в общем приятными, но из тех, про которые говорят ни рыба ни мясо.
Тот же Даниш гораздо интереснее. Весь цельный, такой, как надо, безо всяких "но", "вполне", "вроде бы" и "в общем". Рыжина и веснушки, что бы ни говорила Кайса, очень ему шли. Еще бы поступал, как приличный человек, цены бы ему не было! Я попробовала вообразить Белого Графа с серебряно-снежной шевелюрой и синими фонариками в глазницах, вроде тех, что сверкали меж век у короля… Не получилось.
Мысли снова вернулись к Альрику. В нем чувствовалась загадка. Но не та, которую хочется разгадать во что бы то ни стало, а та, от которой лучше держаться подальше. Он был… словно одержимый, вот верное слово.
Бедная Камелия!
* * *
Есть такое выражение: "Сила кипит в крови". Альрик знал, каково это, помнил по прежней жизни, по легкой власти над родной стихией.
Сейчас же сила не горячила ему кровь, а выстуживала.
Он не мерз на холоде, как мерзнут обычные люди и как сам он мерз прежде, но тело все время пробирал озноб, словно при болезни. Особенно во дворце, в обители лета… Не помогали ни меха, ни телогреи. Магия, заключенная в древних стенах, и его собственный врожденный дар как будто противились тому новому, что он нес в себе. Это новое душило, жгло ледяным огнем, требуя выхода. Но когда Альрик пытался приложить его к делу, не слушалось и рвалось из рук.
На открытом воздухе, среди снегов, стужа внутри и стужа снаружи приходили в равновесие, и ему становилось легче. Жаль, ненадолго.
Вот и сейчас, стоило выйти, как небо нахмурилось и белые хлопья посыпались на дворцовый парк, будто пух из рваной перины. Ветер собирал их и швырял в лицо Альрику. Снег под ногами делался то вязким, то скользким, а стылый голос, который Даниш называл песней, звучал подобно ворчанию злого старика.
Чем настойчивей Альрик пытался остановить разгул зимней стихии, тем хуже выходило. Папаша Болли советовал не рвать жилы. Но Болли, при всей его житейской мудрости, человек простой и не знает, что чувствует маг, распираемый непокорной силой — и что чувствует король, видя, как страдает от этой силы его страна.
Винили, разумеется, Даниша. Тот, связанный словом, молчал, и от этого на душе было еще паршивее.
Где носит этого бездельника? Приказано — прибыть без промедления!
Снег роился вокруг, застилая глаза, но Альрик наконец уловил в воздухе незримые токи и толчком разметал их в стороны — белый фонтан так и взвился. Кое-как проторенная дорожка привела к павильону, построенному в староригонском стиле: арочные своды, стрельчатые окна, шатровые крыши. Альрик забежал внутрь, сбросил шубу, густо запорошенную снегом, прямо на мозаичный пол и спустился в подземелье, соединяющее дворцовый парк с Храмом Всех Богов. Двери открывались и закрывались, покорные его воле, на стенах вспыхивали лучезары, освещая путь. Может быть, Летний дворец и ревновал Альрика к чуждой силе, но слушался пока беспрекословно.
Служители Двуликого в черных и белых хламидах проводили его в Зал Вездесущности. Их лица были скрыты двухцветными масками, однако в глазах, глядящих сквозь прорези, чудилось осуждение.
Высокие двери, украшенные луной и солнцем, сомкнулись за спиной короля. Перед ним в полукруглом зале лежала… Нет, не карта — сама Ригония в миниатюре. Горы из агата и яшмы, леса из малахита с крохотными рукотворными деревьями, тундра из оникса, луга из жадеита, реки из халцедона. Все это омывалось лазуритовым океаном на западе, двумя заливами из сине-зеленого апатита на юге и востоке, а на севере — Студеным морем из синего с белым содалита.
Города были обозначены двумя-тремя зданиями, выполненными с детальной точностью. Альготу воплощали собой сразу четыре. Летний дворец, похожий на рощу, сросшуюся в одно целое. Храм Всех Богов с его тысячью башен — на самом деле их было триста, но кто станет пересчитывать? Храм Свена и Свяны, облицованный красным янтарем, напоминал фруктовое желе. И Дворец-на-воде, принадлежащий герцогу Флоссену, владыке рек: кусок граненого аквамарина на глади из адуляра.
Альрик невольно засмотрелся, и очутился там, — у подножия водного дворца, вмиг выросшего в гигантскую льдистую глыбу, облепленную снегом.
Город стоял вокруг черно-белым призраком — словно Двуликий. Свистел ветер, гоня по улицам стаи белых мух. Впрочем, улиц не было. Были тропинки, протоптанные среди сугробов выше человеческого роста. По ним кое-как пробирались люди, укутанные в шубы, тулупы, платки, шарфы и все, что нашлось мехового, шерстяного и теплого.
Фонарщик, неуклюжий от нанизанных на него одежек, пытался пристроить лестницу к занесенному до половины столбу. Женщина, укутанная так, что нельзя было понять, молода она или стара, с трудом тащила за собой детские салазки с десятком поленьев.
Старик в ватной кацавейке, перевязанной крест на крест двумя женскими шалями, поскользнулся, сходя с крыльца, и чуть не упал. Альрик вскинул руку — хотя ловить оборванца королю не по чину. Своевольная сила сорвалась с кончиков его пальцев и накрыла улицу снежной бурей.
— Нет! — Альрик отшатнулся. — Только не Альгота!..
Город исчез, и у ног короля вновь раскинулась карта Ригонии, но он едва различал подробности рельефа, повторяя про себя, как заклинание, как молитву: "Только не Альгота, только не Альгота…"
Взгляд застилала пурга, яростный холод распирал грудь, и держать его в себе не было больше сил.
"Только не Альгота!"
Альрик выбросил вперед обе руки, указывая на север, туда, где были лишь заснеженные горы из мохового агата, а у их подножия притулилась одна-единственная вайнская деревенька, отмеченная маленьким храмом кого-то из мелких божков. Поселения гобров на карте не обозначались.
Тут же вспыхнуло видение: на бревенчатый храм налетел буран, тревожно и жалобно звякнул набатный колокол, но звук его потонул в вое ветра. Сама деревня лежала ниже, скрытая снежными завалами. Домов и дворов во вьюжной круговерти было не разглядеть.
Альрик и не пытался.
Он отвернулся и пошел к выходу.
Северяне народ привычный, справятся. И он справится. Скоро приедет Даниш, и Альрик вытрясет из него нужные подсказки.
А потом настанет Ночь Всех Богов…
* * *
Боль была такой, что в глазах потемнело. Рауд даже покачнулся. Показалось, что кровь в жилах превратилась в лед, а потом вскипела, как варево в ведьмином котелке. День померк, обернувшись полярной ночью, время растянулось, открывая туннель из настоящего в будущее…
В селеньице по имени Виймен буря срывала крыши и заносила дома до печных труб, падали околевшие животные, а у домов вырастали погребальные вехи, воткнутые прямо в снег. Когда по весне к Виймену вышел охотник-гобр, ни над одной трубой не поднимался дым…
Рауд заскрипел зубами, гоня морок прочь. Хотелось заплакать или убить кого-нибудь, и он знал кого!
Из-за облаков над Белым замком выглядывало солнце. Будто насмехалось. Рауд вошел в сахарно-серебристую пещеру часовни, посвященной богине зимы — единственной на всю Ригонию. Снег здесь не таял даже летом.
Прежде он бросил бы на алтарь крупицу божественного дара. Но теперь дара не было, а врожденной магии для призыва недостаточно.
Однако Рауд знал, что делать.
"Храм мой из снега, алтарь изо льда…"
Искрящаяся пыльца со стен собралась в его ладони в тонкий кинжал, лезвие полоснуло по запястью, и кровь, такая алая на бледном клинке, медленно вобралась в снежные поры.
Рауд вслух прочел начертанное на стене серебряной вязью:
— Бог один, и много их, свой лик для каждого дня. Ныне узрите вы лик зимы, ныне узрите меня!
Формула, после которой богиня не могла не ответить.
Она явилась перед ним белой тенью без лица, тусклой, как зимний туман.
— Зачем звал? — голос звучал тихо, далеко, будто со звезд, и в нем слышалась вселенская скука.
— Ты знаешь — зачем, — сказал Рауд, сдерживая злость. — Ты сама показала мне.
Силой проникать взором сквозь пространство он не обладал и в лучшие дни — только с помощью карты. А о времени и говорить нечего. Это вне человеческих возможностей.
— Нежа, не дай Виймену погибнуть!
Богиня долго смотрела на него, склонив голову к плечу.
— Они могли бы стать моими детьми. Но… пусть живут.
Рауд перевел дух.
— И оставь в покое Альготу.
Нежа резко выпрямилась, прибавив в росте, в лицо Рауду хлестнул колючий ветер — будто пощечина.
— Тот, кто не служит мне, не вправе просить!
— Я послужу.
Терять ему больше нечего.
— Мне не нужна твоя служба отступник. Мне ничего от тебя больше не нужно!
— И ты оставишь силу ему? — спросил Рауд.
— Силу получит достойный. Ты — достоин?
Богиня недобро рассмеялась, и ее белый силуэт начал таять.
— Стой! — опомнился Рауд. — Зачем тебе девушка?
— Посмотрим… Может быть, она — достойна?
* * *
Весь следующий день я не покидала комнат принцессы, заново переживая волнения дня предыдущего. Клонило в сон, но стоило закрыть глаза, передо мной раскрывалась жаркая пасть Грыза, щелкали зубы, страшный голос кричал "Ату!" и кто-то гнался за мной, стуча сапогами по паркету.
Еще донимал голод. Служанка-ригонка с брезгливой миной поставила передо мной новую миску с кровавыми внутренностями, а забирая старую, с душком, прошипела: "Не хочешь, ну и голодай!"
Когда она ушла, Кайса с жалобным видом обернулась к принцессе:
— Ваше высочество…
— В самом деле! — нахмурилась Камелия. — Хватит мучить животное.
И велела Фреде выдать мне мясного рулета из волшебного сундучка — "сколько съест".
Я не стала себя сдерживать. Неизвестно, когда еще в этом цветочном дворце представится шанс наесться не просто досыта, но и со вкусом.
Камелия была сердита, настроение среди вайнорцев царило подавленное и растерянное. Из разговоров выяснилось, что за завтраком король обошелся с невестой неласково и сбежал еще до десерта — неизвестно куда и по какой причине.
На обед принцессе, герцогу Клогг-Скраппу и графине Виртен подали свекольный суп и тефтели с беконом и кабачками, а прочим придворным что-то совсем скучное.
Стоило прислуге удалиться, графиня стала перебирать сомнительные реплики Альрика. Больше всего ее покоробило замечание насчет подарков. "Я слышал, вы получили так много подношений от наших подданных, — будто бы сказал король, — что мамонтам не хватало сил тянуть гуж. Верно, поэтому вы так припозднились. Мы ждали вас вчера до вечера по хорошей погоде, а потом вынуждены были отпустить метель. Нельзя долго притеснять природу…"
— Думаю, его величество не совсем удачно выразился, — миролюбиво заметил герцог. — Очевидно, он желал отметить воодушевление, с коим народ Ригонии принял нашу Камелию, и извиниться за то, что Альгота встретила нас непролазными снегами. Не будем слишком строги…
— А я думаю, — отрезала графиня, — что он знает! Я ведь говорила вам…
Она повернулась к принцессе.
— Нора! — в голосе герцога прорезалась непривычная сталь.
Графиня взглянула на него с испугом.
Клогг-Скрапп выразительно оглядел комнату и постучал себя по мочке уха.
Да, ваша светлость, чужие уши тут есть, и ближе, чем вы думаете. Правда, королю я вас не выдам. А графу Данишу…
Я так и не решила, сообщать ли ему о Камелии и Джеруче. С той ночи принцесса ни разу не заговаривала со своим секретарем, даже не смотрела в его сторону. Может быть, страстное свидание в Небенске было прощанием и теперь все кончено? Тогда и доносить не о чем.
— Я говорила… вы заметили, что во дворце нет ни одной печи? — нашлась графиня. — А между тем, здесь так восхитительно тепло!
— Я слышала, это свойство животворящей магии дворца, — принцесса ухватилась за безопасную тему. — Летом он накапливает в себе тепло, которого хватает затем на всю зиму, неважно, как сильны морозы.
— Воистину полезное свойство, — одобрил герцог, глядя на свою пустую тарелку. — Излишне, гм, стройные люди имеют обыкновение мерзнуть. Но нам холод не грозит!
После обеда объявился барон Кейринг, посол Вайнора в Ригонии, шумный брюзгливый толстяк. Долго жаловался, что ему вовремя не сообщили о прибытии ее высочества — иначе он примчался бы выразить свое почтение посреди ночи! Потом рассыпался в подобострастных восторгах и уверял в готовности служить, потом сетовал на погоду…
Графиня увела уставшую от его излияний Камелию, чтобы подобрать наряд для ужина. Барон моментально утихомирился.
— Вы знаете, что девица Болли снова во дворце? — негромко обратился он к герцогу.
Клогг-Скрапп сжал себе подбородок сухими пальцами и произнес, глядя в никуда:
— Может быть, это к лучшему…
А вскоре после ужина его пригласили к королю.
Вернулся герцог через час в приподнятом настроении. Альрик предстал перед ним другим человеком. Был любезен, улыбчив. Принес извинения за нерадушный прием и свое внезапное бегство, объяснив его неотложными делами: "Вы же сами видели, что творится в городе".
Было подано вино из личных королевских погребов. Альрик поднял тост за союз между Ригонией и Вайнором и пообещал торжественно представить невесту двору во время Зимнего бала. Обычно бал проходит в самый канун Ночи Всех Богов, но в этом году состоится немного раньше и будет посвящен прекрасной камелии Севера. А пока король намерен сделать все, чтобы завоевать расположение невесты!
К вечеру я немного пришла в себя и почувствовала, что готова вернуться к своим шпионским обязанностям.
Ускользнула из комнат принцессы и поскреблась в дверь к кавалеру Джеручу и его слуге, или кто он там на самом деле. Хотелось понять, в каком кавалер настроении. Отступился или намерен бороться за свое чувство?
— А, кошка, — сказал Ялун, отворив дверь. — Так и знать, что это ты. За мясом приходить? Не хотеть птичьи кишки?
По тону чувствовалось, что он моей разборчивости не одобряет.
Комната, отведенная секретарю ее высочества, была небольшой, но с приличной мебелью, ширмой, скрывающей кровать, закутком для слуги и лучезаром в форме гриба на длинной ножке.
Кавалер Джеруч стоял посреди комнаты, голый по пояс, выставив напоказ смуглый торс тренированного бойца. От него пахло мылом и чистотой, мокрые смоляные волосы блестели так, словно кто-то растворил в воде пару бриллиантов и этим раствором спрыснул ему голову.
Вид полураздетого эйланца сейчас же вызвал в голове картины их с принцессой ночного свидания, и я сделала вид, что принюхиваюсь к кофру, в котором прятался волшебный сундучок. Никогда-никогда больше не буду подглядывать за такими вещами! И никому не расскажу о том, что видела — пусть хоть пытают!
— Белка благородная барышня, ее желудок не принимает простонародной пищи, — серьезно сказал Джеруч. — Дай ей копченой печени.
— Сейчас, кошка, подождать.
Ялун подал кавалеру сорочку. Открыл кофр, уложил в него дорожную купальню вроде той, что я видела у Камелии, и лишь затем взялся за волшебный сундучок.
При этом он что-то сказал своему господину на родном языке. Тот ответил. От их интонаций воздух наполнился предчувствием грозы.
Эйланского я по-прежнему не понимала, но после уроков с принцессой приноровилась к звучанию чужеземной речи и стала быстро выхватывать из нее редкие знакомые слова.
Пока знакомое слово было только одно: "опасный".
А в следующий миг я подавилась куском печени.
—…мьян мирджам, — закончил фразу Ялун.
"Мой повелитель".
Всякий, кто читал знаменитую пьесу Флоттена Сторсона "Наследники", знает, что это старинное ланнское обращение в нынешнем Эйлане применяют лишь к особам королевской крови! И не кто попало применяет, а лишь приближенные из старших родов ланнской сотни.
Джеруч резко оборвал слугу.
Но тот упрямо повторил:
— Джаг, мьян мирджам!
"Нет, мой повелитель!"
Потом Ялун заговорил быстро, горячо, и Джеруч отвечал с не меньшим жаром.
Они спорили, не забывая приглушать голоса, отчего напряжение в комнате только росло. Я судорожно проглотила не прожеванный кусок печени.
Не может быть… Не верю! Как, почему? Кто ему позволил? И вайнорцам все известно. Что они задумали? Это заговор? Что будет с Ригонией — со всеми нами?
Игры кончились, Карин. Даниш должен узнать…