Глава двадцать третья
Когда Роман приехал, на улице уже темнело, и солнце заходило за горизонт. Я услышала шелест колес автомобиля, но не смогла заставить себя подняться со ступенек. Слезы стояли в глазах, сколько б я ни повторяла в мыслях, что надо взять себя в руки.
Андрей сидел рядом со мной. На полу валялся скатившийся вниз стакан, и вода, что ещё оставалась в нём, расплескалась по поцарапанному мраморному полу.
Мы молчали. Ледянский только один раз нарушил тишину, когда звонил в больницу и спрашивал о здоровье матери.
- Как она? – нашла в себе силы спросить я.
- Под капельницей и ИВЛ, - ответил Андрей. – Прогноз положительный.
После этого мы замолчали и просто смотрели вперед, в пустоту, разбитые, расколотые на множество частей и растоптанные.
Мне слышался Тимкин смех, потом – его плач. Ему ни разу не доводилось засыпать без меня, я всегда была с сыном. Всегда читала ему на ночь сказку. Но сейчас Павел Григорьевич наверняка запер его в какой-то отдельной комнате и велел спать, потому чтотак положено мужчине.Это были его методы воспитания, и я ненавидела отца за это сейчас, может быть, даже больше, чем за то похищение.
Он ломал моего ребенка. Прямо в эту секунду втолковывал ему какие-то извращенные истины, пугал его, притворяясь добрым дедушкой.
Лгал.
Он увёз Тимку из дома, отравив его родную бабушку и охранника.
Как там? Можно вывезти человека из девяностых, но девяностые из человека вытрусить нельзя.
Я, впрочем, сомневалась, что виновато было именно время. Нет, такие, как Вешнев, рождались в любые эпохи, и зло они тоже творили в разное время. Сколько прекрасных людей проходило своё становление в тот период? Сколько из них сломалось? Сколько смогло выстоять?
Вешнев не был единственным, но ненавидела в эту секунду я только его одного.
Роман нашел нас на этих самых ступеньках. Он подошел ближе, переступил через лужу воды, оттолкнул ногой стакан и протянул ко мне руки, и я с благодарностью бросилась в объятия брата, чувствуя, как сдавливают горло слезы.
- Расскажи конкретнее, что случилось, - попросил Роман. – И пойдемте отсюда куда-нибудь.
- Куда?
- В кабинет.
Андрей послушно поднялся на ноги и поплелся за нами. Он даже не выдавил из себя короткого приветствия, но я знала, что их с Романом вражда не имеет ни малейшего отношения к подобной его реакции. Горе запечатало Ледянскому уста, и он вряд ли был действительно способен сейчас испытывать что-то, кроме разрывающей его сердце на куски боли.
Мы все трое, кажется, оказались в одном состоянии – убитые изнутри Вешневым, пытающиеся воскреснуть ради общей цели.
Роман отвел нас в кабинет Вешнева, тот самый, с портретом. Я ненавидела это место, потому что в нём всегда было слишком много от Павла Григорьевича, но сейчас, бросив быстрый взгляд на кресло, я невольно представила себе, как в нём сидела бы мама Романа.
Её портрет висел аккурат над столом, большой, красиво выполненный, в массивной раме. Изображенную на нём женщину можно было счесть очень красивой, но при этом всё равно какой-то устрашающей. Что-то было такое в её взгляде…
Неприязненное, испытывающее.
Странно, что Вешнев так и не убрал эту картину. Я никак не могла понять, почему он берег портрет жены. Та, облаченная во всё темное, черноволосая, бледная, улыбалась, но тоже как-то пугающе, с легким презрением изогнув уголки губ.
Даже как-то странно стало, что она умерла, потому что с портрета на меня смотрела действительно живая, настоящая женщина.
Роман встретился с ней взглядом, в эту секунду неотвратимо похожий на собственную мать, и практически сразу отвернулся.
- Говори, - попросил он, тяжело опускаясь в кресло Вешнева.
Мне почти удалось представить, что Павел Григорьевич умер, и Роман действительно занимает его место. Кладет руки на подлокотники кресла, усмехается, скользит ладонями по черной обивке. Он даже одет был подходяще; черная рубашка, черный костюм.
Самое время для траура.
Только, увы, это был траур не по нашему отцу.
- Мы с Андреем вернулись с переговоров с итальянцами. Приехали домой, - я села на краешек предназначенного для гостей дивана и обхватила себя руками. Ледянский опустился рядом со мной и застыл, незряче глядя в пустоту. – А там охранник, отравленный каким-то газом, и мама Андрея, она сидела с Тимкой… И Тимки нет.
Я выдержала секундную паузу.
- Он даже Мухтара не взял с собой. Ему кто-то ухо оторвал… Словно его из рук Тимки выдирали. Он даже этого… Даже этого не смог ради собственного внука сделать.
Андрей поймал меня за руку и крепко сжал пальцы, призывая к спокойствию, и я судорожно вздохнула. Нельзя отвлекаться на детали. Я должна думать о другом.
- Мы приехали сюда, но тут было пусто, только открыты ворота. А потом он позвонил и сказал, чтобы мы с тобой завтра были готовы… Он скажет, куда ехать и что делать. Вот и всё, - я подняла взгляд на Романа. – Мне рассказывать больше нечего.
Мне жутко хотелось забыть и собственную истерику, и дикие вопли, с которыми на свободу вырывалось моё горе. Саднило горло, слёзы жгли глаза, на руках осталось несколько синяков и царапин, а я даже не помнила, откуда они взялись.
Тело не хотело забывать ни о чём.
- Крис, он ничего не сделает Тимке, - промолвил Роман. – Слышишь? – он подался вперед, положил локти на стол и устало опустил голову, глядя на деревянную поверхность. Потом поднял на меня взгляд и повторил: - Он ничего ему не сделает. Он его любит.
- Вешнев любить не умеет.
- Да, но он уверен, что любит Тимку. Он может ради его блага учить его черт-те чему, может хотеть выковать из него собственную копию, но он не причинит ему физического вреда. А ментально просто не успеет. Всего один день. Завтра Тимка уже будет с тобой.
- А мы, - прошептала я, - будем у Вешнева. И сделаем всё, что он скажет, если только… Рома, пожалуйста, - я тревожно взглянула на него. – Только не говори, что…
Мою голову посетила жуткая мысль, что Роман может и не захотеть выполнять поставленные Павлом Григорьевичем условия.
Зачем ему это? Он уже давно не хочет ни денег, ничего. У него нет ни любимой женщины, ни ребенка, ни даже родственников. На него нет никаких методов давления…
Там, у Вешнева, мой сын. И он может пострадать, если Рома – чужой ему по крови человек, - откажется нам помогать.
Роман вскочил на ноги, будто почувствовав моё подозрение, и зло пнул кресло.
- Разумеется, мы сделаем всё, что он скажет! – прорычал он. – Разумеется, черт побери!.. Крис, - он попытался взять себя в руки. – Крис, пожалуйста, выдохни. Помни, Тимке сейчас ничего не грозит. Он живой и здоровый, думаю, сыт и в тепле. У Вешнева же ещё остались какие-то огрызки здравого смысла. Слышишь? Мы обязательно туда поедем, когда он позвонит.
- Ты не обязан этого делать, - с трудом выговорила я.
- Тимка – мой племянник. Разумеется, обязан! – выпалил Роман. – Я никогда бы не бросил тебя в такой ситуации. У нас сейчас один враг, Крис, и это Вешнев. Давай не искать других на стороне.
Я послушно кивнула.
- Спасибо большое, - прошептала едва слышно. – Не сердись на мои слова…
- Я всё понимаю, - выдохнул Роман. – Тебе больно. Ты мать, у которой отобрали ребенка. Было смешно ждать, что мы сейчас все будем демонстрировать чудеса сознательности.
Да, меня действительно сейчас одолевали эмоции, но я ничего не могла с этим поделать. Наверное, в жизни каждого человека случается то, после чего он просто не способен бороться. Я к такой критической точке подошла именно сегодня.
- Но ведь на первом условии всё не закончится, - прошептала я. – Будет второе, третье. Он не отдаст мне сына, пока не получит желаемое… Да и потом не отдаст. Мы превратимся в цепных собак, и да, Тимка будет жить, но кем его воспитает Вешнев?
Перед глазами вспыхивали жуткие картины. Я представляла себе эту дальнейшую жизнь – в каком-то богатом, похожем на клетку доме, где каждый час, проведенный с сыном, будет отвоевываться у Вешнева. Постоянный поток его условий, от которых проще будет сойти с ума. И бесконечное давление…
Мы с Тимофеем никогда не будем свободными. Это иллюзия - то, что мы сбежали от Вешнева тогда. Я должна была с самого начала понимать, насколько обречена, и не тешить себя лишними надеждами. Я сделала большую глупость, что позволила себе расслабиться…
Мне надо было хватать сына и поскорее уезжать прочь. Как можно дальше отсюда, чтобы Вешнев не смог найти нас, даже если постарается.
Но жизнь в постоянном страхе сломала бы ребенка.
А теперь его сломит его дед.
- Мы будем его рабами до самой его смерти, - прошептала я.
Мозг отказывался работать. Я понимала, что должна собраться, но не могла. В голове не оказалось ни одной идеи, как спасти сына…
И как защитить его от дальнейших посягательств. Что сделать с Вешневым, чтобы он оставил нас в покое? Что может помочь?
Только провидение, если у Павла Григорьевича внезапно остановится сердце.
- Мы что-то обязательно придумаем, - пообещал Роман. – А если нет… Если мы не найдём другого способа, я сам пристрелю его, как собаку.
- Ты не сможешь, - вдруг заговорил Андрей.
Это был первый раз, как он сказал хоть что-то с момента приезда Романа. Его голос звучал обреченно, устало, и мы с Романом одновременно перевели взгляд на Ледянского, не до конца понимая причины его категоричного заявления.
- Смогу, - покачал головой Роман. – Он мне никто. Он убил мою мать, украл моего племянника. Играет с нами, как с игрушками. Он твою мать чуть не убил! Ты ещё считаешь, что у меня недостаточно поводов…
- Ты не сможешь, - уверенно повторил Ледянский. – Не потому, что тебе не хватит на это силы воли, а потому, что ты просто не успеешь к нему подобраться. Скорее всего, у вас отберут всё возможное оружие, а чтобы задушить человека голыми руками или свернуть ему шею, надо для начала к нему подобраться. И для этого надо время. Я сомневаюсь, что Вешнев, даже теперь, когда у него совсем поехала крыша, останется с вами наедине, без охраны.
- Не останется, - кивнула я. – А пока он жив, мы будем его пленниками.
- Только если ему будет чем вас держать, - возразил Андрей.
- Тимка у него…
- Да. А ещё у него деньги и власть, - подтвердил Ледянский. – Кто пойдет за Вешневым, если у него ничего не останется?
Мы замолчали. Перед глазами у каждого, наверное, вспыхивали какие-то злодейства Вешнева. Он, как тот паук, так долго плел паутину собственных связей, основывая её на финансовом вознаграждении, на страхе и угрозах…
Были ли у него друзья?
Я прекрасно знала, что нет. У таких людей, как Павел Григорьевич, и души-то нет, о какой дружбе вообще может идти речь? Жестокое чудовище, обладающее властью только потому, что у него остались деньги.
- Если у него ничего не останется, Вешнев будет один. Никто ему даже руки не подаст. Уверен, - промолвил Роман, - найдутся тысячи людей, которые с удовольствием посадят его за решетку, как только у них появится такая возможность.
- А чего больше всего боится Вешнев?
Мы с Романом переглянулись. Этот ответ лежал на поверхности.
- Одиночества и бессилия, - прошептали мы в один голос, даже не сговариваясь.
- Значит, надо подумать, как всё это ему обеспечить, - покачал головой Ледянский. – Думайте. Что он завтра будет от вас хотеть? Явно же не донорское сердце!
- Нет, - покачал головой Роман. – Скорее всего…
- Скорее всего, нашу свадьбу, - горько усмехнулась я. - Ведь главное для Вешнева – это чтобы всё было так, как он сказал.
- Значит, там будет регистратор? – спросил Андрей.
- Думаю, он догадается даже притащить туда гостей, - хмыкнул Роман. – Так сказать, чтобы продемонстрировать всё в лучшем виде… Чтобы поставить публичную точку во всём этом деле.
- Это звучит немного безумно, - отметил Ледянский.
- Это в его стиле, - подтвердила я. – Всё, что нужно Вешневу – это в очередной раз восстановить свою власть. Хотя бы над нами. И он готов потратить на это все свои деньги. Просто чтобы в очередной раз вытереть о нас ноги и показать, что он главный.
И Тимка сейчас наедине с этим жутким человеком. В его руках.
- Если там будут посторонние люди, даже он не рискнет публично вам что-то сделать. Я имею в виду, причинить физический вред, - промолвил Андрей. – Если ему действительно так важна власть и репутация, его метод – шантаж.
Я хмыкнула.
- И у него для этого есть отличный инструмент!
- Может быть, у нас получится забрать оттуда Тимку, - покачал головой Ледянский. – Так, чтобы Вешнев этого не знал. Скорее всего, он будет держать его при себе. Покажет вам?
- Это вряд ли, - возразил Роман. – Мы не увидим ребенка, пока не выполним все его чокнутые условия. И разве только в условиях дело! Вешнев после этого никого не отпустит. Шантаж – не дело одного вечера. Он сделает всё, чтобы мы больше никогда не выбрались из его власти.
- Как? – изогнул брови Андрей.
- Пока не знаю, - вздохнул Роман. – Но, боюсь, нам всем предстоит об этом узнать при личной встрече.
- Есть только один вариант, - покачал головой Ледянский. – Попытаться вытащить оттуда Тимку, а потом нанести Вешневу удар публично. Так, чтобы он от этого отмыться больше не смог. Мы же уже один раз обошли его. Почему не сможем во второй?
Это звучало идеально. Я знала, что без денег и его связей Вешнев превратится в ничто. Но при этом отлично понимала и другое.
План только казался простым. На деле… Вряд ли он был выполнимым.
- Теперь, - печально усмехнулась я, - моя очередь говорить это. Мы не сможем. Я не смогу.
- Крис, - тихо промолвил Роман, - мне кажется, у нас просто нет другого выхода. Просто уничтожить всё, что у него есть. Сейчас не время для принципов…
Я только безжизненно покачала головой.
- Какие там принципы… Ром, мы ничего не успеем. У нас нет даже суток. Для того, чтобы всё провернуть, не хватит и недели, не то что такого короткого срока. У нас не осталось на него рычагов давления.
К сожалению, это был факт. Пока у Вешнева оставались деньги, у него была власть. И вряд ли существовало что-то, что могло его остановить. Сеть полезных знакомств…
Нам надо ехать к нему. Надо принять условия. Сделать всё, что угодно, лишь бы только Тимка был в безопасности, а потом думать…
Но я понимала и другое: «потом» будет поздно. Потом мы окажемся в его плену, опутанные паутинами новых документов, интриг и лжи, и уже никогда не выберемся оттуда. Павел Григорьевич всегда всё хорошо продумывал.
Хоть и не был лишен доли самонадеянности.
- Черт, - прорычал Роман. – Черт, черт, черт!
Он заметался по кабинету, как загнанный зверь. Его взгляд, затравленный, уставший, пугал меня, кажется, не меньше, чем мысли о том, что с сыном может что-то произойти. Казалось, мы все здесь постепенно сходили с ума; и я, и Андрей, и Роман тоже потихоньку теряли контроль не только над ситуацией, но и над самими собой, и вряд ли выбраться из этой петли было реально.
Андрей сидел, низко опустив голову, запустил пальцы в волосы и молчал. Я видела, что у него в глазах блестели слезы, хотя мужчина сдерживался.
Его мать в больнице. Наш ребенок в руках у чудовища. И всё потому, что Павел Григорьевич решил, будто он может стать вершителем судеб.
Роман же подошел к портрету своей матери, крепко уцепился пальцами в раму и издал тихий, полный мучения стон.
- Ты обещала, - прошептал он. – Ты обещала, что всегда будешь рядом. Что я всегда смогу прийти к тебе и спросить, что мне делать. Что даже после смерти ты всё равно останешьсяздесь,Ты обещала, - он закрыл глаза, упираясь лбом в портрет, осторожно, чтобы случайно его не повредить.
- Погоди, - Андрей вдруг вскинул голову. – Как твоя мать говорила? Ты можешь вспомнить точно?
- Какая к чертям разница, Ледянский?! – прорычал Роман. – Чем она тебе с того света поможет?!
Но Андрей уже вскочил на ноги, загоревшись какой-то внезапной идеей.
- Просто повтори. Ты помнишь, что она тебе говорила? Дословно?
Роман закрыл глаза, будто проматывая в голове остатки воспоминаний давностью более чем в десять лет. Потом медленно проговорил:
-Даже если я умру, ты всегда можешь прийти ко мне, к портрету, в кабинет. Ты всегда найдешь во мне опору. Даже когда станет совсем плохо.
- Она сказала это когда?
- Перед смертью, - тихо ответил Роман. – Это были последние её слова. Тогда ещё отец был, и… И куча свидетелей, в общем-то. Наверное, он потому и не решился тронуть портрет. Сентиментальность проявил, сволочь! Уважение!
- Ты всегда найдешь во мне опору, - повторил, как завороженный, Андрей. – Даже когда станет совсем плохо… Ты всегда… Отойди от портрета.
- Ледянский, ты совсем мозгами поехал? – прошипел Роман. – У тебя ребенка украли! А ты будешь думать о портретах?
- Отойди, - велел Андрей. – Секунду… Где-то я такое видел…
Он подошел к стене, снял портрет с рамы. Самый обыкновенный – мы с Романом сотни раз смотрели на него, несколько раз он даже умудрялся падать, обломав крючок, и постоянно грозился покоситься в сторону, хотя рама на первый взгляд казалась сбалансированной.
- Что ты делаешь? – удивленно спросил Роман, наблюдая за тем, как Андрей решительным жестом смахнул со стола всё лишнее.
Со звоном упала на пол чернильница, чёрная, вязкая жидкость разлетелась брызгами по дорогому паркету, но на это даже никто не обратил внимания.
Ледянский ощупал раму, но, казалось, так ничего в ней и не обнаружил. Потом мотнул головой, будто отгоняя прочь дурные мысли, наклонился, подобрал с пола канцелярский нож, примерился.
- Что ты делаешь? Ты думаешь, что если порежешь портрет, что-то изменится? – раздраженно спросил Роман.
Я не вмешивалась. В ушах шумело, и я, в общем-то, даже не понимала, что происходит вокруг. Мне было известно только одно: Вешневу придется покориться, если я не хочу, чтобы с моим сыном что-то произошло. И я сделаю это.
Цена непослушания слишком высока, чтобы я действительно могла её заплатить. Мне следовало подумать об этом с самого начала.
Андрей склонился над рамой и вставил канцелярский нож в едва заметную щель. Поддел что-то. Раздался тихий щелчок, а потом рама с портретом просто отъехала в сторону вместе с частью подрамника. Тот будто разделился на две части, слишком широкий, как для обычного, и я с удивлением увидела, как Андрей уверенно демонстрирует полую с одной стороны конструкцию. С другой стороны внутри лежало что-то вроде крохотного тубуса, с совсем небольшим диаметром.
Не медля, Андрей вскрыл его и, перевернув, вытряхнул оттуда несколько старых, уже немного пожелтевших от времени, но в целом хорошо сохранившихся листов.
Я поднялась на ноги и, дрожа, взяла в руки первый же лист.
- Кажется, - прошептала я, - у нас действительно есть возможность сделать всё быстро.