Глава двадцать седьмая. Роман
- Значит, инициировать расследование ты не будешь, - протянул Шеверин, скрестив руки на груди. – Неожиданное решение. Если честно, я ожидал немного другого.
Я легко выдержал его взгляд. Генерал, конечно, был сложным человеком, но, по крайней мере, надежным, в отличие от многих других, с кем Вешнев имел дело. К тому же, у Шеверина не было дурной привычки менять своё решение десять раз на дню и уведомлять об этом с опозданием на несколько суток. Я мог рассчитывать на то, что, услышав его мнение, не буду вынужден уточнять ещё несколько раз.
Ну, а договориться с Шевериным о сотрудничестве было гораздо проще, чем с кем-либо другим. Он отлично понимал язык денег и силы, хоть и делал вид, что в девяностых, как и сейчас, действовал исключительно по закону и никогда ничего не нарушал.
Пал он не так низко, как Вешнев.
- Не буду, - утвердительно кивнул я. – Кристина тоже не станет.
Шеверин вздохнул.
- Сильная женщина. На твоем месте я б не отказывался от возможности на такой жениться. Вы в самом деле могли бы объединить бизнес.
- Какой? Огрызки того, что осталось после Вешнева, и то, что ей даст Ледянский? Ни разу не слышал, чтобы мужчины предлагали отступные в таких размерах матерям своих детей, особенно если не просят и не собираются с ними расставаться, - хмыкнул я. – Кристина мне как сестра, и в таких же отношениях я намереваюсь с ней остаться. Тем более, у нас сейчас много общих дел.
Шеверин не стал спорить. Только возобновил прогулку, медленно шагая вперед.
Мы встретились почти случайно – на территории частной клиники, в которой лежал мой папенька. Шеверин сказал, что приехал сюда на плановый осмотр, но он так активно пытался вывести меня на откровенный разговор, что сомнений в его изначальных намерениях у меня не возникло.
После той сцены в загородном комплексе все пребывали будто в стазисе и пытались делать вид, что семьи Вешневых никогда не существовало. Павел Григорьевич слег в больницу с инфарктом, и я, приходя его навещать, каждый раз с трудом сдерживался, чтобы не закончить то, что начало его сердце.
Кристина за прошедшие три недели так ни разу его и не навестила. Я прекрасно понимал, почему она в глаза его видеть не хотела, равно как и Ледянский. Анну Васильевну, его мать, выписали из больницы через пять дней после госпитализации, и она до сих пор пила назначенные врачами препараты для полной стабилизации состояния. Тимка, по словам Крис, ещё два дня проплакал, пока его удалось хоть немножко успокоить. Сейчас мальчик уже повеселел немного, но до сих пор боялся оставаться без матери.
Детский психолог сказала, что это скоро пройдёт, если быть с ним мягкими и постараться не травмировать его никакими внезапными известиями. О том, чтобы возвращаться в особняк, не шло и речи, Тимка и в квартире Ледянского не чувствовал себя защищенным, и Крис с Андреем сейчас думали над покупкой и переездом в новый дом.
А я возвращался всё туда же. Смотрел на мамин портрет, каждый раз вспоминая о том, что она могла бы ещё долго быть со мной, если б не этот чертов Вешнев и его жуткая жажда денег. Она не успела совсем немного; он почувствовал неладное, когда мама уже была готова окончательно разорвать отношения и вышвырнуть его из дома, бизнеса и жизни.
На портрете она была молодой, красивой и потрясающе живой. Я теперь работал в кабинете, прежде принадлежавшем Вешневу, и мне чудилось, что она улыбается, глядя на своего сына.
- Достойному мужчине нужна достойная женщина, - отметил Шеверин. – Моя жена хоть и хрупка на вид, но она – кремень. Без неё мне было бы трудно. Тебе нужна опора, Роман, чтобы поставить на ноги бизнес, вернуть все прежние договоренности…
- С бизнесом и так всё в полном порядке.
Кристина действительно была очень осторожна, когда прорабатывала возможность разделения бизнеса. Деловых партнеров мы не потеряли, на данный момент просто реструктуризировали производство и разделили сферы влияния. Ледянский даже согласился в будущем заключать совместные договоры, впрочем, только после того, как убедился, что для Павла Григорьевича никакой выгоды от этого не будет.
- Ты отлично держишься, - Шеверин похлопал меня по плечу. Я перехватил его внимательный взгляд и ответил спокойной улыбкой, хотя на самом деле – с трудом подавил желание оттолкнуть его прочь и уйти отсюда. Но я продолжал старательно навещать Вешнева в больнице, оплачивать ему лечение, смотреть ему в глаза – было бы очень смешно при этом сбежать от обыкновенного генерала, который не сделал мне ничего плохого. – Думаю, мы могли бы сотрудничать более плотно, чем с Павлом. Он был достаточно резок… Теперь никак не может повлиять на наши деловые отношения.
- Хорошая идея, - кивнул я.
- Наберешь меня сегодня вечером? Договоримся о встрече.
Генерал Шеверин, разумеется, имел своё дело, не имевшее с воинским ничего общего. Бизнес у него был не самый перспективный в стране, но в моём случае точно нет возможности перебирать и отбрасывать таких деловых партнеров.
- Обязательно. Прошу прощения, мне надо подняться к отцу.
Шеверин протянул ладонь для рукопожатия и, дождавшись от меня ответа, медленно промолвил:
- Ты очень сдержанный человек, Роман.
- Я так не думаю, - возразил я. – Обычно я – тот ещё псих.
- Ты очень сдержанный человек, - повторил Шеверин. – Я бы на твоём месте действовал гораздо радикальнее. То, что вы с Кристиной вышли победителями из этой ситуации, не замарав руки, можно считать уникальным.
- Принимайте это за обыкновенный здравый расчет, - улыбнулся я. – Всего хорошего. Я наберу вас ближе к вечеру.
Генерал Шеверин с его искусственными восторгами и вполне естественным для этого случая любопытством так и остался у меня за спиной. Я прошел мимо него, уверенно разрушая все возможные надежды на продолжение беседы, и ускорил шаг, когда расстояние между нами увеличилось метров до двух. Наверное, со стороны это немного походило на побег, но плевать я хотел, что обо мне подумает этот мужчина. У меня слишком много дел, чтобы тратить время на продолжение бесполезного разговора.
- Роман, - окликнул меня мужчина. – А какие прогнозы врачей?
Я усмехнулся.
- Жить будет.
- Будет? – вопросительно изогнул брови Шеверин.
- Будет, - утвердительно кивнул я. – Не ручаюсь, что долго… И точно не счастливо, но будет
Шеверин хотел спросить что-то ещё, но я уже ушел. Надо было найти врача и решить ещё как минимум тысячу деловых вопросов.
…Алексей Дмитриевич, лечащий врач Вешнева, поприветствовал меня с привычной сдержанностью. Мы пожали друг другу руки, и он направился вперед по коридору, даже выделенные на разговор две или три минуты проводя в движении и уделяя внимание своим пациентам. Врачом он был хорошим, даже очень – в какой-то мере я жалел, что судьба Павла Григорьевича досталась именно такому человеку, ответственному и порядочному.
Возможно, я бы предпочел, чтобы за Вешневым присматривали немного хуже, чем здесь. Уделяли чуть меньше внимания.
Но если б хотел такого, наверняка сказал бы об этом персоналу или перевел бы его в другую больницу. Нет, меня всё устраивало – и то, что Павел Григорьевич вроде как шел на поправку, и тот взгляд, который он каждый раз направлял на меня, когда я заходил его проверить. Взгляд в какой-то мере испуганный и отчаянный, выражавший главную эмоцию: недоверие.
- Динамика у вас положительная, - сухими фразами, привычно отчитывался мне Алексей Дмитриевич, продолжая рыться в анализах. – Но настроение пациента подавленное. Возможно, вы могли бы обеспечить ему немного положительных эмоций…
- Очень в этом сомневаюсь.
- Он просил передать вам, что очень хотел бы увидеть внука. Это пошло бы ему на пользу, - сухо отметил врач. – Мы делаем всё возможное с медицинской точки зрения, но желание пациента выздороветь тоже играет значительную роль в процессе…
- Алексей Дмитриевич, позвольте мне кое-что вам пояснить, - перебил я его. – Человек, который лежит в палате, забрал ребенка у матери и пытался её шантажировать. Речь идет о моей сестре и её сыне, внуке Павла Григорьевича. Боюсь, я не готов обеспечивать ему положительные эмоции.
- Однако вы его лечите.
- А вы предлагаете выбросить его по дороге в лес и выпустить ситуацию из-под контроля? – изогнул брови я. – Конечно, я его лечу. С финансовой точки зрения никаких проблем не будет. Но, повторюсь…
- И вы не заявили в полицию.
- К счастью, всё удалось уладить мирным путем, - сухо отрезал я.
Вешнев выплел настоящую паутину, и в ней погрязли мы все. Ни я, ни Кристина не могли гарантировать, что если полиция возьмется за дела Павла Григорьевича, то не отыщет там ничего слишком опасного.
И никто из нас, разумеется, не хотел попасть в тюрьму только потому, что имел несчастье когда-либо работать с Вешневым.
Пожалуй, уже этого хватало, чтобы оставлять всё в семье. Но была ещё одна, глубинная, внутренняя, и мне было довольно сложно признаться в этом даже себе.
В какой-то мере мне нравилось ощущать власть над этим человеком. Понимать, что его жизнь находится в моих руках, и если в какой-то момент я захочу прекратить благотворительность, то с легкостью сделаю это.
- Что ж, дело ваше, - вздохнул Алексей Дмитриевич. – В таком случае, лист назначения будет ждать вас на рецепции. Вы желаете зайти к пациенту?
Я кивнул.
Врач не стал комментировать. Скорее всего, он выбросит из головы моё откровение, как только я покину территорию больницы, и правильно сделает. Иногда каждому из нас хочется признаться в чём-то, облегчить свою участь. Но честным надо быть дозированно, никогда не позволяя себе лишнего, чтобы потом не разгребать последствия своей же болтовни.
Алексей Дмитриевич проводил меня к палате отца, и я остановился у входа, глядя на равнодушную белую дверь. Поначалу, когда я приходил к Вешневу, а он ещё лежал без сознания, под аппаратом искусственного дыхания, мне было даже страшно переступать порог.
Теперь, кажется, боялся Вешнев.
Я вздохнул, в очередной раз заталкивая свою ненависть куда подальше, слабо улыбнулся и толкнул дверь, проходя внутрь.
- Здравствуй, отец, - поприветствовал я его с привычной улыбкой.
Вешнев не спал. Он лежал на кровати под капельницей и считал про себя до тысячи, а потом в обратном порядке. Если б он попросил принести ему книги или что-то в этом роде, я б, разумеется, это сделал, но просить… Нет, просить Павел Григорьевич не умел. В его обиходе не было слова«пожалуйста».Он всегда приказывал, и теперь, когда вдруг оказался в подчиненном положении, в основном просто лежал, крепко сжимая зубы.
- Пришел. Опять, - хмыкнул Павел Григорьевич. – Когда уже я выйду из этой тюрьмы? Врач ничего мне не говорит, всё рассказывает, что будем смотреть по состоянию.
Свободной от капельницы рукой Вешнев сминал под собой простыни. Я присел на стул, предназначенный для посетителей, и усмехнулся, рассматривая Павла Григорьевича.
Вообще-то я терпеть не мог больницы. Помнил, как сидел у больничной койки умирающей матери и осторожно вытирал катившиеся по лицу слезы, которые она сама не замечала.
Как дежурил у кровати Иры, чтобы услышать потом, что она меня ненавидит и этоясделал. Она повторяла это, как мантру, словно стремилась и сама поверить – и поверила бы, наверное, если б убеждала себя чуточку лучше. В конце концов она сдалась, рассказала, что он ей угрожал, а потом умоляла, вся в слезах, чтобы я ничего ему не говорил, чтобы я оставил, просто оставил её в покое…
Ей было страшно. Я не тронул её и пальцем, но Ира ненавидела меня уже за то, что я стал причиной того, что с ней произошло. Сложно было осуждать её за это; в какой-то мере я понимал, что именно так сильно сломило Ирину, и не хотел превращаться в чудовище, которое продолжит наносить мне раны и дальше.
- Алексей Дмитриевич сказал мне, что ты хотел бы видеть внука.
Вешнев повернул ко мне голову. В глазах вспыхнуло что-то подобное надежде, но я дополнил:
- А Кристина просила передать, что внука, как, собственно, и дочери у тебя больше нет.
- Неблагодарная дрянь, - выдохнул Вешнев. – Я же…
- Ты же всего лишь украл её ребенка, действительно, - усмехнулся я. – Но постарайся найти позитив в том, что ты жив и не под следствием. Предполагаю, в твоём случае это самое большее, на что ты можешь рассчитывать.
Павел Григорьевич повернулся ко мне, и теперь надежда в его взгляде граничила с ненавистью.
- Слушай, - прошептал он, - а убей меня, а? Ты же хочешь. Я знаю, это Кристина тебя остановила. Но ты не такой, как она. Не такой, как я. Ты даже не такой, как твоя мать. Ты такой же горячий, как и твой родной папаша. Тебе хочется меня уничтожить, я знаю!
Иногда, в минуты отчаянья, он вспоминал моего кровного отца, но так и не назвал его настоящего имени. Меня это не интересовало. В тридцать с лишним лет прекрасная мечта о поиске родителя может превратиться либо в какую-то незначимую деталь, либо в навязчивую идею. В моём случае это был точно не второй вариант.
- Убей меня, а? – попросил вдруг Вешнев. – Ну разве тебе сложно? Ты же хочешь… Убей!
Опять.
- Выздоравливай, отец, - я похлопал его по плечу. – Набирайся сил. Врач сказал, поправишься.
- С-с-сволочь, - прошипел Вешнев. – Ты не мог дать мне просто сдохнуть? Ты хочешь, чтобы я превратился в послушную куклу, которую надо кормить из ложечки? Какой я тебе к черту отец?
Я усмехнулся.
- Сам воспитывал. И если ты воспитал достойного человека, то тебе не о чем беспокоиться, не так ли? Но не волнуйся. В отличие от некоторых, - я наклонился к нему, - я не убиваю беспомощных и беззащитных. У тебя будет всё, что необходимо пожилому болеющему человеку. Можешь не волноваться.
- Это смешно. Любой на твоём месте захотел бы отомстить, - прорычал Вешнев, с трудом выплевывая из себя слова. – Любой на твоём месте мне бы глотку выдрал. Что ты как девка? Задуши меня, ну, давай! Сделай хоть что-нибудь! Ты же хочешь! Скажи, чтобы мне поменяли лекарство! Отключи аппаратуру! Это так просто!..
- Да, - утвердительно кивнул я. – Просто для такого чудовища, как ты. Но я уже сказал тебе однажды: я не убийца.
- Я не верю, - прошипел Вешнев, - не верю, что ты будешь подтирать мне слюни и заботиться о моём дражайшем здоровье. Это просто смешно.
Я поднялся и серьезно взглянул на мужчину, которого тридцать с лишним лет называл своим отцом. Какой он всё-таки был жалким…
Не было никаких сомнений: в мои благие намерения он не поверил. Я в этом нисколечко не сомневался. Я и не ждал, что он поверит.
Но я не лгал. Самое страшное – ожидание. И по бледному, обескровленному лицу отца я видел, что он будет ждать, какими бы словами я ни пытался его переубедить. Он будет ждать, что ему в еду подсыплют яд, отключат аппаратуру, вколют что-то не то, но этого, разумеется, никогда не произойдет. У дверей охрана, и получают они достаточно, чтобы у бывших друзей Павла Вешнева не было ни единого шанса укоротить срок его жизни. А я не стану марать руки.
Может быть, мною движут благие намерения – я хочу помочь отцу выздороветь. А может, просто хочу понаблюдать за тем, как он будет ждать удара и никогда его не дождется.
Я бы сказал, что именно из этого.
Но вот беда.
Я сам не знаю.
- Отдыхай, - бросил я ему напоследок. – И постарайся не нервничать. Тебе надо набираться сил.
Я вышел из палаты, с трудом подавляя жуткое желание заорать в пустоту, закричать, сообщить всему миру о том, как же чертовски я ненавижу этого сумасшедшего старика, валяющегося в палате. Скорее всего, он так и не сможет вернуться к нормальной жизни, и Алексей Дмитриевич уже предполагал, что Вешнев не сможет ходить – так может и правда…
Я, будто слепой, сделал несколько шагов вперед и натолкнулся на кого-то. Раздался женский вскрик, и я, действуя скорее интуитивно, чем осознанно, подхватил незнакомку, не позволяя ей упасть, и непроизвольно прижал к себе.
В грудь уперлось что-то твердое. Я опустил глаза и обнаружил, что это был угол папки в твердой обложке, которую она держала в руках.
- Простите, - девушка отскочила, высвобождаясь из моих рук. – Я совсем неуклюжая.
- Ну что вы, сам не знаю, куда иду, - улыбнулся я ей.
Девушка была симпатичная, молодая. Судя по белому халату и карточке с именем – медсестра, и я выхватил взглядом её имя – Елизавета. В руках она держала, очевидно, какие-то важные документы, потому что сейчас почти до побелевших пальцев стискивала драгоценную папку, боясь её отпустить.
Мой взгляд, может быть, слишком внимательный, её смутил. Она стремительно покраснела, потянулась к своему лицу, явно собираясь по привычке заправить прядь светлых волос за ухо, но схватилась пальцами за пустоту – в силу работы волосы девушки были собраны в косу.
- Вы здесь работаете? – невесть зачем спросил я, хотя ответ на вопрос был очевиден.
- Я… Да, - кажется, её на секунду одолели сомнения, зачем я об этом спрашиваю – может быть, для жалобы? – но потом девушка убедила себя в том, что необходимо успокоиться, и вполне участливо поинтересовалась: - А вы пришли кого-то навестить?
- Да, я приходил к отцу.
Я не знаю, зачем сказал об этом, ещё и указал в направлении палаты, но это, казалось, ещё больше впечатлило девушку.
- О. Скорейшего ему выздоровления, - выпалила она поначалу, а потом проследила за тем, куда я указывал рукой, и, кажется, поняла, кто именно был моим отцом. – Так вы сын Павла Григорьевича?
- Именно, - утвердительно кивнул я.
Она несмело улыбнулась и, пробормотав что-то невнятное, поспешила было уходить, но я окликнул её:
- Елизавета!
- Да?
- Это ведь вы ответственны за палату моего отца, не так ли?
- Да, - кивнула девушка, - я. Вы чем-то недовольны? Возможно, я могла бы…
- Нет, всё замечательно. Просто, если у вас будет такая возможность, откажитесь от этой палаты.
- Почему? – удивилась Елизавета.
Мне хотелось ответить, что такому хрупкому невинному цветку нечего делать рядом с моим папенькой и всеми интригами, которые его окружают. Или сказать, что мне подсказывает это интуиция – что рано или поздно что-нибудь произойдет.
Вешнев далеко не одному человеку перешел дорогу, и то, что его до сих пор за это не убили, отнюдь не означало, что расправы никогда не будет.
В конце концов, он может попытаться втянуть медсестру в какие-то свои дела, и ничем хорошим это не закончится. Сначала она будет передавать кому-то документы, потом попросит кого-то что-то подписать, а потом сама не поймет, почему пришли по её душу.
- Просто прислушайтесь к моему совету, - я всё-таки упустил все пояснения, хотя, может быть, сделал это зря. – Хорошего дня, Елизавета.
- И вам! – крикнула она мне вдогонку, но я уже спешил уйти, словно одно моё присутствие здесь бы всё отравило и уничтожило.
Не знаю, что так быстро толкало меня прочь от этой девушки – не её ли невинность, открытость во взгляде, этот тихий, спокойный голос? Странно, она совершенно не напоминала ни Ирину, ни уж тем более решительную, в какой-то мере даже стервозную Крис.
Тем не менее, она мне понравилась.
Я ускорил шаг и вышел на улицу, вдыхая свежий воздух. Сегодняшний день обещал до самого вечера быть погожим, и я подставил лицо теплым солнечным лучам. Ветер быстро избавил меня этого странного больничного флера, присутствующего даже в частной клинике, а мысль о планах на сегодняшний день окончательно расставила всё на места. Я обещал сегодня Кристине быть вовремя, и, пожалуй, надо уже выезжать – Шеверин задержал меня немного дольше, чем я планировал. И надо будет успеть заехать на почту за подарком для Тимки, да и для Крис с её Ледянским…
Я решительно зашагал прочь от клиники. Жизнь продолжалась, и она была гораздо спокойнее, чем я мог представить себе, проще. Как-то линейнее, спокойнее… Реальнее, пожалуй.
Жизнь продолжалась, и наконец-то у нас всех появился шанс прожить её счастливо.