Глава 11. Обиды тайные и явные

Мы шли вдоль улицы — я, Марлен и Ферет. А рядом с нами шёл снег — задумчиво, не останавливаясь, крупным, мягкими хлопьями. Это было бы очень красиво, если бы у меня не замёрзли пятки. Как назло, мадам Бланкир жила на самой окраине города, так что я уже пожалела, что согласилась на прогулку. Можно было вернуться в замок, а за тамбурином съездить с Планелем, укутав ноги тёплой медвежьей шкурой.

Аптекарь весело болтал и шутил с Марлен, а я не могла даже вникнуть — что он там говорил. Скорее бы добраться до какого-нибудь дома и — о, дивная мечта! — хоть немного согреться.

Ферет вдруг схватил меня за руку, и я чуть не шарахнулась от него, возмутившись такой вольности.

— Что это… — начала я, освобождая ладонь из его пальцев, но он с улыбкой смотрел вперёд и кланялся, приветствуя кого-то.

— Добрый день, господин Савё! — крикнул он.

Навстречу нам шёл высокий и широкоплечий старик в бобровой шапке, надвинутой на самые глаза. Лицо у него было угрюмым, а из-под бобрового меха виднелись седые бакенбарды — по моде двадцатилетней давности. Ступал старик крепко и тяжело, и так же тяжело посмотрел на нас — сначала на Марлен, а потом на меня. Конечно же, задержав взгляд на моих красных сапогах.

— Как ваша простуда? Капли помогли? — тараторил аптекарь. — Я зайду к вам, если позволите. Принесу новый сбор от кашля.

— Благодарю, здоров, — ответил старик мрачно и коротко, а потом обратился к Марлен: — Добрый день, барышня. Вышли погулять?

— Мы были у госпожи Броссар, — аптекарь заговорил вместо Марлен, и заливался соловьём. — Ей стало немного плохо, Надин вызвала меня. Теперь вот показываю барышне Ботэ город…

— Нет, мы… — начала я, но аптекарь перебил меня.

— Вы ведь ещё не знакомы, господин Савё? — Ферет звенел, как тамбурин — громко и без остановки. — Это — барышня Кэтрин Ботэ, гувернантка малышки Марлен. Приехала из столицы, очень интересуется историей нашего города.

Старик пристально взглянул на меня из-под седых кустистых бровей:

— Ботэ? — переспросил он. — Вы родственница виконтессе Ботэ?

— Наши семьи давно не общаются, — повторила я привычную фразу, — а с виконтессой я и вовсе не знакома.

— Понимаю, — хмуро сказал старик и наклонился к Марлен. — Ну и как? Вам нравится учиться, юная барышня?

— Да, — сказала Марлен, глядя на старика без страха. — Мы скоро устроим концерт, все будут играть на разных инструментах, а я — на тамбурине. Вы придёте послушать?

От меня не укрылось, как заплясал на месте Ферет — будто ему не терпелось увести нас от этого господина Савё. Но чем же он так опасен?

— Конечно, приду, — прогудел старик. — Передавайте привет и поклон своему дядюшке. А это — подарок вам от меня. На ленты и сладости, — он жестом фокусника взмахнул рукой, прищёлкнул пальцами и протянул Марлен новенький золотой.

— Что вы, не стоит… — я была смущена таким дорогим подарком.

Кто знает, как отнесется к этому милорд Огрест? Вдруг у него не очень хорошие отношения со стариком?

— Вы очень добры, господин Савё, — опять встрял Ферет. — Но нам пора, с вашего позволения.

— Если барышне Ботэ интересен Шанталь-де-нэж, — сказал старик, выпрямляясь, — то она может посетить мою библиотеку — там вся история города, и я могу рассказать гораздо больше, чем вы, Ферет, — и он добавил, обращаясь ко мне: — Ферет — приезжий, всего пару лет в нашем городе, знает обо всём только понаслышке.

— Вообще-то, я здесь уже восьмой год, господин Савё! — со смехом возразил аптекарь.

— Какая разница — два, семь, — отмахнулся старик. — Всё равно вы — приезжий, для вас Шанталь-де-нэж — чужая земля. А я живу здесь с рождения. И мои деды и прадеды родились и жили здесь.

— Спасибо за приглашение, — поблагодарила я вежливо, едва сдерживаясь, чтобы не заплясать на месте, как Ферет, только по другой причине — потому что уже не чувствовала пальцев на ногах. — Вы очень любезны, месье Савё. Но сейчас мы идём к мадам Бланкир, чтобы взять тамбурин для этой маленькой красавицы… — я похлопала Марлен по плечу.

Я слишком поздно заметила, что аптекарь маячит за спиной старика, скорчив страшное лицо, мотая головой и беззвучно крича «нет!».

Старик задохнулся, будто ему в лицо прилетело крепким снежком, побагровел и пошёл прочь от нас, даже не попрощавшись.

— Что опять такое? — растерянно спросила я у Ферета, позабыв даже о замёрзших ногах.

— Не надо было говорить при господине Лиленбруке про его дочь, — удручённо вздохнул аптекарь. — Теперь он с вами год не станет разговаривать. Обиделся.

— Какой господин Лиленбрук? Какая дочь?..

Марлен крутила золотой, любуясь его блестящими гранями, и Ферет взял её за руку, чтобы пойти дальше.

— Я вам рассказывал, — сказал он. — Дочка господина Лиленбрука вышла замуж за нашего учителя, Бланкира. Старикан был против, его чуть удар не хватил, когда он обо всём узнал. Они до сих пор не разговаривают.

— Но вы называли его господином Савё, — напомнила я.

— Совершенно верно, — подтвердил Ферет. — Сальватор Лиленбрук. Или просто — Савё. В этом городе любят сокращать слишком длинные имена.

— Спасибо, что запутали меня, — язвительно поблагодарила я его. — Могли бы просто назвать дедусю по фамилии, а меня предупредить насчёт мадам Бланкир…

— Я предлагал вам поговорить, когда выдастся свободный час, — Ферет посмотрел на меня искоса. — Но вы так и не пришли.

— У меня работа, вообще-то, — ответила я сердито.

— Или вы решили, что лучше не общаться с таким сплетником, как аптекарь Ферет, — сказал он, скорчив уморительную рожицу.

Я прыснула против воли, а Марлен подняла голову, удивлённо поглядывая то на меня, то на Ферета.

— Хорошо, принимаю вашу помощь, — я важно кивнула ему. — Вижу, что в Шанталь-де-нэж больше делать нечего — только обижаться и лелеять свои обиды годами. Было бы полезно знать всё и обо всех, чтобы ненароком не обидеть ещё кого-нибудь. Что с мадам Бланкир и её мужем? О чём мне следует умолчать, разговаривая с ними? Ни слова о месье Лиленбруке, я полагаю?

— Вовсе нет, — Ферет смешливо прищурил на меня серые глаза. — Саджолена и Рауль — милейшие и добрейшие люди. Такие хорошие, что рядом с ними всегда испытываешь неловкость. Они вам понравятся. Они всем нравятся. Когда о них вспоминают, то обычно делают вот так, — он прижал руку к груди, глубоко и надрывно вздохнул, и сказал: — эти милые, бедные, бедные Бланкиры…

— Что это значит? — полюбопытствовала я.

— То и значит, что они — милые и бедные. И за это их все любят и жалеют. Разумеется, только чтобы Лиленбрук не узнал.

— Все так боятся его немилости?

— Он — нотариус, — пожал плечами Ферет. — Все договоры, завещания, дарственные и прочее оформляются через него. Кто захочет ссориться с единственным на всю округу нотариусом? К тому же, господин Савё — давний друг милорда Огреста. Одно время он был его опекуном и приказчиком на руднике, пока милорд не закончил обучение и не вернулся домой. Боюсь, при первой же возможности господин Савё нажалуется милорду на вас.

— Мне не везёт, — согласилась я. — Ладно, впредь буду умнее, и буду прислушиваться к вам.

— Я очень рад, что мы поняли друг друга, — сказал Ферет серьёзно. — А вот, кстати, и пришли. Здесь у нас школа, и здесь же живут Бланкиры.

— При школе? — поразилась я, когда мы поднялись по ступенькам большого двухэтажного дома, из трубы которого поднимался тонкий, как ниточка, дымок.

— Больше негде, — произнёс Ферет, распахивая дверь передо мной и Марлен. — Но с другой стороны, это очень удобно — вы живёте там же, где работаете. Без отрыва от производства, так сказать. Можете поверить мне на слово. Я знаю, что говорю. Сам живу при аптеке, — он заразительно засмеялся, Марлен хихикнула, и я тоже не удержалась от улыбки.

Внутри школа оказалась так себе — что-то вроде большого, чистого сарая. Столы и скамейки из грубо оструганных досок, только одно окно не закрыто ставнями — и от него немилосердно холодит, не спасает даже крохотная печь-каменка посредине комнаты.

Я сразу подошла к печи, чтобы хоть немного согреть ноги, а Ферет позвал:

— Есть кто дома? Рауль!

На втором этаже послышались голоса, торопливые шаги, а потом к нам спустился молодой мужчина — типичный учитель из провинции. Немного сутулый, в круглых очках на цепочке, с небольшой бородкой и в поношенном старомодном камзоле.

— Добрый день, Рауль, — поприветствовал Ферет и представил мне мужчину: — Это — Рауль Бланкир, местный учитель. А это — Кэтрин Ботэ, та самая гувернантка.

— А, барышня Красные Сапожки, — улыбнулся учитель, шагнув ко мне и протягивая руку для рукопожатия. — Феликс о вас рассказывал.

— Надеюсь, только хорошее? — вежливо спросила я, стаскивая перчатку и пожимая ладонь господина Бланкира, и отмечая, что воротничок его рубашки совсем прозрачный от частых стирок.

— Силы небесные! — перепугался он. — Да вы холодная, как льдышка!

— Кэт, вы замёрзли? — засуетился Ферет. — Подходите ближе к печке. Рауль! У тебя вечно нет дров! — он с огорчением оглянулся, отыскивая поленья, но нашёл только пару лучинок.

— Я сейчас принесу, — с готовностью ответил учитель, — и скажу Саджолене, чтобы согрела чаю. Малышка тоже замёрзла? — он наклонился к Марлен.

— Нет, — сказала она, играя золотой монетой. — Мне не холодно.

— Да иди уже за дровами! — Ферет подпихнул учителя в плечо, а сам бросился к ближайшей лавке и поставил её у печи. — Садитесь, Кэт. Почему вы молчите, что замёрзли?

— Не так уж я и замёрзла… — запротестовала я, но меня уже усадили возле печи, а со второго этажа отозвался мелодичный женский голос, обещая чай через две минуты.

— Вы всех переполошили, месье Ферет! — шёпотом возмутилась я, когда учитель накинул полушубок и выбежал на улицу.

— Феликс, — подсказал аптекарь, стаскивая с меня вторую перчатку и начиная растирать мне руки. — Зовите меня по имени. Иначе я чувствую себя замшелым стариком.

— Как вам угодно, — сердито отозвалась я. — Только прекратите меня тормошить! Это неприлично, к вашему сведению.

— Извините, — покаялся аптекарь и отпустил мои ладони. — Если я отойду от вас на четыре шага, это будет приличное расстояние?

— Ой, ну всё, — сдвинула я брови. — Не пытайтесь меня усовестить. Я прекрасно согреюсь без вот этого всего…

— Вот и чай, — по лестнице со второго этажа к нам спустилась женщина в простом домашнем платье и чепчике, кружева на котором светились точно так же, как и воротничок господина учителя.

— Саджолена, позволь представить тебе Кэтрин Ботэ, — снова кинулся представлять меня Ферет. — Кэт, это — Саджолена Бланкир. Жена нашего учителя и, по совместительству, очаровательная мама двух очаровательных парнишек.

— Очень приятно, — сказала я, принимая из рук женщины фарфоровую чашку и блюдце.

Рисунок на них был разным, отчего я сделала вывод, что чайного сервиза в семье учителя попросту нет.

— Чай горячий, — сказала Саджолена с улыбкой. — Я всегда держу чайник на жаровне зимой. Иначе никак не согреться.

— Чай очень кстати, — поблагодарила я, делая глоток и незаметно разглядывая хозяйку дома.

Ферет ничуть не погрешил против правды — Саджолена была очаровательной. Милой, с красивым нежным лицом, с приятными манерами и какой-то особой уютностью во всём — в словах, во взглядах, в жестах.

Наверное, ей очень пошёл был модный шёлковый капор — жёлтый, с алыми лентами. И шёлковое платье с высокой талией тоже пошло бы. Но она была одета очень просто, даже бедно, и было видно, что немного стесняется этого. Одна туфелька была заплатана, и Саджолена всё время прятала её, отставляя ногу назад.

— Сейчас принесу чай для барышни Марлен, — сказала хозяйка, и я догадалась, что в этом доме нет не то что чайного сервиза, но и двух приличных чайных чашек.

— Я не хочу, спасибо, — заявила девочка, усаживаясь на лавку рядом со мной, и добавила с уверенностью племянницы маркграфа: — Мы пришли за тамбурином.

— Марлен! — строго осадила я и повернулась к Саджолене. — Простите её, мадам. Но мы и правда хотели попросить у вас тамбурин. Не могли бы вы одолжить его? Мы устраиваем оркестр, и для Марлен был бы идеален тамбурин.

— Конечно, — мягко ответила госпожа Бланкир. — У меня есть и тамбурин, и лютня, если вам угодно.

— Угодно, — тут же ответила Марлен, а я посмотрела на неё выразительно.

— Сейчас принесу, — сказала хозяйка с улыбкой.

Вернулся господин Бланкир с охапкой поленьев, запорошенный снегом, но довольный.

— Вы не подумайте плохого, барышня Ботэ, — продолжил он прерванный разговор, открывая печь и бросая в огонь пару поленьев. — Просто не каждый день в Шанталь-де-нэж появляются новые лица. Мы все очень рады, что вы приехали. Барышне Марлен давно пора учиться.

— У вас много учеников? — спросила я, меняя тему.

Не слишком-то приятно, когда узнаёшь, что мужчины о тебе сплетничали. Ну, или обсуждали, если говорить мягче.

— Принесу тамбурин и лютню, — сказала Саджолена и ушла на второй этаж.

— Около сорока, — ответил мне учитель, энергично поворошив в печи кочергой.

— А где учатся девочки? — продолжала расспрашивать я.

— Здесь же, — Бланкир закрыл заслонку и посмотрел на меня поверх очков. — Других школ тут нет. Конечно, девочек обучается мало, всего восемь, остальные на домашнем обучении…

— На домашнем? — перебила я. — Почему тогда месье Огрест не взял в гувернантки кого-то из местных? Мне кажется, многие мечтали бы обучать Марлен.

Бланкир и Ферет переглянулись, и аптекарь, посмотрев в потолок, попытался объясниться:

— Видите ли, Кэт… Гувернантка в нашем городе только одна — Саджолена. Но по некоторым причинам Огрест не может нанять её.

— Боится испортить отношения с месье Лиленбруком? — догадалась я.

— Милорд Огрест и господин Савё — большие друзья, — очень дипломатично заметил Ферет.

Дверь распахнулась и в школу ввалились двое мальчишек — в снегу от макушки до пят и с красными, как спелые яблоки, щеками.

— Пап! Пап! — завопил тот, что был пониже ростом. — Скажи ему, чтобы отдал мне санки! Сегодня моя очередь кататься!

— Ты мне проспорил, — заявил мальчишка постарше, снимая шапку и ударяя ею об косяк, чтобы отряхнуть от снега. — Поэтому сегодня санки мои.

— Вообще-то, у нас гости, — строго сказал господин Бланкир. — Ведите себя прилично.

Мальчишки присмирели, сняли сапоги, поставили их у порога и подошли, неловко кланяясь.

— Сандр и Стефан, мои сыновья, — представил их отец с такой гордостью, словно они были принцами крови. — А это — барышня Ботэ. Она гувернантка у барышни Марлен Огрест.

— Здравствуйте, — вежливо сказал старший, глядя на Марлен во все глаза.

Я тоже поздоровалась, а Марлен промолчала, задрав носик и взяв меня за руку.

— Идите к матери, — велел господин Бланкир. — И переоденьтесь, пока не простудились.

Мальчишки пошли на второй этаж, оглядываясь и перешёптываясь. «Они как фарфоровые куклы!», — донёсся до меня шёпот младшего. Я не удержалась и фыркнула, а Ферет выразительно посмотрел на меня и философски пожал плечами.

Спустилась госпожа Бланкир, держа футляр с лютней и тамбурин — барабанчик со струнами. Марлен тут же схватила его, ударяя по мембране и с наслаждением слушая глухой стук и нежный звон.

— Удивительный инструмент, правда? — сказала Саджолена. — Такой маленький, а звук — такой богатый.

— Так обычно и бывает, дорогая Садж, — сказал Ферет. — И у людей так же. Самое прекрасное звучание у самых скромных.

— Вы умеете красиво говорить, — тихо засмеялась она, но было видно, что ей приятно.

— Вы очень добры, — сказала я в свою очередь. — Мы будем обращаться с инструментами очень бережно и вернём их вам в целости и сохранности. Но лютня — лишняя, мадам…

— Забирайте, — щедро разрешила Саджолена. — Мне всё равно некогда на ней играть.

Мы распрощались с Бланкирами, и я нырнула из школы на улицу, как в ледяное озеро. Только согревшись, я снова почувствовала, как начинают подмерзать ноги.

— Идёмте побыстрее, — предложил Ферет, угадав моё состояние. — Если двигаться, то не так мёрзнешь.

— Вряд ли поможет, но постараюсь, — ответила я, поплотнее натягивая шапку.

— Как находите Бланкиров? — спросил аптекарь словно бы между делом.

— Пожалуй, вы правы, — вынуждена была согласиться я. — Их, действительно, жалко. Значит, отец не общается с дочерью? Все эти годы, пока она замужем?

— Да, — подтвердил Ферет. — У старины Савё крутой нрав.

— Но столько лет прошло… — я не понимала такого упорства. — Он дарит золотые, а у родных внуков носки с заплатками?

— Жизнь — странная штука, — Ферет сунул медицинский чемоданчик под мышку, потому что держал в руках тамбурин и лютню, прижимая их к груди. — Иногда обиды сильнее, чем любовь.

— Вы думаете? — спросила я, размышляя о Бланкирах, при общении с которыми, правда, испытываешь стыд и неловкость, хотя ни в чём не виноват.

— Я знаю, — просто ответил он. — Поживёте с моё, Кэт, поймёте. Если у вас будет возможность, сделайте для Саджолены что-нибудь хорошее. Она добрая женщина. И, кстати, прелестно поёт.

— А что — мать? Как ведёт себя мадам Лиленбрук? Тоже не общается с дочерью?

— Госпожа Лиленбрук умерла лет пятнадцать назад, — сказал Ферет. — Будь она жива, возможно, всё сложилось бы иначе.

— Возможно, — пробормотала я.

— Мальчишки мне не понравились, — вставила своё слово Марлен и добавила важно: — Настоящие хулиганы.

— Ой, зато мы — самые примерные девочки, — поддразнила я её.

Аптекарь проводил нас до замка, и несколько минут я потратила, чтобы уговорить его зайти.

— В другой раз, барышня, — поблагодарил меня Ферет. — Сейчас мне надо вернуться в лавку. У меня не слишком много свободного времени, знаете ли. А я ещё не упаковал ваш заказ на пряности и чернослив.

Мы с Марлен забрали музыкальные инструменты, помахали ему вслед, прошли по расчищенной от снега дорожке к парадному крыльцу, и тут столкнулись нос к носу с милордом Огрестом. Похоже, он тоже только что вернулся, потому что серый меховой плащ был засыпан снежинками, как и меховая шапка маркграфа.

— Вы так настойчиво приглашали его зайти, — сказал Огрест, открывая дверь и пропуская нас с Марлен вперёд.

— Всего-то пригласила согреться чашкой чая, — ответила я, укладывая инструменты на столик в прихожей. — Это было бы вежливо. Он помог нам донести тамбурин и лютню…

— Какой услужливый, — процедил сквозь зубы маркграф.

— Марлен, беги к себе, — сказала я девочке, развязав на ней шаль. — Я сейчас приду, — а когда Марлен убежала, спросила у Огреста, снимая шапку и расстёгивая пальто: — Не надо при ребёнке осуждать других. Он вам не нравится?

— Кто? — угрюмо спросил он, стоя у порога и комкая рукавицы.

— Месье Ферет, — подсказала я. — Речь ведь о нём.

— А вам? — ответил он вопросом на вопрос.

— А при чём тут я?

— Ни при чём, — буркнул он и побежал наверх, перепрыгивая через три ступеньки.

Меховой плащ колыхнулся, как будто шевельнулась мохнатая спина чудовища из страшной сказки, и пропал в тёмном коридоре.

— Какие мы обидчивые, — проворчала я, обстукивая снег с каблуков.

Я не сразу поднялась на второй этаж. Сначала заглянула в кухню, сказав Лоис, что скоро у нас будет посылочка из аптеки, и я начну готовить «Винартерту», потом отнесла инструменты в большой зал, потом зашла к Марлен, чтобы убедиться, что она сняла шубку и шапку, и повесила всё в шкаф, и только после этого оказалась в своей комнате.

Было особенно приятно очутиться в тепле — уютно горел камин, рядом, как всегда, лежали поленья, и я сразу бросила в огонь одно из них. Поленья будто нарочно подбирали маленькие, ровные — как раз для женской руки. А может, и нарочно подбирали. И это тоже было приятно — когда кто-то даже в такой мелочи заботится о тебе.

Моя волшебная книга лежала себе на столике — закрытая и тихонькая, и я погладила переплёт, раздумывая, какую подсказку получу в следующий раз. Я повесила пальто, пристроила шапку на настенный крюк, чтобы мех не помялся, и только тут увидела два женских сапожка, стоявших у стены. Они были сделаны из крашеной кожи — серо-голубые, как мех зимней белки, и отороченные мехом серой белки, да ещё с мехом внутри — теплым, ворсистым.

Можно было посчитать это какой-то ошибкой, но размер был явно мой.

Несколько минут я потрясённо разглядывала обувь — узкий носочек, крутой каблучок — и не знала, что делать.

Что это — подарок? Или очередная выходка моей книги?.. Но вряд ли у книги найдётся возможность прикупить парочку отличных сапог.

Я пригладила волосы и решительно отправилась в кухню, где Лоис как раз колдовала над ужином.

— Мадам, — обратилась я к ней прямо с порога, — вы сегодня заходили в мою комнату?

— Я?! — она испуганно оглянулась, но тут молоко в горшочке на печи вспенилось белой шапкой, и кухарка бросилась его спасать. — Что вы, барышня… — обжигаясь, она сдвинула горшочек в сторону, и принялась помешивать молоко длинной ложкой. — Я же не осмелюсь…

— А ваш муж? — требовательно продолжала я.

— Персиваль? — Лоис бросила в молоко кусочек сахара и поставила горшочек обратно на горячую плиту. — Да Бог с вами… Он как уехал утром, так ещё не возвращался, милорд отправил его с почтой…

— Ясно, — я развернулась и взбежала по лестнице, прыгая через две ступеньки — через три, как милорд Огрест, у меня не получалось.

Постучав в кабинет маркграфа, я услышала равнодушное «войдите» и открыла дверь. Меховой плащ грудой валялся в кресле, а Огрест как раз снимал куртку, но стоило мне войти, раздеваться прекратил, и сразу же начал перебирать какие-то бумаги, перекладывая их по столешнице туда-сюда.

— Что случилось? — спросил он хмуро.

— Сапоги, — сказала я без реверансов.

Он взглянул в мою сторону и опять склонился над столом, и этим выдал себя с головой.

— Это вы принесли сапоги в мою комнату? — я пошла в атаку и отступать не собиралась. — Имейте в виду, ни за что не поверю в призраков, которые бродят по вашему замку и воют по ночам.

— Я принёс, — сказал он быстро, даже слишком быстро.

— Зачем? — я упёрла кулаки в бока.

— Ваши красные сапоги никуда не годятся, мадемуазель, — ответил Огрест, в десятый раз начиная тасовать бумажные листы, которые, между прочим, были абсолютно пустые.

Я в три шага пересекла комнату, ладонью с размаху придавила эти дурацкие бумажки к столешнице и сердито сказала:

— Когда разговариваете с человеком, смотрите ему в глаза. Зачем вы принесли сапоги? Отвечайте немедленно! — беседовать с маркграфом в таком тоне, возможно, было неправильно, но я хотела сразу выяснить всё и до конца.

Огрест медленно выпрямился и теперь смотрел мне в лицо. Сверху вниз. Я не позволила себе смутиться и продолжала, хмуря брови:

— Может, вы, месье, считаете, что я из тех девиц, которые любят принимать подарки от богатых месье? Так я уже говорила, что я — честная девушка, и это — оскорбление…

— Нет, — перебил он меня. — Не считаю.

— Тогда…

— Будете щеголять по морозу в вашей тряпичной обуви, — он опять перебил меня, — заболеете. А мне не хочется, чтобы вы слегли с воспалением лёгких или поскользнулись и упали, переломав рёбра.

— Какая забота! — саркастически восхитилась я. — К вашему сведению, я сама могу купить…

— В Шанталь-де-нэж нет сапожников, — он перебил меня в третий раз, и я чуть не топнула ногой в сердцах. — Сапоги тачают в соседней деревне.

— Я сама могла съездить туда и купить…

— Туда сейчас можно пройти только пешком. По горной тропе. Три мили. Вы могли бы только слететь с обрыва ласточкой.

— Прекратите меня перебивать! — возмутилась я. — Что за отвратительные манеры!

— Простите, виноват, — сказал он без тени раскаяния и потянул листы, которые я продолжала прижимать ладонью.

Отпустив их, я некоторое время смотрела, как маркграф складывает бумагу в папку, а потом спросила:

— И кто же ходил в соседнюю деревню?

— Я ходил, — коротко ответил Огрест, зачем-то открывая и закрывая пустую чернильницу.

— И угадали мой размер?

— Замерил ваши домашние туфли, только и всего.

— Заходили в мою комнату? — догадалась я. — Да вы отменный нахал, ваше сиятельство.

— Вы живёте в моём доме, — напомнил он.

— Ах да! Благодарю, что не дали об этом забыть!

Он помолчал и сказал, с усилием посмотрев мне в лицо (как и положено вежливому человеку):

— Вы зря сердитесь. Я не думал вас обидеть. Просто не хочу, чтобы вы заболели. Пока вы работаете на меня, я отвечаю за вас. И забота о вашем здоровье и благополучии входит в мои обязанности.

— Какие благородные слова, — я не удержалась и поджала губы, но потом кое-что пришло в голову, и злость испарилась, как по волшебству. — А вы раньше заходили в мою комнату, месье? До того, как замеряли мои туфли?

— Кому-то надо чистить камин в вашей комнате, — сказал он, будто оправдываясь. — У Лоис и так много дел, Персиваль ухаживает за лошадьми.

— Дрова?.. — спросила я.

— Да, приносил вам дрова, — признал он и поинтересовался, не скрывая усмешки: — Это преступление?

— Ладно, — сменила я гнев на милость. — Сапоги я приму, потому что здесь, и правда, холоднее, чем я рассчитывала. Но с первого жалованья отдам вам стоимость обуви. Вычтите, сколько потратили.

Я гордо повернулась и пошла к выходу, но маркграф окликнул меня.

— Кэт! — позвал он, и это прозвучало как-то необычно, как-то странно, как-то… очень близко.

— Да? — я оглянулась, будто меня потянули на невидимой верёвочке.

— Мне не хотелось бы брать с вас деньги за сапоги, — сказал Огрест, открыл и закрыл чернильницу, открыл и… уронил хрустальную крышечку, разбив её на две части. — Считайте, это подарок, — он бросил осколки в корзину для бумаг. — Подарок от чистого сердца, безо всяких намёков.

— Какая честь, — сказала я, не торопясь благодарить.

— Вы поладили с Марлен, — он говорил, подбирая каждое слово. — Вы большая умница, что нашли к ней подход. Поэтому… подарок, — он закончил и даже выдохнул с облегчением, будто справился с трудной и ответственной речью.

— Чудесный комплимент, — заметила я. — Это ведь был он?

И тут маркиз Людоед покраснел, как вишенка на торте. Покраснел так густо и мучительно, что я сразу простила ему ворчание и бестактность. Потому что это было очень мило — когда взрослый мужчина смущался, как мальчишка. И вряд ли мужчина-мальчишка мог сделать что-то непристойное или оскорбительное.

— Хорошо, пусть будет подарок, — согласилась я и не смогла сдержать улыбки. — Но я приму его только с одним условием. Вернее, с двумя условиями.

— Какими? — спросил он, настороженно.

— Во-первых, вы съедите кусок торта и выпьете чаю. Я испекла вкусный торт, вам обязательно надо его попробовать. А во-вторых, завтра у нас будут гости, опять придёт мадемуазель Дайана с подругами, и вам не следует убегать из дома в это время. Вы — хозяин, и вы должны проявить вежливость, позаботившись о гостях.

— Я не хотел бы… — начал маркграф, морщась, как от лимона.

— Возражения не принимаются, — тут уже я перебила его. — Или верну вам сапоги и буду ходить в своей тряпичной обуви. Простужусь, и моя смерть будет на вашей совести.

Он вяло махнул рукой, что одинаково можно было понять, как согласие и как разрешение на смерть от простуды, но уточнять я не стала.

— Вот и договорились, — сказала я и сделала книксен, прежде чем выйти из кабинета.

Я вернулась в свою комнату, закрыла дверь и поймала себя на том, что улыбаюсь.

Подарил сапоги… Ох уж этот бука-маркграф! Кто мог подумать, что он потащится в снегопад в горную деревушку, чтобы уберечь меня от простуды?

Не удержавшись, я сразу же примерила сапоги. Ногам в них было так же тепло и уютно, как человеку в лисьей шубке. Так и хотелось притопнуть крепким каблуком и пуститься в пляс.

Приподняв юбку до колен, я любовалась новой обувью — пусть и не красные, но эти сапожки были ничуть не хуже столичных.

К тому же, это — подарок…

Я остановилась, глядя в стену и ничего не видя. Боже, как милорд Огрест мило смущался, разговаривая со мной… И не менее мило краснел… Ты же не глупышка, Кэт, ты всё прекрасно понимаешь…

— Конечно, понимаю, — тихонько напомнила я себе и встряхнула головой, прогоняя ненужные мысли о душке-Людоеде. — Всё дело в том, что барышня Ботэ, приехавшая из столицы, самая подходящая партия для провинциального маркграфа. Но мы-то знаем… — я вздохнула, разулась и села на кровать, положив кулинарную книгу себе на колени.

Конечно, мы-то знали, что барышня Ботэ — вовсе не родственница виконтессе. И что в родне у этой самой барышни полно мельников, батраков, есть даже водовоз, но нет ни одного, самого захудалого графа или барона. Вряд ли у милорда Огреста появились бы романтические чувства, знай он, что его гувернантка — младшая дочь мельника из безымянной деревушки. По сравнению с такой родословной даже Дайана Миттеран выглядит особой королевских кровей. Подумаешь, отец — бывший торговец зерном… Сейчас-то он уважаемый человек, зажиточный, успешный, и дочка у него — образованная и утончённая особа. И белокурая, к тому же. Когда у женщины золотистые волосы и нежный румянец — это выглядит так аристократично…

Посмотрев на себя в зеркало, я скорчила гримасу — скосила глаза к носу и высунула язык. Да, на моей физиономии нежного румянца не будет никогда, даже если пить уксус и прикладывать к коже ломтики лимона. Хотя, Марлен тоже румяная, как яблоко, а она ведь самых благородных кровей. Получается, главное препятствие в акциях, домах на площади и приданом.

Как всё несправедливо…

И даже те золотые, которые папа хотел оставить мне, не спасли бы ситуацию. Что ж, придётся смириться, что маркиз Людоед достанется какой-то другой барышне. Той же Дайане, к примеру. Но унывать нет смысла — у меня своя дорога, не менее интересная и прекрасная. А если сильно захочется замуж — возьму и выйду за аптекаря Ферета. Заберу его в столицу, и будем работать на общее дело. Я — печь торты и пироги, а он — заниматься поставками пряностей, цукатов и сухофруктов, и собирать нужные сведения о клиентах. У него к этому явный талант!

Тут я не выдержала и хихикнула, потому что и в самом деле забавно, какая чушь приходит, порой, в голову. Замуж за Ферета — обхохотаться, да и только.

— Но за подарок милорду Огресту полагается поощрительный приз, — сказала я, обращаясь к книге, и раскрывая её на рецепте «Винартерты». — Сегодня мы с тобой делаем тортик для завтрашнего девичника, а вот для душечки маркграфа требуется что-то особенное. Подумай, старушка, чем бы нам его удивить?

Страницы под моими пальцами дрогнули, и я отпустила их, давая книге полную волю.

Перед моими глазами промелькнули раздел про нежное заварное тесто, про рассыпчатое песочное, про пирожные открытые и закрытые, про бисквиты в разных вариациях, а потом книга замерла, показывая мне рецепт почти из самого конца, где были заливные сладкие пироги.

— Вот это? — сначала я изумлённо приподняла брови, а потом расхохоталась. — Да ты шутишь, бабушка! Ты уверена?

Книга нетерпеливо перевернула страницу туда-сюда и снова замерла.

— Но, может, ты и права, — вдоволь насмеявшись, я задумалась, изучая рецепт. — Возможно, именно это и нужно нашему стесняшке-маркизу. Чтобы любовного пыла прибавилось.