Глава 14. Звуки музыки

Проснувшись, я не сразу выскочила из постели, а продолжала лежать, свернувшись калачиком и подсунув ладони под щёку. Так я привыкла спать в пансионе — там было не слишком тепло, и спали мы под тонкими шерстяными пледами. Считалось, что разумное закаливание благотворно влияет на красоту и здоровье девочек. В замке Огра было гораздо теплее — даже этими зимними днями. Да и одеяло было мягким, пуховым. Одно удовольствие завернутся в него, когда за окном завывает ветер.

Вчера легко было решить — переезжаю! А сегодня я поняла, что никуда не хочу уезжать, и ищу причину, по которой могла бы остаться.

Но время шло. Настольные часы отсчитывали минуту за минутой, и ничего не происходило. Совсем ничего.

Пришлось вылезать из-под одеяла, умываться и причёсываться, надевать белоснежную рубашку и чёрную бархатную жилетку. Глядя на себя в зеркало, я невольно прикоснулась к губам. Вчера их целовал милорд Огрест. Да с каким пылом… Будь на моём месте настоящая Кэт Ботэ, милорд бежал бы уже в церковь, подавать записку об оглашении помолвки, а потом и о венчании.

Но Кэт Ботэ не существовало на этом свете, а существовала Кэт, дочь мельника, которая и думать не могла, чтобы затеять интрижку с маркизом — где уж там помолвка или того больше.

Что ж, тем хуже. Или — тем лучше. Ведь я уже решила, что у меня свой путь, с которого я не сверну.

Припудрив нос, я решительно вышла из комнаты, и тут же столкнулась с милордом.

Он шёл по коридору крадучись, явно собираясь проскользнуть мимо моей спальни и сбежать (и точно не в церковь).

Застигнутый на месте, милорд так и застыл. И покраснел, разумеется. Как вишенка.

— Доброе утро, месье, — сказала я холодно. — Не хотите извиниться за вчерашнее?

Я хитрила, конечно. Если бы Огрест начал сейчас извиняться, то мне оставалось бы только построжиться, повозмущаться и… сменить гнев на милость. И остаться, конечно же.

Но милорд молчал, и молчал очень уж долго, а потом глухо сказал, глядя в пол:

— Не собираюсь извиняться. А если вам что-то не нравится, барышня, то вас… — он не договорил, но о смысле можно было догадаться.

«Вас никто не держит».

Но разве такие слова говорят, изучая трещины в каменном полу?

— Ну-ка, посмотрите на меня, — велела я, и Огрест словно бы против воли медленно поднял на меня глаза. — Вы так хотите, чтобы я ушла? — спросила я уже мягче.

Потому что невозможно было изображать учительницу-сухаря, когда перед тобой стоит красивый мужчина, целый маркиз, краснеет и бледнеет, и глаза у него горят, как звёзды. И когда он смотрит, словно желает затащить тебя в свою душу. Ну, или хотя бы в свою комнату. Чтобы закончить то, что так неожиданно началось вчера.

Боюсь, в тот момент мои принципы и цели дали такую же хорошую трещину, как столетний пол в замке Огрестов. Если бы в этот момент я услышала признание в любви, то, наверное, точно бы не устояла.

Но услышала я совсем другое.

— Да, — выдохнул милорд Огрест, не отрывая от меня жадного взгляда. — Хочу, чтобы вы ушли. Уехали, — он подумал и страстно добавил: — Исчезли!

Внизу хлопнула дверь — по-моему, кухонная, и Огрест сорвался с места, как зимний ветер. Сорвался — и исчез сам, хотя только что желал этого мне. Он сбежал по лестнице, на ходу натягивая шапку, и только колыхнулась пола мехового плаща.

Потом хлопнула входная дверь, и я осталась стоять в коридоре одна, неприятно удивлённая тем, что услышала.

— Он хочет, чтобы я ушла, — проворчала я, в конце концов. — А глазки-то говорят другое! Врунишка.

Но стоять столбом не было смысла, и я отправилась в столовую. Лоис уже накрыла на стол и как раз принесла ароматнейшие гренки — маленькие, на один укус, золотистые, с крупинками молотого чёрного перца и кристалликами морской соли. Одно наслаждение намазать такую гренку паштетом и съесть, запивая крепким чёрным чаем. И сливок, пожалуйста, в чай. Сливок и побольше!

Лоис не поднимала глаз, но в её поведении я сразу угадала определённую скованность. Добрая женщина не знала, как вести себя со мной. Интересно, кто я в её глазах — непроходимая грешница или очередная жертва маркиза Людоеда?

— Доброе утро, Лоис, — сказала я, как обычно. — Гренки восхитительны. Боюсь, я одна съем всё, что на блюде.

— Приятного аппетита, барышня, — почти прошептала Лоис, заикаясь и бледнея.

Ну и ладно. Я взяла гренку и намазала толстым слоем паштета, приготовившись послать всё к воробушкам и насладиться отменной едой, но тут появилась госпожа Броссар — как всегда затянутая буковкой «икс», с белоснежным воротничком и… постным выражением лица. И это после «Полосатой леди»? А я-то думала, что теперь между нами будет хотя бы намёк на дружелюбие. Нет, не зря кулинарная книга была отправлена в чемодан. Какие-то советы она даёт… не слишком действующие. Или действующие с другим эффектом.

— Оставьте нас, — бросила госпожа Броссар кухарке и села напротив меня, вопреки этикету поставив локти на стол и положив подбородок на сцепленные руки.

— Да, конечно, — пробормотала Лоис, подхватила поднос и исчезла в одно мгновение.

— Предстоит серьёзный разговор? — спросила я, как ни в чём не бывало наливая себе чай.

Госпожа Броссар решила не тянуть кота за а-та-та и сразу перешла в наступление:

— Что произошло вчера в кабинете милорда?

— Ничего, — ответила я, посмотрев на неё самым честным взглядом, который только был припасён у меня на случай «ни в чём не виновата, всё отрицаю, попробуйте доказать».

— Вы уверены? — она так и буравила меня взглядом, и в данный момент очень походила на мадам Флёри, когда та выясняла, кто из воспитанниц пронёс в пансион леденцы и шоколадные конфетки

Смею заметить, меня не раскрыли ни разу. Поэтому и госпоже Броссар ничего не светило.

— Абсолютно уверена, — сказала я, пожав плечами. — К чему такой вопрос? Кстати, вы неважно выглядите. Плохо спали? Может, стоит попросить у месье Ферета успокоительных капель?

— Не заговаривайте мне зубы, Кэт, — перебила она меня ледяным тоном. — Я желаю знать правду.

— Господи, да что вы переполошились? — я взяла ещё одну гренку. — Повторяю: ничего не произошло. Возьмите гренку…

— Это после того, как вы двое там заперлись, — перебила меня госпожа Броссар, — и возились, стонали и дышали так, что было слышно на весь дом?

— Может, просто кто-то подслушивал под дверью? — предположила я, стараясь выглядеть как можно невозмутимее.

Похоже, до весны в Шанталь-де-нэж найдётся, о чём посплетничать.

— Не было необходимости, — заверила меня госпожа Броссар. — Вы так расшумелись, что впору было вызывать священника. И совсем не для изгнания демонов.

— Послушайте, — начала я решительно, — если вы считаете меня охотницей за богатствами вашего хозяина, то уверяю, что ни его деньги, ни он сам…

— Вот этого я и боюсь! — сказала она веско и даже взялась за край стола обеими руками, подавшись вперёд. — Кэт, прошу вас по-человечески. Оставьте милорда, не ломайте ему жизнь. Вы — знатная, красивая, умная барышня, для вас открыт весь мир. Вы уедете в столицу и найдете там себе очаровательного мужа, ещё и богатого притом. Но не надо играть с милордом. Неужели вы не видите, что он уже влюблен в вас по уши?

Я со стуком поставила чашку на блюдце.

— Ценю вашу заботу о месье маркизе, — сказала я холодно, — но не находите, что вы его как-то рано похоронили. Ему ещё не поздно радоваться жизни. И вы не допускаете, что он уже достаточно взрослый мальчик, и сам вполне может отвечать за свои поступки?

— Небеса милосердные! — госпожа Броссар молитвенно подняла руки. — Совсем не об этом я вам толкую, Кэт!

— А о чём же? — теперь я подалась вперёд, точно так же, как она только что. — Пытаюсь вас понять, но никак не могу.

— Мне кажется, вам надо переехать, — сказала она уже тише. — Сегодня же.

— Я не могу оставить Марлен, — возразила я.

— Вы можете приходить сюда и заниматься с нею, — тут же подхватила госпожа Броссар, и стало ясно, что она уже давно всё обдумала. — А жить будете у меня. Надин очень этому обрадуется.

— Какая разница — буду я жить здесь или приходить сюда? — поинтересовалась я, не торопясь ни отказываться, ни соглашаться. — Если у месье маркиза такие чувства, такие чувства, — я закатила глаза, показывая, насколько верю чувствам мужчин, — то мой переезд к вам ничего не изменит.

— Изменит, — не сдавалась госпожа Броссар. — Так вы не будете всё время маячить у него перед глазами. И постепенно он успокоится, и его жизнь войдёт в прежнюю колею. Заклинаю вас, Кэт, — теперь она заговорила почти просительно, — если вы по-доброму относитесь к милорду, то оставьте его в покое. Вы всё равно никогда не будете вместе. У него не получится отношений с вами. Ни с кем не получится.

Несколько секунд я обдумывала её слова. Услышать такое про Огреста — это было неожиданно. Что там у него может не получиться? Вчера всё исправно работало, я лично в этом убедилась. И с желаниями, и с их осуществлением у милорда всё было в порядке. К чему тогда такие намёки?

— Что не так с милордом? — спросила я прямо. — Объяснитесь, пожалуйста.

— А вы не видите, что он до сих пор тяжело переживает трагедию, которая произошла с его братом и невесткой? — так же прямо ответила госпожа Броссар. — Вы не видите, что он всего себя посвятил воспитанию осиротевшей племянницы? Не говоря уже о том, что в его руках судьбы всего города. Этот благородный человек постоянно думал о других. Пора бы кому-то подумать и о нём.

— Мадемуазель Дайана готова делать это сутки напролёт, — подсказала я. — Думать о месье маркизе.

— Эта девочка? — госпожа Броссар пренебрежительно отмахнулась. — Такие глупышки милорду не по вкусу. А вот вы — другое дело. Вы сразу привлекаете к себе внимание, вы — загадка, вы — новое лицо. Вы независимы, решительны, смотрите смело и так же смело говорите… И вы очень красивы, Кэт. Где уж тут устоять бедняге Ноэлю…

Она проговорилась, назвав маркграфа по имени, но даже не заметила этого.

— Переезжайте к нам с Надин, — повторила она настойчиво. — Это будет лучшим выходом. Ну а весной вы вернётесь в столицу, и ваша жизнь тоже войдёт в привычную колею.

Я с трудом удержалась от резкого ответа. Возможно, этой женщиной двигали только самые добрые чувства — не просто так ведь она пригласила меня жить в свой дом. Но она ничего не знала о моей «привычной» жизни. И не имела права ничего решать за меня и за милорда Огреста.

«Стоп, — скомандовала я самой себе. — Что-то ты не там разобиделась. Даже не зная правды, тебе сказали правду — у дочери мельника и маркграфа нет ничего общего. Опомнись уже!».

— Не буду торопить вас. Подумайте до вечера, — видимо, госпожа Броссар приняла моё молчание, как раздумье над будущей судьбой. — У вас же сегодня музыкальная репетиция? Я очень рада, что Марлен так заинтересовалась музыкой. На юных барышень музыка всегда влияет благотворно… — она допила чай и пожелала мне хорошего дня.

Оставшись одна в столовой, я откинулась на спинку стула, заложив руки за голову.

Вот так-так, Кэт. История перестаёт быть томной. И что теперь делать? Переехать к Броссар? Чтобы в следующий раз мы с милордом не заигрались в особо увлекательную, но такую опасную игру?

Лоис не появлялась, и я, поднявшись из-за стола, собрала на поднос чашки, блюдца и тарелки, и понесла всё в кухню.

Планели были там — оба, и что-то весело и вполголоса обсуждали, но при моём появлении замолчали, будто увидели привидение.

— Не стоило вам утруждать себя, барышня, — первой опомнилась Лоис и забрала у меня посуду. — Вы хорошо покушали? Может, ещё чаю?

— Нет, благодарю, — ответила я и собралась уходить.

— Барышня! — выпалила вдруг Лоис и переглянулась с мужем, который сразу же занялся лучиной, раскалывая ножом полешки на длинные щепки. — Барышня, простите нас, пожалуйста… Мы не подслушивали, нет… — кухарка теребила передник, не поднимая глаз, — вобщем, мы ничего не видели и не слышали. Можете быть спокойны.

— Я спокойна, не волнуйтесь за меня, — ответила я, стараясь сохранить хотя бы остатки достоинства.

Вот так учудили мы вчера с милордиком. И оглянуться не успели, как об этом знают уже все в замке. Сколько времени пройдёт, прежде чем об этом заговорит весь Шанталь-де-Нэж?

— И ещё, барышня… — Лоис посмотрела на меня виновато. — Мы слышали, что вам говорила госпожа Броссар…

— Хм… — только и произнесла я, не представляя, что последует дальше.

Может, мне пора раздобыть лыжи и дёрнуть через перевал?

— Но мы не подслушивали… так поучилось. Не уезжайте, пожалуйста, — Лоис молитвенно сложила ладони. — Простите, барышня, но мы впервые видели нашего хозяина таким… таким… — она замолчала, подбирая слова.

— Живеньким! — подсказал ей муж и хохотнул, но тут же смущенно замолчал, вернувшись к лучине.

— Разделяю вместе с вами радость о живости месье маркиза, — сказала я без тени улыбки, — но нам с Марлен пора на репетицию. Доброго дня.

Уже на пороге я услышала шёпот Лоис:

— Ну вот! Я же говорила тебе, что она обидится!

На самом деле, я не знала — обижаться или нет. Я даже не знала, что теперь делать, и как к этому относиться. До сих пор моим девизом было мудрое изречение мадам Флёри: не знаешь, что говорить — говори по-французски, не знаешь, что делать — приготовь что-нибудь вкусное.

Но в этой ситуации как-то не слишком помогал мой французский, да и готовить было не для кого. К тому же, волшебная книга отбывала наказание на дне моего чемодана.

А с чего я решила, что книга будет мне помогать? Вдруг это какое-нибудь злое колдовство? И мой папа ошибся, когда оставил её мне в наследство… Но эту мысль я постаралась прогнать подальше. Я не могла поверить, что мой папа отписал бы мне чёрную магию в кожаном переплёте. Возможно, я не так поняла волшебную суть книги…

Признаюсь, мне было неловко смотреть Марлен в глаза, пусть я и уверяла себя, что ни в чём не была виновата. Конечно, виноват Огрест! Но чувство неловкости не проходило, хотя я и старалась вести себя, как ни в чём не бывало, и болтала без умолку, пока мы с ученицей шли к дому Лиленбрука.

Несмотря на мои опасения, господин Лиленбрук принял нас очень радушно, сам открыл дверь и проводил в большой зал с паркетным полом, огромными окнами и… новогодней ёлкой в углу.

Да, за всеми этими волнениями я позабыла про наступающие праздники, и теперь испытывала неловкость вдвойне, когда Марлен весело подбежала к наряженному дереву, разглядывая игрушки.

В зале нас уже ждали три девушки, которые настраивали инструменты. Юные музыкантши поздоровались со мной, как со старой знакомой, а господин Лиленбрук отправился встречать новых гостей.

Старая служанка предложила нам чай и конфеты, и Марлен с удовольствием принялась таскать драже из хрустальных вазочек. Гости всё прибывали и прибывали, появилась даже Дайана с подружками, и вскоре мы с увлечением проигрывали уже известные песни и новые, хор старался на пределе сил, а я старалась не морщиться, когда девицы не попадали в ноты или вступали вразнобой.

Краем глаза я замечала, что господин Лиленбрук наблюдал за нами — пытаясь оставаться незамеченным. Он смотрел в приоткрытую дверь и отступал всякий раз, когда я оглядывалась.

Полтора часа пролетели быстрее, чем полчаса в доме милорда Огреста, девицам снова предложили чай и сладости, Марлен блаженствовала, оказавшись в центре внимания — её баловали, угощали конфетами и не запрещали болтать милый вздор, который очень часто выдают маленькие девочки.

Господин Лиленбрук снова появился в зале и был очень любезен, обойдя всех девиц, поговорив с каждой и пригласив прийти в следующий раз. Я заметила, что он медлил подойти ко мне, и посчитала, что виной этому наша последняя встреча, когда я так неосторожно заговорила о дочери Лиленбрука. Но подарив Марлен ещё одну монетку, хозяин дома подошёл ко мне. Я стояла немного в стороне от девиц, держа чашку с чаем, и Лиленбрук поднёс мне блюдце с засахаренными орехами.

— Между нами возникло некоторое недопонимание, барышня Ботэ, — сказал он, предлагая мне угоститься.

— В чём же, месье? — спросила я невинно, забирая пару орешков.

— Я не сообразил, что вы — новый человек в нашем городе, — он, и правда, решил извиниться. — Конечно, вы не могли знать, вашей вины в этом нет.

— В том, что я упомянула вашу дочь, которую вы вычеркнули из жизни? — поинтересовалась я.

Он уставился на меня, и блюдце в его руке дрогнуло. Я поспешила взять ещё пару орешков, пока добрый и сердечный господин не уронил угощение.

— Ладно, это дело вашей семьи, — сказала я, отпивая глоток чая. — Главное, что вы уверены, что опять не совершите ошибки.

— Опять? — растерянно переспросил он.

На нас не обращали внимания — девицы болтали, как стая певчих птичек, встретившихся после долгой зимы. И я могла разговаривать с господином Лиленбруком без боязни быть услышанной. А именно на разговор с ним я и рассчитывала.

— Опять, — подтвердила я и взяла ещё орешек. — Это ведь вы пытались устроить брак милорда Огреста и леди Юджени? Не слишком удачно получилось.

Лицо его дрогнуло, но уронить лицо было сложнее, чем блюдце, поэтому я продолжала:

— Вы производите впечатление очень умного человека, месье, но получается, вы не заметили, что невеста милорда Огреста отдаёт предпочтение совсем другому?

Он задумался. Он — задумался! Боже, до чего же мужчины тугодумы! За семь лет можно было разложить ситуацию по полочкам, проанализировать и сделать выводы. Но понадобилась заезжая девица, чтобы господин Лиленбрук решил пораскинул мозгами насчёт неудавшейся свадьбы.

— Да, вы правы, — признал он после недолгого молчания. — Я совершил ошибку с Юджени и Ноэлем. Не заметил, когда Юджени связалась с Шарлем, а ведь Ноэль, когда уезжал, поручил мне заботиться о них.

— Чувства — странная штука, — сказала я философски. — Вряд ли вы смогли бы что-то сделать, даже если бы узнали.

— Чувства? — он усмехнулся. — Есть ещё ответственность. Эти двое отвратительно поступили с Ноэлем. Да простят меня небеса, что я так о покойниках… Но это было подло — вот так водить его за нос. Юджени была та ещё вертихвостка.

— Говорят, Марлен очень похожа на неё внешне, — подкинула я ещё вопросик.

— Марлен? — переспросил Лиленбрук так, как будто только сейчас об этом услышал. — Ну да, пожалуй. Юджени тоже была тёмненькая. Но Марлен гораздо красивее. Юджени — она была такой… не слишком приметной. Её замечали, когда она начинала смеяться — вот тут ей не было равных. А Марлен — посмотрите на неё, она же настоящая красавица, — после его слов я невольно обернулась к своей ученице. — Ей не надо кокетничать, завлекать, не нужны никакие дамские хитрости, чтобы привлечь к себе внимание. Подрастёт — будет сводить парней с ума одним взглядом. Это как в сказке, знаете? — и он нараспев прочитал: — «Родилась у королевы дочь: волосы — как чёрное дерево, кожа белая, как снег, губы алые, как кровь», — помолчал и добавил: — Я часто рассказывал эту сказку дочери.

Похоже, ссора с дочерью для этого человека значила больше, чем он желал показать.

— Сейчас вы могли бы рассказывать эту историю своим внукам, — сказала я, продолжая наблюдать за Марлен. — Они очень милые мальчуганы…

— Ни слова больше, — предостерёг он меня. — И слышать не хочу об этом. Я извинился, что был слишком резок, но теперь вы всё знаете, и оговорок я не приму.

— Как скажете, — легко согласилась я. — Значит, месье Ноэль сильно переживал предательство невесты?

— Скорее, предательство брата, — ответил Лиленбрук.

— Сначала предательство, — сказала я сочувственно, — потом смерть… Наверное, их смерть он переживал ещё сильнее.

— Ваша правда, — он кивнул несколько раз. — Перед похоронами Ноэль не спал трое суток — всё сидел рядом с их гробами. Проводил в последний путь, сам задвинул могильные плиты, а потом спал два дня — как заколдованный.

— Наверное, никак не мог расстаться с ними, — на всякий случай я взяла из рук старикана блюдце с орехами — пока не разбил. — Когда прощаешься с близкими людьми, смотришь на них, не находя сил отпустить…

— Ноэль не смотрел, — возразил Лиленбрук. — Шарля и Юджени хоронили в закрытых гробах. Они ведь пролежали несколько дней в озере, пока их нашли.

— В закрытых? — что-то тревожно тенькнуло в моей голове, но домыслить эту новость я не успела, потому что теперь уже Лиленбрук задал мне вопрос.

— Но давайте не будем о покойниках, — сказал он. — Это не лучшая тема для разговора с молодой девушкой. Признайтесь лучше, что между вами и Ноэлем? Знаете, я был бы рад, если бы вы ответили ему взаимностью. Он очень достойный и благородный человек, но ему так не хватает женской любви и ласки. Он ещё не сделал вам предложение?

— Что, простите? — пробормотала я и благополучно уронила блюдце.

Хотя в зале было шумно от девичьей стрекотни, звон разбитого фарфора услышали все, и все оглянулись на нас.

— Ничего страшного, — замахал рукой господин Лиленбрук. — Сейчас позову Флоренс, чтобы она убрала…

— Не беспокойтесь, — остановила я его. — Я виновата, я и позову вашу мадам Флоренс. Прошу прощения, — я улыбнулась девицам, кивнула Марлен и вышла из зала.

Но если таким образом я собиралась избежать щекотливого разговора, господин Лиленбрук намерен был его продолжать. Хозяин дома вышел в коридор следом за мной.

— Вы не виноваты, — сказал он, посмеиваясь. — Это я вас испугал. И это мне надо просить прощения, что был слишком прямолинеен. Но старикам это можно, так что будьте снисходительны.

— Конечно, месье, — ответила я сдержано. — Забудем об этом, только и всего. Где у вас кухня?

— Я провожу, — он пошёл вперёд, указывая дорогу, а я насторожилась, догадываясь, что не просто так он отправился со мной до кухни.

И точно — как только Флоренс была отправлена с метлой, совком и тряпкой наверх, господин Лиленбрук вернулся к интересующему его моменту.

— Значит, Ноэль ещё не осмелился, — сказал он, когда мы поднимались по лестнице. — Если бы предложение было сделано, вы бы мило покраснели, смутились, а вы испугались.

— Послушайте, месье, — я остановилась и посмотрела ему в глаза, — а вам не кажется, что вы не должны вмешиваться в чужую жизнь?

— Не кажется, — сказал он. — Ноэля я знаю с пелёнок, он рос на моих глазах. Я был его опекуном, потом другом и — смею надеяться — до сих пор им остаюсь.

— В том, что касается месье Ноэля, — я назвала маркиза Людоеда по имени и успела удивиться, как нежно его имя ложится на язык — как мятный леденец, который оставляет во рту прохладу даже когда исчезнет, — возможно, вы и имеете право участвовать в его судьбе так деятельно. Но не в моей жизни.

— Значит, вы ему откажете? — живо спросил господин Лиленбрук. — Но почему? Уверяю вас, Ноэль — самый достойный из всех известных мне молодых людей. Он будет прекрасным мужем.

— Успокойтесь уже, — я смягчила свои слова улыбкой. — И позвольте нам с месье Огрестом самим решать свою судьбу.

Господин Лиленбрук отступился с видимым неудовольствием.

— Иногда надо решать всё за других, — проворчал он, пощипывая седой ус, — иначе счастья не видать.

Возвращаясь в замок, я кипела от возмущения, и отвечала на болтовню Марлен невпопад. Когда мы проходили мимо городской школы, там как раз была перемена. Ученики высыпали на улицу и носились взад-вперёд, осыпая друг друга градом снежков, валяясь в снегу и барахтаясь там, как воробьи в пыли. Девочки не отставали от мальчиков, и их звонкие голоса звенели на всю улицу.

Марлен замедлила шаг, и я очнулась от собственных переживаний.

— Хочешь поиграть с ними? — спросила я девочку.

Та молча покачала головой, но продолжала смотреть на детей во все глаза.

— Слушай, — сказала я, присаживаясь перед ней на корточки, — я ужасно замёрзла. Давай-ка заглянем к мадам Саджолене? Заодно похвастаемся, что ты преотлично играешь на тамбурине!

То, что Марлен сразу и с радостью согласилась, было красноречивее всех слов. Держась за руки, мы добежали до школьного крыльца под градом снежков, и со смехом ввалились в класс, где господин Бланкир проверял ученические тетради.

При нашем появлении он поднял голову и даже протёр очки, будто не верил собственным глазам.

— Вот, решили немного погреться, — сказала я небрежно, — а заодно поболтать с мадам Саджоленой. Вы позволите, месье?

— Конечно, конечно, — забормотал он, поднимаясь из-за стола. — Сейчас позову жену…

Вскоре мы с Марлен сидели за последней партой, прихлёбывая чай из одной кружки, и Марлени болтала, не затихая, рассказывая дочери господина Лиленбрука, как прекрасно она провела время, и как мило получается новомодная песенка, которую мы разучивали.

Саджолена слушала очень внимательно, не перебивая и подбадривая Марлен улыбкой, но в глазах молодой женщины я видела грусть. Весело ли ей слышать, что отец пригласил домой полгорода, а родную дочь и внуков видеть не хочет?..

— Когда я разговаривала с месье Лиленбруком, — сказала я, когда Марлен взяла паузу, чтобы перевести дух, — он вспоминал, как рассказывал вам сказку про Белоснежку.

Взгляд Саджолены затуманился, она улыбнулась, но улыбка тоже была с грустинкой.

— Удивлена, что он заговорил с вами об этом, — сказала она сдержанно. — Обычно господин Лиленбрук не такой разговорчивый, и совсем не сентиментальный.

— Вы не думаете, что пришло время помириться? — спросила я у неё. — Прошло столько лет, забываются любые обиды. А в вашей семье, собственно, и обид особых не было.

— Это невозможно, — тут же ответила она. — Вы не знаете его. Он никогда не меняет своих решений.

Поговорить дальше нам не удалось, потому что в класс ворвались ученики — кто-то что-то не поделил, или кто-то сунул кому-то за шиворот снежок, но все дети так глазели на Марлен, что догадаться об истинной причине было несложно. Похоже, господин Лиленбрук оказался прав — этой девочке достаточно только смотреть, и все будут у её ног.

Лиленбрук прав…

Прав…

Я взглянула на грустную Саджолену, на её мужа, который слышал наш разговор и теперь сидел с малиновыми ушами, и спросила:

— Вы не против, если мы с Марлен будем посещать вашу школу, скажем, каждую среду?

— Нет, конечно… — растерянно произнесла Саджолена. — Но милорд Огрест…

— Не будет возражать, — заверила я её. — Тогда мы придём в среду, благодарю вас.