Глава 19. Жить, несмотря ни на что

После того, что я натворила (пусть и из добрых побуждений) было ясно, что жить по-прежнему больше не получится. Утром я встала с твёрдым намерением хотя бы частично исправить свои ошибки.

Труднее всего было объясниться с Марлен. Когда на следующее утро девочка открыла глаза, я уже сидела возле её постели, держа наготове горячий чайник, взбитые сливки, корицу и печенье с орешками.

— Марлен, нам надо побеседовать о том, что было ночью… — начала я, разливая чай по чашкам.

Стараясь говорить как можно проще и без подробностей, я рассказала девочке, что её мама была заколдована, и поэтому им пока нельзя быть вместе.

— Но она любит тебя, — закончила я свой рассказ. — Не её вина, что она ведёт себя так… Это будто болезнь. Человек не всегда может с этим справиться. Всё это очень печально, но зато теперь ты знаешь, что твоя мама жива, и что твой дядя ни в чём не виноват. Он хороший человек и заботится о вас. К тому же, мы обязательно что-нибудь придумаем. Мы попытаемся её вылечить. Ты мне веришь?

Молчавшая всё это время Марлен кивнула, а я перешла к самому главному.

— Но нам надо молчать, — сказала я, сжимая белую ручку девочки. — Никому нельзя рассказывать об этом. Понимаешь?

— Понимаю, — сказала она очень серьёзно.

Пока мы пили утренний чай, пока я причёсывала Марлен и одевала, она молчала, думая о чём-то, а потом вдруг оживилась и сказала:

— Надо сделать, как когда защищались от Большого Холода — взять голубую ленту, и мама сразу выздоровеет. Голубая лента разрушит любое колдовство. Так все говорят.

Она говорила с таким воодушевлением, с такой наивной надеждой, что я чуть не разревелась от жалости.

— Это… немного не тот случай, — сказала я, гладя девочку по голове. — Всё не так просто. Боюсь, голубая лента твоей маме не поможет.

Она сразу помрачнела, и мне пришлось постараться, чтобы на пунцовых губках опять заиграла улыбка. Всё-таки, дети не умеют долго горевать и печалиться. И верят, что всё наладится, и всё обязательно будет хорошо.

Потом я наведалась в аптеку — под благовидным предлогом покупки мятных леденцов, а на самом деле — попросить Ферета позабыть обо всём, что произошло в фамильном склепе Огрестов.

— Я очень ошибалась, месье, — покаялась я перед аптекарем, и мне, действительно, было ужасно стыдно и неловко. — Это урок мне на будущее, что нельзя судить, не разобравшись. Всё совсем не так, как я думала…

— Не так? — Ферет проницательно посмотрел на меня. — И на самом деле, леи Юджени и лорд Шарль утонули, а милорд Ноэль — безвинен, как рождественский ягнёнок?

— Насчёт первого — не совсем, — я не смогла солгать ему. — Насчёт второго — вы даже не представляете, как я ошибалась. И не представляете, сколько страданий пришлось пережить этому благородному человеку.

— Главное, чтобы сейчас вы не заблуждались, — тактично заметил он.

— Сейчас — нет. Могу поклясться, — я помолчала и спросила: — Говорят, прежний аптекарь разбирался в колдовстве… Вы что-нибудь знаете об этом?

— В колдовстве? — Ферет вскинул брови. — Впервые слышу. Кто вам сказал такое?

— Ну-у… — протянула я и улыбнулась, — не вы единственный распространяете непроверенную информацию.

Он расхохотался до слёз и погрозил мне пальцем:

— Туше! Вы меня прямо на лопатки положили! А если серьёзно… — он, и правда, стал серьёзен, — то мастер Гаспар был очень умным. Прочитал уймищу книг, и обо всём у него было своё мнение. Многие посчитали бы его знания колдовскими, но мы-то с вами знаем, что колдовство — такая штука, все о нём слышали, но никто не видел. Вот и я не видел. А я был знаком с мастером Гаспаром без малого три года. И сомневаюсь, что кто-то знал его лучше меня.

Я забрала леденцы, поблагодарила, и Ферет распахнул передо мной двери аптечной лавки:

— Будьте осторожны, Кэт, — сказал он на прощанье. — Что бы ни случилось, можете на меня рассчитывать.

Вот только рассчитывать я ни на кого кроме себя не собиралась.

Приближалась Двенадцатая ночь, и платье, подаренное Саджоленой, было подогнано по моей фигуре и висело на распялках, соблазняя серебряным шитьём и воздушными кружевами. Я взглянула на него всего лишь один раз и поскорее закрыла простынёй, чтобы не расстраиваться. Потому что решила не ходить на бал к Лиленбрукам. Мне казалось предательством веселиться и танцевать. Да и веселья не было, на самом деле. Какое может быть веселье, когда рядом с тобой люди, семь лет страдающие от неведомого проклятья. Ноэль, Юджени, Марлен — жертвы чьей-то злой воли. Не говоря уже о покойном Шарле.

На праздник Лоис с мужем получили выходной, а госпожа Броссар пожелала остаться. Я уговаривала её пойти на бал, потому что там должны были объявить о помолвке Надин, да и Марлен не помешало бы развеяться. В последние дни девочка была очень грустной, как ни старалась я её рассмешить и позабавить.

— Надин не обидится, — говорила госпожа Броссар привычным сухим тоном, который сейчас уже не мог меня обмануть. Вся эта сухость была всего лишь маской, скрывавшей доброе и чуткое сердце. — Теперь вы сами убедились, Кэт, как неуместно для нас веселье, — драматически закончила она. — Лучше я останусь.

— Но вы должны быть рядом с сестрой, — убеждала я. — Вы заменили ей мать, она хочет видеть вас, хочет разделить свою радость с вами. И Марлен надо отвлечься… Не позволим ей больше грустить.

В конце концов, госпожа Броссар уступила, и они с Марлен отправились в гости. Я осталась за хозяйку, и к вечеру в гостиной был накрыт скромный, но очень праздничный стол — с жареной курицей, ароматным бульоном с пирожками, сладким пирогом и огромным кофейником самого крепкого кофе.

К ужину я переоделась — надела ту самую жёлтую юбку, которую расхваливала своей ученице, а к ней — синюю шёлковую кофту. Получилось очень ярко и празднично, и я надеялась, что сегодня у нас получится самый настоящий праздник, пусть и в узком кругу.

Ноэль привёл Юджени, и мы весь вечер просидели у камина, возле наряженной ёлки, разговаривая о Марлен. Юджени вспоминала счастливые дни своего замужества, Ноэль слушал молча и, по-моему, думал совсем о другом, а я постепенно подводила разговор к интересующей меня теме. Я спрашивала, не было ли в жизни Юджени чего-то необычного, что могло бы иметь отношение к проклятью, не угрожал ли ей кто-то, не находила ли она странных предметов — хоть что-нибудь, что могло указать на колдуна или колдунью! Но все мои расспросы были зря. Бедная женщина ничего не могла сказать по поводу проклятия, и, судя по всему, искренне верила, что никто не мог желать зла ей и её драгоценному Шарлю.

Я смотрела на неё с жалостью и состраданием. Сейчас она выглядела вполне нормальным человеком, и говорила о Марлен с любовью и нежностью, но я помнила, в какое чудовище эта женщина превратилась в детской…

Когда Ноэль через пару часов отвёл её обратно в подземелье и вернулся, я продолжала сидеть за столом, мрачно разглядывая опустевший кофейник.

— У меня сердце кровью обливается, — сказала я, когда маркграф появился. — Семь лет в тюрьме… В разлуке с дочерью… Нам надо что-то делать.

— Что же именно? — спросил Огрест устало и подвинул стул, чтобы сесть рядом со мной.

— Я не слишком разбираюсь во всех этих магических штуках, но у мадам Флёри, наверняка, есть подобные знакомства, — предложила я. — Мы можем взять Юджени и свозить её в столицу, чтобы показать… специалистам узкого профиля. Не только королевский маг разбирается в проклятиях и чёрном колдовстве.

— Сомневаюсь, что это поможет, — покачал головой маркграф. — Лучшие врачи, лучшие знатоки магии в королевстве не смогли помочь. Говорят, снять проклятье может только тот, кто его наложил. А мы даже не знаем, что за проклятье, когда и кем оно было наложено. Но несомненно одно — Юджени не выезжала из Шанталь-де-нэжа, а значит, колдовство было совершено здесь. Королевский маг сказал, что нельзя разрывать нити колдовства, нельзя увозить Юджени отсюда. И Марлен нельзя. Потому что и она завязана в этой магии.

— Вот почему вы так сердились, когда я говорила про поездку в столицу, — поняла я. — Что ж, всё это очень печально. Но есть хотя бы определённость какая-то. Значит, всё произошло именно в этом городе. Это сужает поиски. Но, может, дело в семье Юджени? — предположила я. — Что мы знаем о её родителях? Возможно, это какое-то родовое проклятие?

— Она рано осталась сиротой, — ответил маркграф, — но там ничего колдовского. Я спрашивал Лиленбрука, он клянётся, что в её роду всё было прекрасно.

— Лиленбрук может что-то скрывать, он ведь ничего не знает о том, что произошло семь лет назад, — я досадливо отмахнулась. — А не может ли это быть проклятьем Жоржетты и её отца? Все считали Большой Холод её колдовством, так может и Юджени пострадала от этого?

— Думал об этом, — ответил Ноэль. — Но они давно умерли, и даже если прокляли род Огрестов, то при чем тут Юджени? Логичнее было бы, если бы проклятье пало на меня или Шарля.

— Разве в колдовстве может быть логика? — произнесла я с сомнением.

— Монтеро говорил, что колдовство — такая же наука, только более тонкая.

— А куда делся Монтеро? — я вспомнила, что за всеми волнениями как-то подзабыла про тайну исчезновения бывшего аптекаря.

— Уехал, — пожал плечами Ноэль. — Как Каннинг. Только почему-то уехал тайком, бросив Жозефину. Некрасиво с его стороны.

— Даже подло, — заметила я и нахмурилась, представляя напуганного аптекаря, который разбирается в колдовстве.

— Вы же не думаете, что я его убил? — невесело усмехнулся Огрест.

— Нет, Боже упаси! — замахала я на него руками. — Ничего плохого про вас больше не думаю. Но что-то мне не нравится в этой истории с его исчезновением. Надин и Жозефина видели его на празднике, и он искал Ферета. Ферет предполагает, что был какой-то вызов…

— Правильно считает, — сказал маркграф. — Это я вызывал его и Каннинга. Не понимаю, почему вы считаете, что его отъезд имеет какое-то значение. Я и сам бы сбежал, если бы мог.

Мы помолчали, и он взял меня за руку — нежно, осторожно, и я позволила ему это сделать.

— Сегодня Двенадцатая ночь, — сказал он негромко. — Но из-за меня вы лишились праздника, Кэт. Я чувствую себя виноватым. Я видел ваше платье… Оно чудесно. И вы в нём просто чудо красоты.

— Не вините себя ни в чём, — я пожала его руку, и он встрепенулся, придвигаясь ближе. — Мне приятнее находиться с вами, Ноэль. И не гоните меня больше. Позвольте быть рядом с вами и помогать вам…

— Придёт весна, и вы уедете…

— До весны ещё далеко…

Мы говорили всё тише, и всё ближе клонились друг к другу. Как-то незаметно губы наши оказались совсем рядом, Огрест взял меня за подбородок, поворачивая к себе, и поцеловал.

Это были совсем другие поцелуи, не те, что раньше. Да, в них так же была страсть, но ещё больше было нежности, ласки… Я бы сказала — любви, но ведь я запретила себе любовь…

— Кэт, — зашептал маркграф, обнимая меня за талию, — можно ли мне опять предложить…

Я успела положить палец на его губы, чтобы он не сказал то, на что я не могла ответить. Входная дверь хлопнула, послышались звенящий голосок Марлен и ворчание госпожи Броссар. Огрест нехотя отстранился от меня, а я вскочила, приглаживая волосы, и поспешила навстречу своей ученице. Потому что несмотря ни на что, жизнь продолжалась. И хотя за окном ещё трещал мороз и завывали вьюги, весна всё равно должна были прийти. Рано или поздно.

Утро после Двенадцатой ночи выдалось ясным, и я проспала до тех пор, пока солнце не заскользило по моей подушке. Накануне мы поздно легли, потому что Марлен взахлёб рассказывала, как всё было красиво и чудесно, и я позволила ей засидеться подольше, переживая радость праздника.

Потянувшись, я выпрыгнула из постели, набросила халат, и в это время в дверь застучали кулаком.

Всё моё умиротворение пропало разом, и я бросилась открывать. На пороге стояла госпожа Броссар — без чепца, с папильотками в волосах и с совершенно безумным лицом.

— Марлен у вас? — спросила она и не дожидаясь ответа шагнула в комнату, оглядываясь.

— Нет, — ответила я, холодея от страшного предчувствия. — Я не видела её с вечера…

— Марлен пропала, — госпожа Броссар рухнула в кресло, и я поспешила подать ей воды. — Надо предупредить милорда, — сказала она, сделав глоток.

Через четверть часа в замке всё стало с ног на голову.

Мы с Ноэлем осмотрели все комнаты, заглянули в подвал и погреб, проверили кладовые, но девочки нигде не было. Вопль госпожи Броссар сорвал меня с чердака, а когда я спустилась, выяснилось нечто ещё более страшное — Марлен пропала не одна, а вместе со своими сапожками, шубкой и шапочкой.

— Сегодня такой мороз, что дыхание замерзает, — потрясённо прошептала Лоис. — Куда она могла пойти?

— Я проверю церковь и забегу к Миттеранам, — тут же скомандовал Ноэль. — Жозефина, вы сходите к себе домой, может, ваша сестра что-то знает. Персиваль, заглянешь в лавку и аптеку, а вы, Кэт, зайдите к Бланкирам. Вдруг Марлен пошла к ним.

— Хорошо, — я уже надевала пальто и шапку.

— Лоис, вы останетесь, — Огрест набросил меховой плащ и надел рукавицы. — Если Марлен появится — держите её и никуда не пускайте.

— Да, милорд, — прошептала кухарка.

Мы разбежались в разные стороны, и я сразу отправилась в школу. Там я застала только господина Бланкира — он протапливал печь, чтобы помещение не вымерзло за праздники. Разумеется, Марлен здесь не было, и у Лиленбрука он её утром не видел. Он тут же предложил помощь и сказал, что проверит своих учеников — вдруг кто-то их них видел Марлен после бала.

На всякий случай я всё же заглянула к Лиленбруку, но Марлен там, действительно, не видели. Старик Савё сразу приказал запрячь сани и отправился на поиски Марлен, пообещав проверить все улицы.

Я вернулась в замок и нашла записку от Ноэля — Марлен не появлялась ни в церкви, ни у Миттеранов, и он отправился искать её по городу.

В обед Лоис уговорила меня выпить хотя бы чашку чая, потому что от волнения у меня пропал аппетит, а в три часа пришёл аптекарь Ферет, сообщив, что на поиски маленькой барышни Огрест поднялся весь город, но пока результата нет.

— О, Боже, — простонала я, закрывая лицо руками. — Где же она может быть?

— Не переживайте так, Кэт, — сказал он, мягко заставляя меня опустить руки. — Я уверен, что малышка найдётся. У детей свой ангел-хранитель. С ней ничего не случится…

— Откуда вы знаете? — я всё-таки расплакалась, и он принялся меня утешать.

Мы сидели в гостиной, потому что я боялась отходить от двери — вдруг вернётся Марлен или будут какие-то новости о ней.

Ферет держал меня за руки, шепча слова утешения, которые я даже не понимала, но в какой-то момент я прикосновение стало особенно нежным, а затем мужские губы коснулись моей щеки.

— Вы что это делаете, Феликс? — изумилась я и вздрогнула, будто пробудилась ото сна.

— Вы пахнете снегом и вьюгой, Кэт, — сказал он, продолжая держать меня за руки. — Простите, я не могу больше молчать. Вы покорили меня с первого взгляда, с первой нашей встречи…

— Месье! — запротестовала я, пытаясь подняться, но он меня не пустил, а вместо этого встал передо мной на колени.

— Позвольте, я скажу, Кэт, — он смотрел на меня снизу вверх — просительно и немного жалобно. — Вы — как глоток свежего воздуха в этом городе… Я уже говорил вам… Вот так сидишь зимней ночью, греешься у камина, поленья славно потрескивают, тепло и уютно, а всё равно… душно. И тут дверь распахивается и врывается зимний ветер — бодрящий, озорной, который швыряет снегом в лицо любому, невзирая на сословия и богатство… Вы такая же… Вы как ветер… И я буду счастлив, если вы захотите остановить свой полёт в моих объятиях.

— Что? — я не понимала половины из его сбивчивых фраз, потому что думала только о Марлен.

— Будьте моей женой, — выдохнул он. — Кэт, сделайте меня самым счастливым человеком на этом свете.

— Замуж? — я всё-таки освободила одну руку и потёрла переносицу, собираясь с мыслями.

— Да, будьте моей женой. Для вас я готов на всё. Мы уедем из этого города, уедем в столицу…

— Подождите, Феликс, — перебила я его. — Вы понимаете, что сейчас не время для подобных признаний? Я переживаю за Марлен, её нет уже больше шести часов, а на улице — убийственный мороз. И тут вы — очень некстати.

— Да, простите, — забормотал он и поднялся. — Не время, согласен. Надо найти Марлен… Но потом вы ответите?..

Я начала терять терпение. И хотя аптекарь ни в чём не был виноват, мне захотелось огреть его по голове чем-нибудь потяжелее чем фарфоровая кукла.

— Давайте объяснимся раз и навсегда, — сказала я резко. — Не хочу показаться грубой, но лучше скажу сразу, чтобы вы не питали ложных надежд. Я не хочу выходить замуж, месье. Я решила, что буду жить одна. Открою в столице кафе, буду ездить в театры и делать пирожные. Никаких мужчин, понимаете?

— Кэт… — растерялся он. — Разве это возможно?.. Такая девушка, как вы… одна…

— Господи, да уходите уже! — почти крикнула я. — Хотите доказать любовь — найдите мне Марлен! Что толку, что вы сидите здесь со мной?!.

В комнату заглянула перепуганная Лоис и сразу скрылась за дверным косяком.

— Да, простите, — снова пробормотал Ферет, надевая шапку. — Вы правы, пойду искать…

Он ушёл, а я ещё всплакнула — от отчаяния и злости, а потом решила, что слезами делу не поможешь и лучше опять осмотреть дом. Я всё ещё надеялась, что Марлен разыгрывает нас — спряталась где-нибудь в укромном уголке и уснула, пригревшись. И знать не знает, что мы тут с ума сходим, разыскивая её.

Начать я решила с детской. Снова переворошила постель, заглянула под кровать, за шторы, разобрала гору мягких игрушек, но чуда не произошло.

Сшитый из кусочков меха медведь повалился на бок, и я увидела среди игрушек связанные между собой голубые тесёмочки. Я узнала их — это были ленточки с платья Марлен. Зачем она испортила платье, оторвав их? Подобрав ленты, я посмотрела на стол, где лежали школьные тетради. Чернильница была почему-то открыта, и я закрыла её хрустальной крышечкой. Марлен такая рассеянная, может неловко задеть и разлить чернила…

Марлен рассеянная… а если надо говорить — была рассеянной?..

Нет, нет, невозможно… Если с ней что-то случится, то радость никогда не вернётся к Огрестам и в Шанталь-де-нэж. Не будет даже надежды…

Я машинально открыла тетрадь. На чистом листе округлым почерком Марлен было старательно выведено: «Есть три великие силы — волшебство, зима и любовь». Слово «волшебство» было подчёркнуто жирной линией.

Голубая лента… госпожа Беатрис!..

Теперь я знала, куда отправилась эта несносная девчонка! За голубой лентой в деревню ткачей!

Кэт, а ты — непроходимая тупица, что не смогла сразу разгадать, что Марлен задумала!..

Разбрызгивая чернила, я написала записку милорду Огресту, рассказывая, куда могла отправиться Марлен, схватила в охапку пальто, шапку и рукавицы, и бросилась вниз по лестнице.

— Мадам Лоис! — закричала я так, что зазвенел хрусталь на люстрах.

Кухарка выскочила из кухни, перепуганная ещё больше, чем когда застала нас с Феретом в гостиной.

— Отдадите месье Ноэлю, сразу же, — я сунула ей в руку записку и принялась торопливо одеваться. — Марлен могла пойти в деревню ткачей, где-то возле мельницы. Как туда добраться?

— Там дорога сразу за церковью, — ответила Лоис, прижимая записку к груди. — А вы куда собрались, барышня?

— Скоро стемнеет, побегу к ткачам, — отрезала я. — Скажите месье Ноэлю!..

— Подождите! — переполошилась она, но я уже выбегала из дома. — Барышня!

Но чего тут было ждать? Я шла по дороге быстрым шагом, осматривая каждый сугроб. К вечеру потеплело, и начал падать снег, но это-то и было плохо — он заметал следы и засыпал всё вокруг. Оставалось надеяться, что Марлен благополучно добралась до деревни, а не уснула где-нибудь на дороге.

Но скоро прыти у меня поубавилось, потому что снег и не думал прекращать падать, превращая дорогу в пуховую перину, а идти по пуховой перине быстро как-то не получалось.

Сумерки сгущались, но я не боялась потеряться. Потому что вдоль дороги стояли столбы-указатели, да и дорога была всего одна. Только очень долгая дорога. Ну где уже эта мельница и эта деревня?

Мне было даже жарко, и я сняла рукавицы. Хотелось пить, и я зачерпнула горстью снег из сугроба. Заныли от холода зубы, но жажда немного отступила. Когда доберусь до этих ткачей, отшлёпаю Марлен от души, и пусть потом жалуется дядюшке, сколько хочет. Но сначала я попрошу воды — а если ещё и подкисленной лимончиком, это будет просто сказка…

Скрип снега позади я услышала, но не сразу сообразила, что скрипит он под чьими-то ногами. Оглянувшись, я увидела, что ко мне приближается мужчина — в меховой куртке, в обшитых мехом грубых сапогах, и в меховой шапке, надвинутой так низко, что видны были только рот и подбородок.

— Добрый вечер, месье, — поздоровалась я, обрадовавшись, что встретила хоть кого-то на пустынной дороге. — Вы не подскажете, я правильно иду в деревню ткачей? А маленькую девочку в синей шубке вы не видели?

Он уже поравнялся со мной, но всё ещё ничего не говорил и даже голову не поднял, чтобы посмотреть на меня. Глухонемой? Или не понимает нашего языка? Но откуда в этой глуши иностранец?

— Месье, — снова позвала я, — вы не могли бы…

От резкого тычка в грудь я завалилась спиной в снег, беспомощно всплеснув руками, а мужчина в меховой шапке упал сверху, придавливая меня всем телом. Я успела заметить, как он стиснул зубы, чуть ли не оскалившись, а потом перед глазами мелькнул широкий охотничий нож…

Я завизжала так отчаянно, что у самой уши заложило, и всё-таки успела перехватить сильную мужскую руку за запястье, отводя от лица лезвие.

Но долго ли я смогу сопротивляться?..

Мы возились в снегу, и я чувствовала, что слабею. Ещё секунда-другая…

От пинка прямо в висок мужчина скатился с меня, уронив нож в снег рядом с моей головой.

— Кэт, вы целы? — надо мной склонился Огрест, помогая встать.

— Да… — только и смогла ответить я, цепляясь за край его мехового плаща.

Напавший на меня мужчина тем временем зашевелился, приподнялся на четвереньки, мотая головой… Шапка с него свалилась, и я разглядела совершенно незнакомое лицо — грубоватое, молодое… Даже не мужчина — парень лет двадцати…

Огрест поставил меня за спину, встав между мной и парнем, но тот не собирался нападать.

Он поднялся, пошатываясь, бочком обошёл нас по краю дороги и очень быстро помчался в сторону города. Его шапка осталась валяться в снегу, рядом с ножом…

В первую секунду мне показалось, что сейчас Огрест бросится в погоню, и я схватила его за руку, чуть ли не повисая на нём.

— Вы не пострадали? — он отвернулся от убегающего парня и посмотрел на меня. — С вами всё в порядке, Кэт?

— Вы подоспели вовремя, — призналась я. — Немного помята, очень испугана, но в целом — невредима.

— Хорошо, — произнёс он одними губами и начал отряхивать от снега мои пальто, шапку и юбку. — Странно, — заметил он, когда я была приведена в более-менее приличный вид, — сегодня их нет, а вы опять умудрились попасть в неприятную историю.

— Кого — нет? — прошептала я, запоздало задрожав.

— Красных сапог, — сказал Огрест очень серьёзно. — Значит, дело не в них. Но что вы сделали этому дуболому, Кэт? Опять пытались творить добро?

— Клянусь, я его даже не знаю!..

— Зато я знаю, — он посмотрел вслед удиравшему парню таким взглядом, что я снова вздрогнула. — Это работник Миттеранов. Вы уверены, что не пытались помирить его, к примеру, с престарелой бабушкой?

— Вы ещё шутите?! — воскликнула я. — Не знаю, что я ему сделала! Он напал на меня… Я всего лишь спросила, как пройти до деревни ткачей!..

— Ладно, выясним это позже, — Огрест пнул шапку, оброненную парнем, и поднял нож, — бежать этому идиоту всё равно некуда, его поймают самое позднее — завтра. И если он отморозит по дороге до города уши, жалеть точно никто не станет. Теперь объясните насчёт Марлен и ткачей. Я прочитал вашу записку и ничего не понял, хотя и пытался.

— Она пошла за лентой, — сказала я, стуча зубами. — За голубой лентой, чтобы разрушить проклятье леди Юджени.

— Какая лента? Что за бред? — маркграф снял свой меховой плащ и завернул меня в него, хотя я пыталась противиться.

— Легенд своего города не знаете? — сбивчиво говорила я. — Чтобы победить Большой Холод, горожане соткали голубую ленту, оплели ею город, и мороз отступил… Да заберите вы плащ! Хотите воспаление лёгких подхватить?!.

— Зубами-то вы стучите, — ответил он. — И при чём тут Марлен?

— Госпожа Беатрис — портниха, рассказывала про колдовство, любовь и зиму… И Марлен решила выбрать колдовство… То есть волшебство… — я пыталась снять плащ, а Огрест снова натягивал его мне на плечи.

— Если честно, звучит странновато, — сказал он. — И опять непонятно.

— Что тут непонятного?! — я закатила глаза. — Марлен верит, что при помощи голубой ленты можно спасти леди Юджени… Марлен сама мне об этом говорила, а я пропустила мимо ушей… А сегодня нашла в её игрушках голубые ленточки — она оторвала их с платья и связала, но он короткие… И ещё я ей рассказывала, как сбежала из дома в её возрасте!

— Вы сбежали из дома? — переспросил Огрест немного ошарашенно.

— Нет, — тут же оговорилась я. — Я не в том смысле… Просто, скорее всего, Марлен приняла мои рассказы и городские сплетни, как руководство к действию.

— Идти можете? — коротко спросил он.

— Спрашиваете! — возмутилась я. — И заберите вы свой плащ! Я в нём только ползти смогу!

Мы ещё перепирались, когда на дорогу со стороны города лихо вырулили сани, запряжённые гнедым жеребцом. Лиленбрук правил стоя и щёлкал кнутом. Нам он тоже замахал кнутом и натянул поводья:

— Эй, молодёжь! В санях-то быстрее будет?

Огрест мигом закинул меня под медвежью шкуру и, наконец-то, надел плащ.

— Это вы послали Робера с поручением? — спросил Лиленбрук, глядя через плечо, как мы устраиваемся в санях. — Что-то срочное? Он летел со всех ног. И даже шапку потерял.

— Нет, он действовал по собственному усмотрению, — мрачно сказал Огрест и показал Лиленбруку нож. — Напал на барышню Ботэ. Пытался зарезать.

— Что?! — изумился господин Савё.

— Давайте об этом потом, — взмолилась я, не желая вспоминать то, что произошло сейчас на дороге. — Едем уже к ткачам, иначе я точно сойду с ума!

— Трогай, — маркграф бросил нож на дно саней, хлопнул Лиленбрука по спине, как простого возчика, и скомандовал: — Кэт, смотрите налево, я направо.

Сани понеслись сквозь снежную пелену, и я, завернувшись в тёплую шкуру, внимательно смотрела на обочину дороги. Столбики мелькали, как лошадки в карусели, а потом показалась мельница, и вместе с ней — каменные дома ткачей.

Господин Лиленбрук знал, куда ехать, и вскоре сани остановились у небольшого домика, где мягко светились окошки, занавешанные кисейными шторами с оборками. Огрест выпрыгнул ещё на ходу, взлетел на крыльцо и скрылся за дверью. Лиленбрук помог мне выйти из саней, и вместе с ним мы без стука зашли в дом следом за Огрестом.

Нам открылась самая чудесная и счастливая картина, которую только можно было вообразить — в кресле у камина преспокойно спала Марлен, укрытая клетчатым пледом. Огрест склонился над ней и протянул руку, касаясь тёмных распущенных волос девочки, а госпожа Беатрис стояла рядом, прижимая к груди голубую атласную ленту.

— Простите, милорд, — лепетала она, — но барышня попросила ленту, а у меня как раз оставался голубой атлас…

— Могли бы сообщить, что девочка у вас, — строго сказал Лиленбрук. — Мы весь город перевернули.

— О, простите… — госпожа Беатрис совсем перепугалась.

Но Огрест даже не обратил на неё внимания. И даже не стал ругать Марлен, когда она проснулась и начала оправдываться. Да и мне расхотелось шлёпать эту нарушительницу спокойствия. Вскоре Марлен была одета в свою синюю шубку, закутана в шаль госпожи Беатрис для дополнительного тепла, и посажена в сани. Я села рядом, укрыв девочку медвежьей шкурой, и обняла для верности — чтобы больше маленькая колдунья никуда не исчезла. Лиленбрук дёрнул поводьями, пуская коня шагом, а милорд Огрест пошёл рядом с санями, держась за борт. Я настаивала, чтобы мы шли по очереди, но Огрест только отмахнулся. Он был счастлив, по-моему. Я посматривала на него искоса — как он ловил каждый взгляд Марлен, как поправлял на ней медвежью шкуру — и думала, что этому мужчине нужны свои дети. Чтобы он жил не памятью покойного брата, а собственной жизнью. Жил сам, несмотря ни на что.