Глава 8. Волшебное наследство

После приглашения на посиделки, Марлен поправилась очень быстро. К субботе она была бодра и весела, и мастер Ферет разрешил ей встать с постели. Часа три мне пришлось сидеть на пуфике в детской, пока маленькая модница примеряла платье за платьем, решая, что надеть в гости. И хотя госпожа Броссар неодобрительно заметила, что красивые наряды — путь к гибельному тщеславию, я позволила Марлен крутиться перед зеркалом столько, сколько ей захочется.

Совместными усилиями мы выбрали тёмно-синее платье с коротким и пышным подолом, украшенное белыми кружевными манжетами и белым же воротничком.

Я бы предпочла увидеть на девочке что-то более яркое и подходящее для ребёнка, но в гардеробе Марлен не было ни розовых, ни голубых, ни зелёных нарядов. И я догадывалась, кого благодарить за сине-серо-чёрную унылость, которую освежали только кружевные воротнички.

Госпожа Броссар так же с неодобрением отнеслась к тому, что я взяла Марлен в кухню, когда готовила праздничный пирог. Едва мы с моей ученицей замесили тесто (Марлен собственноручно подсыпала муку) и торжественно «утопили» его в глубоком тазу, наполненном холодной водой, госпожа Броссар появилась на пороге, хмуря брови.

— По-моему, — заявила она, — вас нанимали для обучения наукам и изящным искусствам, а не для того, чтобы вы проповедовали ремесло кухарки.

— Это сейчас модно, — ответила я, не моргнув глазом. — В пансионе мадам Флёри домоводству отводится целый курс. Всякая уважающая себя барышня должна приготовить вкусный торт или пирожные, чтобы покорить высший свет и того единственного мужчину, который озарит её жизнь своей любовью.

— Что?.. — госпожа Броссар задохнулась от негодования.

Лицо её пошло красными пятнами, а от обычной невозмутимости не осталось и следа.

— Это… это уже ни в какие ворота… — выдавила она, круто развернулась на каблуках и полетела прочь по коридору, только вздулась колоколом чёрная юбка.

— Что это было? — спросила я у Марлен, которая сидела на высоком стуле, болтая ногами, и молча наблюдала за происходящим. — Разве я чем-то её обидела?

Девочка пожала плечами и указала подбородком на таз с водой, где уже всплывал наш «утопленник», распухая и становясь всё более рыхлым, влажным и пористым.

— Ты права, — сказала я, вооружаясь шумовкой, — пора его спасать.

Марлен хихикнула, и я посчитала это хорошим знаком.

Выудив тесто из воды и немного подмесив, я отделила небольшую часть для «решётки», а остальное тесто выложила на противень, раскатав в тонкий пласт. Тем временем Марлен, выпятив от старания нижнюю губу, смешивала в миске густые жирные сливки, растопленное сливочное масло, муку сахар и пряности до кремообразного состояния.

Мы аккуратно выложили начинку на тесто и приступили к сооружению «решётки» — раскатывали оставшееся тесто на жгутики и выкладывали поверх начинки крест-накрест.

Когда я наносила последний штрих — смазывала «решётку» птичьим пёрышком, которое обмакнула во взбитый яичный желток, госпожа Броссар появилась опять. Да не одна, а в компании с милордом Огрестом.

Судя по тому, что хозяин дома держал в руках шапку, а на плечах у него был меховой плащ — милорд только что вернулся. И госпожа Броссар проявила прыть, поймав его на входе.

— Что здесь происходит? — спросил Огрест немного устало, немного раздражённо, и Марлен ни с того ни с сего уронила ложку. — Чем вы здесь занимаетесь? — он перевёл взгляд на меня.

— Утопленником, — ответила я, машинально.

Я сразу поняла, что сказала не совсем то, что нужно было. Потому что лицо милорда Огреста вытянулось, а госпожа Броссар открыла рот и вытаращила глаза.

— Это пирог, — уточнила я. — «Утопленник» — название пирога.

И чтобы было понятнее, я указала на стол, где сейчас красовался этот самый пирог, готовый к отправке в печь.

Напряжение немного спало. Огрест потёр переносицу, опустив голову, а госпожа Броссар возвела глаза к потолку и довольно громко пробормотала что-то про милосердные небеса.

— А что такое, позвольте спросить? — поинтересовалась я. — Почему такой переполох из-за простого пирога? Госпожа Броссар, вы же сказали, что милорд разрешил Марлен пойти в гости к мадемуазель Миттеран?

Она снова помянула небеса, на этот раз, кажется, призвав силы небесные, а потом громко сказала:

— Разбирайтесь с ней сами, милорд.

— Разбираться в чём? — я отбросила со лба выбившуюся прядку.

— Я пойду, — объявила госпожа Броссар.

И она, правда, ушла, стуча каблуками с такой силой, будто гвозди вколачивала.

Мы слушали этот стук молча — я, Огрест и Марлен, которая сидела, втянув голову в плечи.

— Можно поставить пирог в печку? — нарушила я молчание первой. — Плохо, если тесто размокнет.

— Да, конечно, — кивнул Огрест.

Мне показалось, он был немного смущён. Ну ладно, пусть смущается, если на то его дворянская воля.

— Поставите… и зайдите ко мне потом, — произнёс он, пряча глаза. — Я буду в кабинете.

— Зачем? — я приподняла противень с пирогом и отправила эту парочку в духовку.

— Мне надо поговорить с вами.

Поговорить! Здесь, что ли, нельзя поговорить? И о чём это пойдёт разговор? О том, что благородным барышням постыдно марать ручки мукой?

— Разговор будет долгим? — закрыв духовку, я обернулась к маркграфу.

Он как раз смотрел на меня, но только наши взгляды встретились — уставился в стену.

— «Утоп…», пирог готовится быстро, — сказала я деловито. — Подгорит, если разговор затянется.

— Это не к спеху, — быстро сказал Огрест. — Допекайте, а потом я вас жду, — и он ушёл следом за госпожой Броссар.

Я не слышала его шагов, но через пару секунд верхняя ступенька скрипнула. Получается, милорд Огрест даже не ушёл, а почти убежал. Мне оставалось лишь пожать плечами из-за всего этого.

— Не ходи к нему, — произнесла вдруг Марлен, не поднимая голову. — Он тебя прогонит.

— Почему? — я посмотрела на неё внимательно. Не сказать, чтобы мне понравился её переход на «ты». В прошлый раз она точно в такой же манере обозвала меня ведьмой, и неизвестно, что выдаст сейчас. — Марлен, — начала я осторожно, — я не сделала ничего плохого. Готовить торты и пироги — это очень полезный навык для любой благородной барышни. И тебе это, по-моему, нравится?

— Да, — произнесла она, всё так же не поднимая головы.

— Значит, всё в порядке, — успокоила я девочку. — Я объясню твоему дяде…

— Дело не в пирогах, — перебила она меня совсем не детским тоном.

— А в чём же?

— Ты ему не нравишься.

Вот уж новость. То, что маркиз Людоед не в восторге от меня, было ясно сразу. Но я и не обязана нравиться ему. Я же не миндальный крендель, в конце концов.

— Но я — твоя учительница, а не месье Огреста, — сказала я мягко. — Главное, чтобы я нравилась тебе. Мне казалось, мы с тобой неплохо поладили… Ты ведь не хочешь, чтобы я уехала?

Она молча покачала головой.

— Вот и хорошо, — беззаботно произнесла я. — А в этом деле твоё желание выше желаний твоего дяди.

— Не я же плачу тебе жалование, — ответила Марлен, по-прежнему не поднимая головы. — А я слышала, как дядя сказал, что он даже смотреть на тебя не может.

По моему мнению, этому дяде полагалось пристегнуть язык на пуговку, но у девочки был такой торжественно-печальный вид, что я не удержалась от шутки:

— Какое огорчение, — я досадливо поцокала языком. — И как я могу ему не нравиться? Ведь я даже красивее барышни Дайаны. Скорее всего, дело в отсутствии акций.

Марлен уставилась на меня, хлопая ресницами.

— Были бы у меня акции, — сказала я с притворной грустью — твой дядя пришёл бы от меня в восторг. Но я знаю, чем его задобрить, и акции не понадобятся.

— Чем задобрить? — растерянно переспросила она, и я в который раз отметила её сходство с милордом.

— Никто не мог долго злиться, — сказала я таинственно, — после того, как пробовал мой фирменный бисквит. «Утопленника» мы с тобой отнесём на посиделки, а сегодня полакомимся бисквитом. Он готовится по особому рецепту…

Пока «Утопленник» доходил до кондиции в печи, я мигом сделала тесто для бисквита. Собственно, это был не настоящий бисквит, а его упрощенная версия — мы готовили такой в пансионе, когда хотелось поесть чего-нибудь быстрого и сладенького. В отличие от настоящего бисквита, здесь не нужно было бояться, что тесто не поднимется или опадёт от малейшего сотрясения, а по вкусу они были почти неотличимы.

Три яйца, двенадцать ложек сахара, двенадцать ложек молока, двенадцать ложек постного масла, двенадцать ложек муки и щепотка соли — рецепт очень прост. Перемешать и выпекать минут двадцать, до готовности. И «Утопленник», и бисквит пропеклись одновременно. Но если «Утопленника» я поставила на подоконник — остывать, и он отдыхал там, красуясь румяной корочкой «решётки», сквозь которую проглядывала начинка, похожая на крем-брюле, то бисквит ждала другая судьба.

— Внимание! — скомандовала я и бросила форму с бисквитом прямо на пол.

Грохнуло так, что Марлен взвизгнула и зажала уши.

— Это — Брошенный бисквит, — сказала я, поднимая форму. — Когда торт готов, его надо обязательно шмякнуть с высоты собственного роста. Думаешь, для чего?

Марлен покачала головой, глядя на меня во все глаза. Словно и правда считала колдуньей.

— Бисквитное тесто очень нежное, воздушное, — объяснила я, поставив форму на стол и доставая из буфета большое фарфоровое блюдо, — а воздух, как ты сама понимаешь — очень изменчивая субстанция. Поэтому наша задача — сразу же избавиться от пузырьков воздуха в готовом бисквите. Можно, конечно, прочитать заклинание, но я, к сожалению, его не знаю, поэтому применяю проверенный бабушкин способ — шмяканье.

Марлен хихикнула и вдруг засмеялась — тихо и звонко, как хрустальный колокольчик. Невозможно передать, как меня обрадовал этот смех. Каждый учитель гордится, если смог найти подход к трудному ученику. И теперь я слушала этот смех с таким же наслаждением и гордостью, с каким принимала алую ленту из рук королевы. Но смеялась девочка недолго и замолчала так резко, что я посмотрела на неё с тревогой.

С Марлен всё было в порядке, но оказалось, что не я одна наслаждалась детским смехом.

Милорд Огрест не дождался, когда я приду к нему, и пришёл к нам сам. Он стоял на пороге кухни и смотрел на Марлен, а глаза у него подозрительно блестели — будто были полны слёз.

— Месье? — неуверенно позвала я.

Он сморгнул и быстро отвернулся.

— Вы не торопились, — сказал он с упрёком. — Я жду вас, барышня Ботэ. У меня много дел, но я не хотел бы откладывать разговор с вами.

Он снял плащ, но остался в дорожной куртке, сшитой мехом наружу. Из-за этого фигура маркграфа, действительно, напоминала фигуру сказочного великана. Куртка была расстёгнута, и под ней виднелась тонкая шёлковая рубашка — будто с огра-людоеда сползала его жуткая огристая шкура и появлялся обыкновенный человек.

— Пирог только испёкся, — начала оправдываться я. — Буду у вас через пять минут, месье…

Он кивнул, не дослушав, и оставив нас. А я мигом посыпала бисквит сахарной пудрой, отрезала два куска, один поставила перед Марлен, а второй положила на поднос, куда так же добавила стеклянный бокал с молоком.

— Пойду задабривать твоего дядюшку, — заговорщицки сказала я девочке. — Можешь пожелать мне удачи, чтобы он не съел меня вместо бисквита.

Я и правда верила, что всё можно уладить куском хорошего бисквита и стаканом охлажденного молока. Перед таким напором не устоял бы и настоящий огр. И что бы там ни придумала мадемуазель Броссар, всё можно объяснить доводами разума.

Поднявшись по лестнице, я подошла к кабинету милорда Огреста и постучала в дверь носком туфли, потому что руки у меня были заняты.

— Входите, — раздался голос маркграфа.

Толкнув бедром дверь, я открыла её и зашла в комнату, держа поднос, на котором красовалось моё дипломатическое угощение.

— Принесла вам тортик и молока, месье, — прощебетала я, стараясь казаться как можно милее и веселее. — Попробуйте, получилось очень вкусно. Марлен с удовольствием уничтожила свою порцию.

Огрест сидел за столом, держа в руке перо, а рядом стояла открытая чернильница. Пока я прошла к круглому столику возле кресел, поставила поднос и расстелила салфетку, с пера на лист бумаги шлёпнулась крупная капля чернил.

— Клякса, — подсказала я.

— Что? — Огрест смотрел на меня так, будто это я была людоедом, а он — крошкой-мальчиком, ненароком завернувшим в людоедскую берлогу.

Но главное — смотрел. А то, видите ли, смотреть он на меня не может. Не можешь — так не ешь глазами, господин хороший.

— Вы поставили кляксу, — повторила я, указывая на бумагу.

Он опустил голову, проследив, куда я указывала — и что-то с досадой пробормотал сквозь зубы, а потом вытер перо, поставил его в стаканчик, скомкал бумагу и швырнул в корзину.

— Надеюсь, там не было ничего важного, — сказала я с участием. — Сделайте перерыв, скушайте бисквит. Мы с Марлен пекли его для вас.

— Да что вы, — он взглянул на меня быстро, исподлобья, и с преувеличенным старанием принялся доставать из папки новый лист, разложил его на столешнице, разгладил, придавил пресс-папье. — Ценю ваш талант польстить на ровном месте, барышня Ботэ, но не обманывайте меня насчёт Марлен. Я знаю, как она ко мне относится.

— Относится так, как вы этого заслужили, — не осталась я в долгу. — И только от вас зависит, как девочка будет относиться к вам дальше. О чём вы хотели поговорить?

— Жозефина жалуется на вас, — начал он без обиняков, и я только порадовалась такой прямолинейности.

Лучше выяснить всё и сразу. Потому что если сделать вид, что ничего не происходит, госпожа Горелая Жердь так и будет кляузничать без малейшего повода.

— На что конкретно жалуется? — спросила я серьёзно. — Считает, я недостаточно знаю французский? Или сомневается в моих знаниях грамматики или истории? Но, по-моему, мадам Флёри более компетентна в этом вопросе, и вы можете доверять её рекомендации больше, чем суждениям госпожи Броссар. Я была в пансионе лучшей ученицей…

— Речь не о вашем образовании, — перебил меня Огрест. — Жозефина считает, что находясь рядом, вы можете навредить Марлен.

— Навредить?! — тут от моего спокойствия не осталось и следа. — Да за кого вы меня принимаете!

— Тише, не надо кричать, — Огрест чуть поморщился. — Простите, я отвык от женских капризов и истерик, поберегите мои нервы.

— Только тогда, когда вы побережёте мою честь, — отрезала я. — Мадемуазель Же… Жозефина слишком много на себя берёт, когда утверждает такое. Я никогда не причиню Марлен или какому-то другому ребёнку вреда, потому что это противоречит этике учителя и моим принципам.

Маркграф внимательно слушал меня, упорно глядя при этом в пол. Руки он скрестил на груди, и я мгновенно расценила этот жест, как подтверждение словам Марлен.

— А вот вы нарушили все возможные принципы и кодексы этики, — продолжала я, стараясь говорить ровно, чтобы не дать повода к обвинению в истериках. — Зачем вы при Марлен говорили, что вам неприятно на меня смотреть? Это было низко, знаете ли. Если мои красные сапоги…

Я попала в цель, потому что господин Снеговик наконец-то ожил. Почти с удивлением я заметила, как по лицу Огреста разлился яркий румянец. Да что там! Господин маркграф покраснел, как варёный рак. И этот рак, судя по всему, сейчас разозлился по-настоящему.

— Марлен не следовало подслушивать, — процедил он сквозь зубы, — а вам, барышня, не следовало слушать слова маленькой глупой девочки, да ещё повторять их, перевирая на свой лад. Слышали звон, да не знаете, где он!

— Но судя по тому, что вы сразу стали румяным яблочком, Марлен услышала именно то, что было сказано, — заметила я.

Несколько секунд Огрест кусал нижнюю губу, глядя в пол, а потом внезапно успокоился.

— Да, такие слова были произнесены, — заявил он и скрестил руки на груди, будто отгораживаясь от меня.

— Вами? — уточнила я.

— Да, — подтвердил он.

— По какому поводу? — продолжала я расспрос.

— А вот это вам знать не обязательно, — ответил Огрест. — Если вам что-то не нравится, напоминаю, что по дороге из Шанталь-де-нэж ещё можно проехать.

— Иными словами, вы будете говорить обо мне гадости, а я должна это терпеть, если не хочу потерять работу?

Он опять вспыхнул до ушей, и то, как этот мужчина краснел и бледнел, можно было бы назвать милым, но милым это совсем не казалось.

Точно — невинный мальчик в берлоге людоеда. Только все прекрасно знают, чем заканчиваются подобные сказки. Кровавой поножовщиной по вине мальчика или его же ловким воровством.

Наверное, я наговорила бы много чего, но тут Огрест сказал, потерев переносицу:

— Это не было гадостью. В вашем понимании.

— Чудесно, — мрачно порадовалась я. — А что это тогда было, позвольте спросить?

— Спросить позволю, а отвечать не стану, — отрезал он и посмотрел на меня возмущенно: — Что за допрос вы мне здесь устроили? Я пригласил вас, чтобы обсудить недовольство Жозефины, а вы напустились на меня, ни с того ни с сего. Напоминаю, что это я плачу вам за работу, и я имею право устанавливать свои правила.

— И какие правила вы установите относительно госпожи Броссар? — осведомилась я, переплетя пальцы, чтобы нечаянно не скрестить руки на груди так же, как маркграф, потому что сейчас мне тоже хотелось отгородиться от него. — Что я должна сделать, чтобы её милость не считала меня вредительницей?

— Почему вы иронизируете? — упрекнул он меня.

— Потому что я ни в чём не виновата, месье.

— Не виноваты, значит? — пробормотал Огрест.

Он встал из-за стола, прошёлся по комнате и остановился перед столиком, на котором бисквит и молоко сиротливо ждали своей участи.

— Постараемся понять друг друга, — эти слова дались маркграфу с видимым трудом. — Кэт… — он резко обернулся ко мне. — Я могу вас так называть?

— Называйте, как угодно, — сдержанно ответила я. — Это ведь вы платите мне за работу, а значит, имеете полное право называть меня хоть ведьмой, хоть чудом болотным.

Я ждала извинений, но их не дождалась. Огрест кивнул, словно услышал именно то, на что рассчитывал.

— Так вот, Кэт, — теперь он задумчиво гипнотизировал бисквит, — я вижу, что вы — девушка умная, образованная, возможно, добрая…

— Благодарю за комплимент, — съязвила я, обидевшись на «возможно, добрую».

— …но вы слишком импульсивны, — закончил фразу Огрест. — Вот сегодня вы не подумали, что Марлен будет неприятно стряпать пирог с названием «Утопленник». Ведь её родители утонули.

В комнате стало тихо, потому что маркграф замолчал, и я молчала тоже, даже перестав на время дышать. В самом деле, тут я проявила бестактность. И всё же… Я лихорадочно раздумывала над словами Огреста. Он прав, но всё же…

— Мне кажется, Марлен даже не заметила этого, — сказала я решительно. — Сегодня она была весёлой, ей нравилось возиться в кухне, мы строили планы о завтрашнем визите и не вспоминали прошлое. По-моему, месье, вы один провели параллель между пирогом и трагедией прошлых лет. Если вам так хочется жить прошлыми печалями — живите. Но зачем вы заставляете жить вашими печалями всех остальных?

— Остальных? Кого же это? — поинтересовался он, стоя ко мне боком.

Я видела точёный мужской профиль — такой же ровный и красивый, как у статуй в королевском парке. И русая прядка так небрежно вилась над ухом…

Тут впору было возвести глаза в потолок, как госпожа Броссар, и простонать «небеса святые». Стонать я, разумеется, не стала, но ответила вопросом на вопрос:

— Сколько вам лет, месье?

— А это зачем? — удивился он.

— Вот смотрю на вас, — продолжала я, — и вижу молодого мужчину тридцати лет, но когда вы открываете рот…

— То что? — он повернулся в мою сторону, и в серых глазах мне почудилась усмешка.

В серых глазах как будто заплясали золотистые искорки, наполнив взгляд маркграфа теплом и светом. Снеговик с тёплым взглядом — очень забавно…

— Когда вы открываете рот, то я слышу столетнего старика, — сказала я резко, не желая поддаваться очарованию каких-то там искорок.

Пусть себе пляшут, если им угодно. Мне это совсем безразлично. Ну вот ни капельки не интересно.

— Внешность обманчива, Кэт, — сказал Огрест. — Мне больше тридцати, увы.

— Наверное, больше лет на семьдесят? — не удержалась я. — И так молодо вы выглядите из-за того, что воруете красавиц, прячете в подвале вашего замка и пьёте по ночам их кровь?

Искорки тут же перестали плясать. Мгновение спустя на меня смотрели холодные серые глаза — никакого тепла, как и положено человеку, сделанному из снега и льда.

— Жозефина была права, — произнёс Огрест, буравя меня взглядом почти так же, как госпожа Броссар. — Вы слишком импульсивны. Марлен не будет полезно находиться рядом с вами.

— Думаете, девочке полезно находиться рядом с вами? — я пошла напропалую, потому что понимала, что сейчас мне попросту укажут на дорожную карету. — Девочке нужны радость, веселье, игры и яркие платьица. Ей нужно смеяться, играть в куклы, прятки и снежки, а не верить в ведьм и не вспоминать, что она так рано и так трагично потеряла родителей. Странно, что вы никак до этого не додумаетесь. Может, госпожа Броссар и оказала вам неоценимую услугу, вырастив Марлен, но сейчас девочка уже не младенец. Она хочет жить. Жить, а не бояться и печалиться. А вы подпитываете её страхи и печали. И её, и всего города.

— Даже всего города? — наигранно ужаснулся Огрест. — Вот ведь чудовище какое этот милорд Огр. А вам не страшно рядом со мной?

Страшно хотелось сказать ему что-нибудь обидное — мол, подобные прозвища так просто не даются, и он сам виноват. Но что-то удержало меня от резких слов. Что-то во взгляде маркграфа, в горестной морщинке в уголке его губ… И я сказала совсем не то, что собиралась:

— Съешьте бисквит, месье.

В этот момент мне показалось, что перейди я на откровенные оскорбления, мои слова не произвели бы такого впечатления.

— Что, простите?.. — пробормотал Огрест, разом растеряв все свои актёрские таланты.

— Съешьте бисквит, — повторила я. — И выпейте молока. Вы ведь не ели, когда вернулись. Значит, самое время подкрепиться.

— Я не люблю сладкое, — ответил он, поколебавшись.

— Императорскую кашу вы ведь ели, — я улыбнулась, и от моей улыбки маркграфа передёрнуло, как будто прижгло крапивой. — Заберу поднос позже, — продолжала я, как ни в чём не бывало. — И можете быть уверены, я не сделаю ничего, что навредит Марлен. А вы подумайте…

— О чём? — глухо спросил он.

— Возможно, уже пришло время вам измениться, — подсказала я, направляясь к двери. — Или вы нарочно ведёте себя так, чтобы все вокруг дрожали от страха и сплетничали про всякие ужасы?

Он не нашёлся с ответом, но когда я уже выходила в коридор, окликнул:

— Барышня… Кэт!

— Да? — остановилась я на пороге.

— Постарайтесь найти общий язык с Жозефиной, — произнёс он, поправляя рукава, хотя в этом не было никакой необходимости.

Наверное, просто не хотел смотреть на меня лишний раз.

— Обязательно, месье, — сказала я сладко. — Надеюсь, госпоже Броссар вы дадите такой же совет?

Что он там ещё говорил, я не стала слушать. Ушла и даже дверью не хлопнула. Я ведь добрая и воспитанная. И не болтаю о людях разную нелепицу и грубости. Смотреть он на меня не может! На меня герцоги смотрели и не жаловались!..

Тут я немного погрешила против истины, потому что за всю жизнь на меня смотрел только один герцог, и ему было лет двести, если судить по физиономии. И было это довольно давно — когда я заканчивала пансион, и к нам наведалась королевская чета с родственниками и приближёнными. Но тогда я понравилась его светлости. И он очень настойчиво зазывал меня к себе в замок, предлагая работу личного секретаря. Но стоило только посмотреть на злющее лицо его молоденькой жены, как замок и почётная должность при брате короля теряли всякую прелесть. Впрочем, даже при взгляде на физиономию герцога терялась не только прелесть, но и надежда на счастливую жизнь, поэтому я предпочла работать преподавателем у мадам Флёри.

Я немного опомнилась, когда подошла к своей комнате. Правильнее было бы найти Марлен, но я решила взять паузу. Не надо показывать ученице, как злится её учительница. А я злилась, и ничего не могла с этим поделать. Злилась на госпожу Броссар, которая говорит ерунду, и на Огреста, который говорит не просто ерунду, а полнейшую чушь. Не нравится ему смотреть! Это когда я в красных сапожках и бархатной жилетке!..

Зайдя к себе, я первым делом налила воды из графина, стоявшего на подоконнике, и сделала несколько глотков. Всё-таки разговор с маркграфом потребовал много сил, как душевных, так и физических.

— Найти общий язык с госпожой Броссар, — сказала я вполголоса самой себе. — Боюсь, у неё общий язык лишь с гадюкой!

Я посмотрелась в зеркало, поправляя причёску. Картиночка, а не барышня, к вашему сведению, милорд Огрест. Особенно вот эти кудряшки над ушами…

В зеркале отражалась вся комната, и я застыла, забыв опустить руку. Потому что увидела, как лежавшая на столике у противоположной стены кулинарная книга сама собой открылась и перелистнула страницы.

Нет, я отказывалась верить, что сошла с ума. И сквозняка в комнате не было. Тогда почему?..

Теперь книга лежала смирненько, и я, немного подумав, подошла к столику мелкими шажками.

Но призраки замка не набросились на меня, и Марлен с хохотом не выскочила из-за кровати, поэтому я склонилась над книгой, рассматривая её самым внимательным образом.

Ничего особенного я не заметила. Ни колдовских знаков на страницах, ни проступивших кровавых пятен, но книга опять открылась на рецепте торта «Винартерта».

— Хочешь, чтобы я приготовила «Винартерту»? — спросила я и осторожно закрыла книгу, подцепив переплёт двумя пальцами. — Ну-ка, покажи мне это ещё раз.

Переплёт чуть приподнялся, страницы колыхнулись — будто книга устало вздохнула, и она опять открылась на рецепте «Винартерты».

— Батюшки мои, — сказала я, на секунду закрывая глаза, чтобы хоть немного прийти в себя после пережитого потрясения.

Всё-таки, не каждый день встречаются разумные книги. Я, вот, в первый раз такую увидела, но вряд ли кому-то об этом расскажу, потому что тогда меня точно выгонят. Разве Марлен нужна сумасшедшая гувернантка?

— Так, — я попыталась мыслить разумно и не впадать в панику. — Надеюсь, ты — не одержима демонами, и мне не надо будет кропить тебя святой водой или сжигать.

Книга захлопнулась с таким сердитым стуком, что мне стало совестно.

— Ладно, не сердись, — сказала я ей примирительно. — Ты же — добрая хорошая старушка, тебе не полагается злиться. Попробуем поговорить ещё раз. Открой мне рецепт слоёного теста.

Затаив дыхание, я наблюдала, как книга, немного выждав, открылась на странице, где описывалось приготовление теста со сливочным маслом.

— Чудеса, — похвалила я её и снова закрыла. — Но ты считаешь, что мне надо приготовить торт с черносливом?

И книга снова открылась на «Винартерте».

Что ж, поговорить с неодушевлённым предметом оказалось проще, чем с милордом Огром.

— Хорошо, я подумаю над твоим предложением, — пообещала я книге. — А пока тебе лучше закрыться и не привлекать к себе внимания. Не уверена, что подобные фокусы понравятся местному священнику.

Книга послушно закрылась и теперь смирненько лежала на столике — обыкновенная книга, без каких-либо признаков колдовства.

Поразмыслив, я спрятала её в сундук, не решив окончательно, как поступить с папочкиным наследством.

И правда, откуда у отца волшебная книга? А то, что она была волшебной — сомнений никаких не оставалось. Сначала она подсказала мне накормить Марлен Императорской кашей, теперь советует приготовить «Винартерту»… Для кого? Для госпожи Броссар?..

Эта мысль не давала мне покоя, и остаток дня я была крайне рассеянной. Мы затеяли с Марлен игру в угадывание слов, и я минут двадцать не могла отгадать простейшего зайца, на радость своей ученице.

Ночью я то и дело просыпалась, прислушиваясь — не раздастся ли шорох в моём дорожном чемодане, как будто книга могла выползти оттуда самостоятельно. Почему-то она не проявляла себя в то время, пока я жила в гостинице, ожидая подходящего места. Молчала, лапочка. Впрочем, и сейчас она тоже молчит, но вот этого-то шевеления страничками не было!..

Проснувшись, я поскорее умылась, оделась и сбежала из своей комнаты в комнату Марлен.

Она целый день перед походом в гости крутилась возле зеркала, поправляя локоны, поминутно выглядывала в окно и смотрела на часы — не пора ли идти. Но только когда Шанталь-де-нэж окутали прозрачные зимние сумерки, мы взяли корзину, в которой лежал пышный и румяный «Утопленник», и отправились в дом Дайаны Миттеран.

Я решила не наряжаться и пошла в гости в своей рабочей одежде — белой с кружевами блузке, бархатной чёрной жилетке и тёмно-синей укороченной юбке, из-под которой виднелись белые кружева и красные сапожки.

Не было необходимости дразнить жителей города, но другой обуви у меня не было. Ничего, красные сапоги — это не причина меня ненавидеть. Вот и Марлен не верит в ведьм в красных сапогах.

Можно было взять сани или даже карету, но мы с девочкой решили пройтись пешком. Вернее, это я предложила, а Марлен согласилась. Я расписала все прелести прогулки по свежему воздуху, и теперь мы неторопливо шли по заснеженным улицам, держась за руки и болтая, о чём в голову взбредёт.

Выбравшись за стены замка, Марлен стала заметно веселее и разговорчивее. Когда показался дом на площади — трёхэтажный, с фигурными флюгерами, девочка даже заскакала от радости. Я тоже улыбнулась, но чувствовала себя совсем не так беззаботно, как моя ученица.

Откуда у отца книга, которая понимает человеческий язык? Да, болтали, что все мельники — колдуны, но я не помнила ни одного странного случая, связанного с папой. Он всегда был весёлым, добродушным, но никогда не бормотал заклинания, не вызывал дождь и не заговаривал раны. Чушь какая-то…

— Пришли, пришли! — Марлен тянула меня за руку. — Звони в колокольчик!

Я изобразила улыбку и подёргала толстый шнурок над дверью.

Раздался мелодичный звон, потом быстрые шаги, и вот уже перед нами стоит важная служанка в белом переднике и кланяется, пропуская в дом. Марлен с гордостью предъявила пригласительный билет и сказала, указывая на меня:

— А это — моя учительница, барышня Ботэ. Она тоже приглашена.

Признаться, в этот момент я ожидала какой-нибудь гадости от Дайаны Миттеран. Например, она могла «забыть» предупредить прислугу, что я приду без приглашения, и меня развернут от порога.

Но служанка поклонилась и предложила забрать шубу Марлен и моё пальто, а потом проводила нас на второй этаж, где в просторной гостиной уютно горел камин, и человек двадцать девиц разных возрастов, комплекций и степени миловидности, сидели на креслицах, креслах, диванах и пуфиках, и просто на скамеечках, обитых бархатом.

Посреди этого девичьего цветника на высоком стуле с широкими подлокотниками, как королева на троне, восседала Дайана Миттеран. Её светло-серое платье с черными продольными полосками было оторочено тончайшими кружевами, а из-под подола выглядывал атласный башмачок — с кокетливыми розовыми бантиками и перламутровыми пуговками.

Изящно подперев голову, «королева» рассеянно слушала, как одна из девушек — рыженькая, веснушчатая — что-то рассказывала взахлёб, восторженно сияя глазами. Но при нашем с Марлен появлении, Дайана прервала девушку жестом и вскочила нам навстречу.

— Вот и вы, мои дорогие! — пропела она, расцеловав в щёки Марлен, а потом и меня. — Только вас-то мы и ждём!