Глава 19

Влад провел выходные бесцельно и бессмысленно. То есть, это были обычные выходные: с выездом на природу, пивом и девочками, но словно что-то щелкнуло в его голове. Словно какая-то Королева Кривых Зеркал разбила свое кривое зеркало, и крохотных осколок попал Владу в глаз. «Матрешки» казались тупыми, как пробки. Шашлыки — пресными. Пиво не брало. Приятели были своими. Нормальными. Но всё равно казалось, что выходные ушли впустую. В никуда. Бездарно. Что он вообще совершил в последнее время хорошего? Уверенно Дягиль мог назвать только одно дело: спас котенка. И помог его хозяйке. Возможно, она и сама бы справилась. Но, рассказывая у костра в лицах свою «некромантскую» историю, КотоФей испытывал за себя гордость. Настоящую. Это было… словно чувство из прошлого. Такое же чувство он испытывал, когда сумел поступить в вуз на «Коммерцию». И честно, без взяток и поблажек, его закончить. Пусть не с красным дипломом, но и не круглым троечником. То же чувство он испытал, когда его должность стала называться «Коммерческий директор». Когда говорил об этом матери — она очень гордилась сыном. Отец к тому времени давно спил печень и покоился на кладбище. Брат следовал по стопам отца. А «Владушка — солнышко в окошке», сделал невозможное. Выбился из «деревяшек» в «Люди». Наверное, тогда Влад и встречался в последний раз с этим щемящим чувством. Нет, ну, потом, по мелочи, после особо сложных контрактов, тяжелых клиентов, было что-то похожее. Когда самая большая мечта детства достигнута — куда стремиться дальше? Дягиль не разлюбил харлей, помилуй бог. Пожалуй, скорость, полотно дороги и свист ветра в ушах — было тем немногим, на что не распространялось действие гадкого осколка в глазу. С чего вдруг Влад так расплющило? То ли наступающая старость, то ли просыпающаяся совесть… Помимо горечи от глупости и несдержанности, на комдиректора накатывали волны сожаления о том, что из-за него неплохая, в сущности, девчонка, стала жертвой дурацкого спора. В таком морально нестойком состоянии КотоФей явился на понедельниковскую планерку.

Мишель пришел небритый, но трезвый и даже без намека на перегар. Костя отсвечивал свежеоттертым покерфейсом. И только Ген-директор сиял, как новый чайник, побуждая врезать ему в жбан.

— Кот, Новикова едет со мной на выставку в Сеул, — с победным видом сообщил Колчевский.

Если он ждал аплодисментов, то просчитался. Мишель, уткнувший с самого начала взгляд в кружку, лишь тихо хмыкнул. Усмешка искривила безразличное лицо Кости.

— А если я буду против? — спросил он.

— Костя, ты конечно будешь против, — согласился Ген-директор, — но кто-то же должен мне помочь с переводом и техническими деталями доклада.

— Я могу, — предложил КиберКот. — И с английским, и докладом, и с деталями.

— Увы, Костя, я бы и рад, но, боюсь, если ты на неделю бросишь своих кулибиных, они не то что проложить коммуникации забудут, они их даже не подведут, — Колчевский развел руками.

Подвиги «долбодятлов» всё еще аукались техдиректору.

— А если Кира не согласится? — продолжил он.

— Она уже согласилась, Костя, — с улыбкой отца, сообщающего сыну, что чудес на свете не бывает, ответил Гена. — Очень не хочется лишать тебя иллюзий, но мы с ней все выходные готовились. Отели обсуждали. Наряды выбирали. Обувь покупали… Сейчас она в отделе кадров, с приказом знакомится. В общем, она едет.

Владу сложно было судить, что чувствовал сейчас Зорин, под маской невозмутимости было не понять. Но сам Дягиль испытал разочарование. Такое, будто он снова ребенок, а взрослый дядя обозвал его «секретик» в песке бутылочной стекляшкой. Секретик чая оказался прост: нужно было класть больше заварки. Дорогой ресторан, шикарное колье, Ницца на выходные — и вопрос бы давно решился. А он-то, дурак, повез ее на харлее кататься!

— Правда, есть одна проблема — ее кошка, — продолжал Ген-директор. — Ты не согласишься, — он обратился к Косте, — за ней пару дней поухаживать? И, к слову, конечно, ты можешь отказаться. Но тогда я найду другой вариант, а ты лишишься возможности показать себя рыцарем на белом коне.

Костя хмыкнул еще раз, громче.

— Как я могу отказаться от такого заманчивого предложения, — сказал он с той же, словно приклеившейся к губам, кривой усмешкой.

Встал и вышел.

* * *

В воскресенье генеральный действительно прислал презенташку. Кира подправила английские подписи, немного — оформление, и по некоторым фотографиям скромно высказала свое имхошное «фи». В остальном выходной прошел тихо: в страданиях и рефлексиях.

Страдания в основном сводились к очередному раунду «любит — не любит» ли Шеф девушек. Ведь так «спасал» на квесте, что казалось — любит! Причем даже (как бы глупо и смешно это ни казалось в свете новых обстоятельств) вполне конкретную девушку… А выходит-то, он просто о ней как о подчиненной заботился? Берёг трудовой потенциал отдела?.. А может он не совсем… того… на Темную Сторону перешел? Может, он пока еще не определился, и Кире удастся вернуть его генофонд в копилку Отечества? Не то чтобы она прямо сразу рвалась его лично сохранять и преумножать во благо Родины. Но и больших возражений на этот счет не имела. Только страдания.

Рефлексиям подверглось явление гендиректора. Жаба была от Геннадия Николаевича в восторге неописуемом. На завтрак у Киры к традиционной овсяной кашей были самые настоящие бутерброды с самым настоящим ароматным сыром, после которого во рту оставалось приятное сливочное послевкусие. Это радовало. Не радовали прозрачные намеки на то, что Новикова Ген-директору нравилась. Это было странно. Поэтому Кира решила не обращать на них внимание. Мало ли, на какие уловки пойдет начальник, чтобы спаси свою командировку? Наверняка даже с учетом сверхурочных она обойдется фирме дешевле, чем полноценный внешний переводчик. А начальнику явно очень хочется поехать, если он стерпел демонстрацию ее убогих нарядов и даже помог подобрать, мать его, коктейльное платье. И вообще вился, аки Змей, словно Кира — Ева, а предмет сделки — не командировка в Сеул, а пресловутое яблоко. А ведь раньше так убедительно казался Крокодилом! Но Новикову так легко не проведешь. У нее Внутренняя Жаба — ого-го! А опыт самостийной Австралии убедительно доказал, что Жаба — самый страшный зверь. Уж всяко пострашней, чем какие-то там крокодилы и змеи.

Вечером от Колчевского пришло сообщение, чтобы Кира с утра зашла в отдел кадров, утрясти формальности по поездке. Она сразу, из дома, и зашла. Думала — подпишет, и всё, свободна. Не тут-то было. Выводок ехидн, — колючих, везде сующих свой длинный носик-клювик и лапки-грабли, — не отпускал ее полчаса как минимум, выясняя, что это будет за поездка, и чем там планирует заниматься Кира. Новиковой очень хотелось послать их австралийским бушем. Но она понимала: пошли их сейчас, завтра вся фирма будет знать интимные подробности ее несуществующих отношений со Змее-Крокодилом. Поэтому жалобно улыбалась и рассказывала, как ее прямо среди выходных бросили под колеса бизнес-процессам. Про сверхурочные и премию, конечно, говорить не стала. Теперь она даже была рада, что поощрение Колчевский скинул лично, а не через бухгалтерию. Ей и раньше-то было страшно мимо этого гадюшника пробегать. А если там узнают о сумме «подъемных», Кире и вовсе не жить. Да и сюда в следующий раз лучше заходить сразу за трудовой книжкой. Ответив на вопрос о размещении («Не знаю. Заказывалось в последний момент. Наверное, хостел какой-нибудь. *глаза в ужасе* Но это неважно. *благородная жертвенность* Главное, чтобы чистенько»), Кира сбежала. Жаба — самый страшный зверь. Особенно, когда они чужие, и их — целый отдел кадров.

Отдел встретил Новикову блюзовой композицией Эрика Клептона в исполнении Константина Зорина. Новикова не была знатоком музыки, но именно эта мелодия была ей знакома. На эту тему был музыкальный номер у самой красивой команды КВН — «Парапапарам». А что? Если кошке разрешалось смотреть на британскую королеву, кто запретит студентке педвуза пялиться на будущих дипломатов из МГИМО? «Бла-бла, — память услужливо подсказывала слова. — Тут деньги не причем. Бла-бла. Он просто любит Дагестан…».

— О, любительница дорам — парам-пам-пам явилась, — прервал Шеф музыку и стукнул по грифу.

В отделе мгновенно стало тихо, как в библиотеке. Все с невозмутимым (у начальника научились) видом грели уши на их разборке.

— Константин Сергеевич, только вы не начинайте, — попросила Кира. — Я еле от кадровиков отбилась.

— Не хотели посылать? — удивился КиберКот.

— Как же… Хотели, конечно. Но не туда.

Тут Кира глубоко вздохнула.

— Отбилась? — каким-то неправильным тоном спросил Костя. Словно вчера у него с «Женькой» не сложилось. И позавчера. И так весь последний месяц.

— Не-а, на хвосте привела, — начала злиться Кира. — Вы так говорите, будто я на коленях упрашивала меня туда отправить! На счет кошки, я так понимаю, Колчевский с вами не договорился? Так и знала… И с чего он про вас подумал?

— Отчего же? Договорился, — елейно произнес Шеф. — Он у нас знаете, какой убедительный?

— Знаю.

— Ничего вы, Кира Владимировна, не знаете, — начальник поднялся со стула, повесил на стену гитару и направился к себе в аквариум за барсеткой.

На выходе из кабинета он обернулся и с приклеено-радостно улыбкой пожелал:

— Счастливой поездки!

* * *

Новой работы перед уходом Шеф не дал. Так что Кира с чистой совестью, здоровой злостью и стаканом сцеженного яда занялась набором профессиональной лексики. Наушники решили проблему аудирования и взаимодействия с окружающим миром. Парни поглядывали на Новикову с любопытством, но наушники мешали им задать вопросы, чем защищали ее от неловких ответов. Тем более что на некоторые вопросы и у Киры ответов не было. Например, что это такое было и чем объяснить эту странную реакцию Кости на командировку. Сам туда собирался, а подчиненная дорогу ему перебежала? А теперь всё! Пошли все эти ехидны, гадюки, жабы и прочий зоопарк на каникулы! Кира едет отды… — то есть, работать в Сеул. И вовсе даже не хостес, как некоторые могли бы подумать о девушке, которая едет работать в Сеул. А если некоторые думают, что всё же хостес, то пусть идут вместе с зоопарком… на каникулы. Вот.

На обеде Новикова отбилась от коллег, сказав, что ей еще кое-что нужно подкупить перед поездкой. На самом деле, всё было проще. Но не рассказывать же мужикам, что теперь у нее дома есть еда. Много еды. Не поймут. Или в гости напросятся. Жаба этого не одобряла.

Так тихо и мирно прошел день. Вечером Кира еще раз проверила список того, что необходимо взять с собой, и приступила к сбору чемодана. На всякий случай захватила пачку прокладок. До «красных дней календаря» по графику оставалась еще неделя, но все эти перелеты… В дорогу она выбрала практичные джинсы, которые сейчас крутились в стиралке, с не менее практичной темной футболкой. Еще одну она положила поближе. На сменку — вдруг с ней случится приступ «свинки»? Туда же, в легкий рюкзачок, упал зонтик, боекомплект косметики, документы, бумажные платочки и влажные салфетки… Вроде всё?

Новикова оглядела комнату в поисках оставленного, проверила список на предмет не вычеркнутого… И в этот момент в дверь позвонили. Настойчиво.

Кира посмотрела в глазок. В подъезде был Мишель, печальный и небритый. Он стоял, уперевшись лбом в согнутую правую руку, а бедром — в стену. Картины «Снова двойка», «Возвращение блудного сына» и «Приплыли» в одном полотне талантливого, но малоизвестного художника Михаила Воронцова. Хотя «Приплыли» совсем не о том… Новикова открыла.

Арт-директор молчал.

— У меня что, на двери написано «Квартира открытых дверей. Заходи, кому не лень»? — спросила Кира.

Воронцов поднял на нее жалобный взгляд.

— В субботу Геннадий Николаевич, свет его, Колчевский, теперь, вот, вы… Мишель… — продолжила она, не торопясь впускать гостя.

— Гена — по делу, — возразил блондин с видом побитой болонки. — А у меня трагедия…

— А-а-а… — протянула Новикова, не двинувшись с места.

— А выпить не с кем, — закончил Воронцов, поднимая левую руку с жестяной баночкой легкого алкогольного коктейля.

— Я лично понимаю тех, с кем «нескем» вам выпить, — согласилась хозяйка квартиры «открытых дверей».

— Кира, ну, пожалуйста. Как внезапно выяснилось, мне не только выпить, но и выговориться-то не с кем… Он — очень легкий, я выпил-то всего глоток.

— Тебе больше и не надо, — сурово напомнила Кира.

Воронцов тяжело вздохнул, словно нищий, который простоял целый день впустую, и последний прохожий тоже послал его лесом.

— Коктейль я заберу, — сообщила девушка.

Мишель вынул из кармана пиджака еще одну, непочатую баночку. Ну, да. Как это по-русски: если по делу, то надо накрыть «поляну» пожрать. Если с трагедий — то выпить.

— У тебя час времени. И ты честно расскажешь мне историю букетика и меня на руке и акварели из гостевой спальни, — жестко поставила условия Новикова.

— Ты злая, — сказал Мишель. — Но добрая. Я согласен.

Кира открыла дверь шире. Помятый аполлон втек в прихожую и разулся.

— Где у нас по плану сеанс психоанализа? — поинтересовался блондин, оглядываясь.

Кирина жаба вынула из-за пазухи блокнотик и сделала пометку взять пару уроков бережливости у директоров фирмы. Один экономит на ней как на переводчике, другой — как на психоаналитике. С первого Новикова хоть командировку в Сеул получила. А со второго какой клок шерсти взять? Но ее настолько распирало любопытство, что жабе пришлось заткнуться.

— В комнату проходи. Рухнешь на кухне с табуретки лицом в пол, что я с тобой делать буду? Одна радость — кошке столько дармовой еды…

Мишель ухмыльнулся и отсалютовал банкой.

— Тогда я на кушетку, — нагло заявил он, быстро растянувшись на диване. — А что? Я читал. В Америке на приеме у психотерапевтов пациенты на кушетке лежат. Типа, чтобы расслаблялись лучше.

Потом огляделся вокруг, потянул руки к крокодилу, улыбаясь ему, как родному, и сунул игрушку под голову вместо подушки.

— Да ты и так не напрягаешься, Шель. Давай про свою трагедию и мой букетик-браслетик. Время тикает.

Блондин поерзал головой по крокодилу, устраиваясь поудобнее и затих. Потом лицо его расслабилось, избавившись от ребячливости.

— Давай я расскажу тебе одну сказочку, — он повернулся к Кире. Она придвинула кресло поближе. — Про мальчика… Ну, пусть, Мишу. Как ты понимаешь, все имена и события вымышлены, а совпадения случайны.

Новикова с серьезным видом кивнула и погрузилась в историю.

Жил-был мальчик Миша. Хотя, какой же он мальчик? К тому времени, когда началась эта сказка, он уже давно и основательно был не мальчик и считал себя настоящим мужчиной. К сожалению, на самом деле куда больше в нем было от щенка золотистого ретривера, столь же игривого, ласкового и незлобливого. Учеба на архитектора не доставляла ему неудобств. Во-первых, он неплохо разбирался в математике и от природы имел образное мышление десятого левела. Во-вторых, безумно любил рисовать. В-третьих, его обожали все, начиная сокурсницами, заканчивая пожилой матроной Софьей Гермогеновной, преподавательницей сопромата, что вот уже тридцать лет держала в страхе технические специальности университета. И даже преподаватели-мужчины испытывали к нему необъяснимую симпатию, хотя чисто сексуально они друг друга не привлекали. Такой вот странный феномен был этот Миша. Он учился в университете уже на третьем курсе, позади была «медиана», когда в расписании появился новый предмет — живопись. А вместе с ним — новая преподавательница. Пусть будет — Ирина. Ирина была невысокой, хрупкой девушкой в очках, со смешной косичкой, скрученной пучком на затылке. Её волосы постоянно выбивались из прически, и она их сдувала, чтобы не лезли в глаза. Она была немногим старше студентов — на четыре года, но казалась почти ровесницей. В ней не было ничего такого, что могло бы привлечь внимание ретривера Миши. Пока он как-то случайно не увидел ее акварели. Миша не любил акварель. Карандаш, пастель, масло — любил… Больше всего — карандаш. А акварель не любил и не понимал. А тут просто поразился, как это бывает потрясающе. Тогда впервые в его жизни появилось что-то такое, что ему не давалось. Миша пробовал. Честно пробовал. Но у него не выходило. Да, правильно. Да, красиво. Как картинка-раскраска. Но в его работах не хватало глубины. Какого-то внутреннего света, отчего рисунок становился полупрозрачным, словно утренний туман. И Миша попросил о помощи. Сначала Ирина отбивалась от него, как от надоедливой мухи. Позже он понял, что для его преподавательницы всё, что отрывало ее рисования, включая преподавание, было досадной повинностью. Бездарной тратой времени. Потом она, наверное, смирилась. Решила, что так будет проще. И пригласила Мишу к себе в студию, в которую превратила квартиру. Больше никогда в его жизни не было столько света и счастья. Акварель ему по-прежнему не давалась, но разве имело это тогда значение? Разве что-то имело значение, когда ты можешь ТВОРИТЬ? И когда можешь разделить свое творчество с близким по духу, таким же двинутом на рисовании человеком. Да ничто не имеет значение. Наверное, поэтому Миша не сразу понял, что преподавательница Ирина в какой-то момент перестала быть для него преподавательницей. Ее косичка, скрученная в пучок, уже не казалась смешной. Ему хотелось снять с нее очки, заправить за ухо выбившуюся прядь и поцеловать. Секс для Миши был… как дышать. Просто и естественно. Со всеми. Кроме Ирины. Это оказалось еще одним потрясением. Он застывал, когда она подходила со спины, чтобы поправить мазок, и ему казалось, что сейчас его мир взорвется, потому что кровь бьется в ушах, а в легких не хватает воздуха. Он мог, как дурак, часами стоять за мольбертом и наблюдать за ней, так и не продвинувшись. Он ждал, когда же она, наконец, позовет его. Рано или поздно, если стоять рядом и смотреть, любая девушка понимала намек и… А она ничего не видела. Ни его взгляда, ни шума крови у него в ушах, ни черноты в его голубых глазах. Будто смеясь над ним, она таскала его с собой на пленэры, в ее любимое место, где из реки по утрам выныривало утреннее солнце. Под стрекот кузнечиков, среди медового аромата голубых полевых цветов, она смотрела только на эти золотые лучи, ветер рассыпал по ее плечам каштановые кудряшки. А его словно не было. Когда закончилась сессия, Миша решил, что так дальше продолжаться не может. Как она может его не замечать? Ведь он — вот он. Рядом. Самый лучший в мире золотистый ретривер с кисточкой в руках и моторчиком под хвостом. Как-то вечером он выпил пару рюмочек вина для храбрости и пошел к Ирине в студию. Она открыла. Он помнил, как вошел. Как снял с нее очки. Заправил за ухо прядь волос — и поцеловал… Увы, эффект был совсем не тот, на который Миша рассчитывал. Ирина залепила ему пощечину, наговорила много нехороших слов, что-то кричала и даже плакала. Что именно, Миша не запомнил. То ли дело было в алкоголе, то ли в шоке. А потом Ирина открыла дверь и велела ему убираться и больше никогда — никогда! — не переступать порог ее дома. Следующее утро обрадовало Мишу головной болью и смутными воспоминаниями о вчерашних подвигах. Выбрав из заначки деньги с шарашки, что Миша делал для своего недавнего знакомого по дизайну интерьеров, герой двинул по цветочным магазинам в поисках того, что бы могло воплотить в себе его чувства. В одном из крупных магазинов Миша наткнулся на только что появившиеся на рынке, не заезженные фрезии, нежно-розовые, словно фарфоровые, с солнечным пятнышком на ноготке. Он забрал всё, что было, и пошел к Ирине. Она не открывала. Он звонил. Понимал, что ее нет дома, и всё равно звонил. Он ошибся. Через десять минут трезвона дверь распахнулась. Он протянул цветы.

— Хочешь, открою тебе тайну, почему в твоих акварелях нет глубины? — зло спросила Ира. — Потому что ты — пустышка. Не стоит искать глубины на мЕли..

И захлопнула дверь.

— Вот так вот закончилась моя сказка, Кира, — Шель словно выплыл на поверхность из своего прошлого.

— Она не права, — возразила Новикова. — Я видела твои фрезии на картине. В них… очень много глубины.

Воронцов хмыкнул.

— Да, Кира. После того, как Гена вывел меня из запоя, и я увидел, что нарисовал, я понял, что познал дао акварели. Только нах… зачем она мне нужна такой ценой. С тех пор я не рисовал. Словно выгорело. По работе — да. Для себя, для души — нет. Я же говорю, ты стала моей музой.

Кира сидела, всё еще оглушенная рассказом.

— Шель, я не поняла… Ты говорил, что не знал, сколько ей лет. В смысле, ты удивился, что она такая молодая…

— Конечно, я знал сколько ей. Но я ни разу не встречался с нею после того… случая. Она ушла из вуза. А возраст за тридцать женщины переживают по-разному, — с какой-то печальной улыбкой произнес Воронцов. — В общем, я был потрясен новой встречей.

— А букетиком-браслетиком ты хотел ей показать, что она потеряла? — догадалась Новикова.

— Почему ты такая умная? — Шель взял ладонь девушки и притянул к своим губам. Кира вырвала руку.

— Подожди. Как ты мог не знать, как она выглядит, если у тебя весь дом обвешан ее полотнами?

— Да легко, солонце моё, — он вновь поймал кисть Киры и легонько сжал двумя руками. — Для того чтобы купить картину, достаточно пообщаться с агентом. Знаешь… — он вновь на секунду прижал ладонь Новиковой к губам. — Я чувствовал злорадство от того, что она рисует эти картины для меня.

— Ты больной, Мишель! Ты понимаешь, насколько ты больной… ею?

— Кира, она меня… выбросила!

— Ой, ну, вот только не нужно этого, — замахала Кира руками. — «Выбросила!» Посмотри на себя. Долго ты провалялся… «выброшенный»? Небось, сразу же нашлись те, кто подобрал.

— Ты меня не любишь… — надул губки Мишель и потянул Киру на себя.

— Тебе не стыдно? — вырвалась Новикова. — Разве тебя можно не любить?

Мишеля, такого милого и родного, знакомого и открытого, просто нельзя не любить, поняла Кира. Поняла она, и к чему клонит этот… игривый ретривер.

— И тебе меня не жалко? — продолжать надувать губки бывший щеночек, а ныне — взрослый кобель.

— Жалко, конечно, — призналась Новикова. — Но я что, похожа на дуру?

— Нет, и на дуру ты не похожа. Одни достоинства, — согласился Мишель и мягко, но настойчиво притягивая.

— Тогда с чего я должна к тебе карабкаться на мой диван? — выворачиваясь из мягких, расслабляющих и цепких объятий.

— Потому что я так хочу.

Кира посмотрела в его голубые глаза и почувствовала, как пол уходит из-под ног. Забавно. Ведь где-то в душе она была даже не против. Это как упасть в мягкую перину, которая такая воздушная… Такая однозначная, в отличие от Влада-Котофея. Такая теплая, в отличие от Гены-КрокоЗмея. Такая понятная, в отличие от Шефа. И такая ЧУЖАЯ.

— Знаешь, Шель, — с очень серьезным видом проговорила Новикова. — Иногда судьба дает нам не то, что мы хотим. Иногда она дает нам то, что нужно.

Мишель рассмеялся, легко и заливисто.

— То-то ты выглядела такой счастливой, когда я к тебе завалился сегодня, — сказал белокурый поганец. — А это, оказывается, судьба тебе дала то, что тебе нужно.

— Почему нет? — задумалась Кира. — Тебе судьба дает свой урок. Мне — свой. По крайней мере, теперь я в любой ситуации научилась говорить твердое «нет».

— Что же мешало тебе научиться этому раньше? — в голубых глазах мелькала усмешка.

— Не знаю, — пожала плечами Кира, вспомнив школу и ПалИваныча, которые теперь казались призраками далекого прошлого. — Наверное, судьба дает нам то, что нам нужно снова и снова, пока у нас не наберется мужества заплатить за это полную стоимость.

Из взгляда Мишеля стерлось веселье. Он стал твердым и… трезвым. Блондин сел и в пару глотков он допил напиток из баночки.

— Не грузись. Это обычная газировка, — сказал он. — «Мужества заплатить за это полную стоимость», говоришь, — повторил он слова Киры. — Знаешь, ты, наверное, права. Нужно набраться мужества и заплатить.

Он поднялся с дивана и направился в прихожую.

— Ты хорошая девчонка, сестренка, — сказал Шель, проводя пальцем по щеке Киры каким-то очень теплым и свойским жестом. — Когда будешь расплачиваться за очередной подарок судьбы, хорошо подумай.

Он ткнул пальцем в лоб, чмокнул Киру в щеку и ушел, оставив после себя больше вопросов, чем ответов.