Глава 17

Настя Я иду по гулким, безжизненным коридорам «Семигорья», и каждый мой шаг эхом отзывается в оглушительной тишине. За спиной, на расстоянии нескольких метров, следует он. Его шаги тяжелее, увереннее, но сегодня в них нет привычной властности. Макаров-младший просто идет следом, и от этого простого факта по моей спине пробегает холодок странного, извращенного триумфа. Я веду, он следует. Как будто я держу в руках невидимый поводок, намотанный на его горло. Это унизительно, неправильно и… почему-то неизбежно. Кухня встречает нас могильным холодом нержавеющей стали и едким запахом моющих средств. Аварийное освещение бросает длинные, искаженные тени, превращая знакомое пространство в декорации к фильму ужасов. В этом призрачном свете мы выглядим как два фантома, застрявшие между мирами. Он кажется воплощением собственного высокомерия, а я становлюсь живым напоминанием о своём прошлом. – И что теперь? – его голос, лишенный привычной властности, звучит в этой звенящей тишине почти неуверенно. Он растерянно оглядывается, словно попал на другую планету. И в каком-то смысле так и есть. Это мое закулисье, моя территория, где кипит настоящая жизнь, в то время как его мир состоит из парадных залов и панорамных окон. Не поворачиваясь, молча открываю один из огромных промышленных холодильников. Волна холодного воздуха овевает лицо, принося с собой запахи свежей зелени, терпкого сыра и копченого мяса. Идеальный порядок внутри напоминает рай перфекциониста, где контейнеры с заготовками аккуратно подписаны и расставлены по полкам. Мир, в котором я ориентируюсь с закрытыми глазами. – Теперь, босс, вы увидите, как выживают простые смертные, когда повара уходят домой, – отвечаю, и сарказм в моем голосе становится единственным оружием против странной уязвимости этого момента. Достаю контейнер с остатками вчерашнего ростбифа, головку сыра, несколько налитых соком помидоров и багет, который явно пережил свой лучший день. Выкладываю нашу скудную добычу на холодный стальной стол. – Ножи там, – киваю в сторону магнитной ленты на стене, где зловеще поблескивают лезвия. – Тарелки в шкафу над мойкой. Не думаю, что вам нужна подробная инструкция по выживанию в дикой природе кухни. Сергей замирает на долю секунды, и я вижу, как в нем борется привычка повелевать с необходимостью подчиниться обстоятельствам. К моему удивлению, он молча подходит и снимает с ленты тяжелый поварской нож. Его движения лишены привычной грации, но полны упрямого сосредоточения. Он выглядит как ребенок, которому впервые дали в руки опасную игрушку. Включаю фонарик на телефоне, ставлю его на полку. Единственный луч света выхватывает из полумрака нашу импровизированную сцену. Он начинает резать мясо. Неумело, слишком толстыми, рваными кусками. Я беру другой нож и принимаюсь за хлеб и овощи. Несколько минут мы работаем в полной, почти уютной тишине, нарушаемой лишь ритмичным стуком ножей о разделочные доски. В этом молчании мы перестаем быть врагами, начальником и подчиненной. Мы просто два голодных человека, застрявшие посреди ночи в пустом ресторане. – Ты всегда так? – вдруг спрашивает он, не поднимая головы от своего занятия. Вопрос застает меня врасплох. – Что вы имеете в виду под «так»? – уточняю, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Раскладываю алые ломтики помидоров на тарелке. – Вот так, – он неопределенно машет ножом, будто пытаясь обрисовать в воздухе мою сущность. – Превращаешь любую ситуацию в поле боя. Всегда начеку. Готова к атаке. Будто ждешь удара в спину. На губах сама собой появляется горькая, кривая улыбка. – Некоторые из нас не могут позволить себе расслабиться, Сергей Константинович. Не у всех есть папа, который построит для них крепость с охраной и панорамными окнами. Некоторым приходится строить крепость внутри себя. Возводить стены из колючей проволоки и битого стекла. Он замолкает. Стук его ножа прекращается. Поднимаю голову и встречаюсь с его взглядом. В полумраке его глаза кажутся почти черными, и в их глубине плещется что-то незнакомое. Не злость, не высокомерие… понимание? Нет. Бред. Мы садимся прямо за этот стальной и холодный стол. Едим при свете экрана телефона. Слегка зачерствевший хлеб, ароматный сыр и холодное мясо кажутся божественно вкусными. Может, потому что голод – лучший повар. А может, потому что это наша общая еда, добытая вместе в этом странном ночном приключении. Макаров-младший ест молча, с жадностью, которая совершенно не вяжется с его образом избалованного мажора. Я искоса наблюдаю за ним. За тем, как движутся желваки на его скулах. Как он откусывает яблоко с оглушительным хрустом, который эхом разносится по пустой кухне. В нем проступает какая-то первобытная дикость, которую он тщательно прячет за дорогими вещами и напускным цинизмом. И эта дикость пугает и притягивает одновременно. – А ты… – он снова нарушает тишину, не глядя на меня. Вертит в руках яблочный огрызок. – Ты не похожа на других. – Спасибо за столь оригинальный комплимент, – отвечаю с сарказмом, который уже стал моей второй кожей. – Постараюсь соответствовать вашим высоким ожиданиям. – Нет, я не шучу, – он резко поворачивает голову, и его взгляд становится пронзительным, заставляя меня внутренне сжаться. – Все эти девчонки… они смотрят на меня так, будто я кошелек на ножках или билет в райскую жизнь. А ты… ты смотришь на меня так, будто я пустое место. Грязь, прилипшая к подошве твоего ботинка. Кровь приливает к щекам горячей волной. Конечно, он заметил. – Может быть, потому что я пришла сюда работать, а не искать спонсора? – парирую, вкладывая в голос как можно больше яда. – Может быть, – соглашается он неожиданно легко. Эта легкость настораживает. – А может, потому что у тебя есть кто-то получше. Он смотрит на меня в упор, не мигая. Глеб? Или он снова про своего отца? Ревность? Не может быть. Это просто очередная манипуляция. Игра, чтобы выбить меня из колеи. – Моя личная жизнь, – чеканю каждое слово, – как я уже имела честь вам сообщить, вас не касается. Сергей криво улыбается, но в этой улыбке нет ни капли веселья. Только холодный расчет. – Все, что касается моего ассистента, касается и меня. Мы ведь теперь одна команда, не так ли? Перемирие окончено. Мы снова на поле боя. – Кстати, – он откидывается на спинку стула, скрещивая руки на груди. Его поза расслабленная, но напряжение в воздухе снова сгущается до ощутимой плотности. – Мы с тобой случайно не учились в одном лицее? Мир останавливается. Кусок хлеба, который я только что собиралась съесть, превращается в цементный комок в моем горле. Сердце делает оглушительный кульбит и замирает, пропуская удар. Паника ледяными щупальцами сжимает внутренности. Он вспомнил? Узнал? Вся моя броня, вся моя новая личность, которую я выстраивала три года, трещит по швам, готовая рассыпаться в пыль от одного его слова. Заставляю себя сделать глоток воды из бутылки. Рука дрожит так сильно, что пластик ходит ходуном. – Нет, – слова выходят из меня глухо и чужеродно, будто принадлежат кому-то другому. – Что вы. Я училась в самой обычной школе на другом конце города. С чего вы взяли? Он долго и изучающе смотрит на меня. Его взгляд пытается проникнуть под кожу, вскрыть мою ложь. Каждая секунда этого молчания растягивается в пытку. Я не дышу. Просто жду приговора, моля всех богов, чтобы он поверил. Макаров-младший щурится, наклоняет голову, будто пытается рассмотреть меня под другим углом. В его глазах мелькает тень подозрения, от которой у меня холодеет в груди. – Просто… какая-то знакомая черта в твоем взгляде, – произносит он медленно, растягивая слова. – Будто я его уже где-то видел. А потом он зевает. Широко, по-мальчишески, прикрывая рот тыльной стороной ладони. Усталость, накопленная за этот безумный день, наконец-то берет свое. – Ладно, проехали, – он пожимает плечами, и напряжение отпускает меня так резко, что на мгновение темнеет в глазах. – Наверное, показалось. Делаю судорожный вдох, вдыхая пьянящий воздух свободы. Но когда я смотрю на него, на его уставшее лицо, темные круги под глазами и разбитую руку, которую он машинально потирает, внутри шевелится странное, незнакомое чувство. Он не поверил. Я уверена в этом. Он просто отложил этот вопрос на потом. И осознание этого пугает гораздо сильнее, чем если бы он разоблачил меня прямо сейчас. Мы убираем за собой в молчании. Наши движения становятся слаженными, почти синхронными, будто мы делали это уже сотню раз. Он моет тарелки, я вытираю стол. В этом простом бытовом действии проскальзывает неправильная, интимная до дрожи нота. Мы напоминаем два враждующих государства, которые случайно оказались на одной нейтральной территории и вынуждены соблюдать перемирие. Но я знаю, что как только мы выйдем отсюда, война возобновится с новой силой. – Поехали, – бросает он, вытирая руки бумажным полотенцем. – Отвезу тебя. – Не нужно, я вызову такси, – автоматически отвечаю. Последнее, чего я хочу – это оказаться запертой с ним в тесном пространстве его машины. – Новикова, – в его голосе звенят стальные нотки, не терпящие возражений. – Сейчас глубокая ночь. Ты поедешь со мной. Считай это приказом.